Эхо Немезиды

Она кивнула, доставая из карманов своего строгого жакета несколько чистых носовых платков. Она действовала с аккуратностью, которая выдавала в ней настоящего профессионала. Алексиос Ксенос наблюдал за её точными, уверенными движениями. Она была полностью поглощена процессом, и в этот момент в ней не было ничего женственного в привычном понимании этого слова. Была лишь функция, интеллект, воля. И это завораживало и пугало его одновременно.

Втроём, общими усилиями, они подняли тяжёлое, обмякшее тело Анакса. Нести его вверх по скользким ступеням в темноте было настоящим испытанием. Когда они, наконец, вышли на свет террасы, неся свою страшную ношу, хор плакальщиков замолчал. Они смотрели на нас, на тело, и в их глазах был первобытный страх. Миф рухнул. Божественное возмездие обернулось банальным убийством. А значит, убийца был одним из них.

Они положили тело на большой дубовый стол в библиотеке, накрыв его простынёй, которую принесла безмолвная, как тень, Елена. И только тогда Алексиос заметил её. Она не плакала, не кричала. Она просто стояла, сжав руки, и смотрела на покрытую простынёй фигуру. Её лицо, обычно лишённое всякого выражения, было маской сдержанной, глубокой скорби. Это была не скорбь родственницы, потерявшей эксцентричного главу семьи. Это было что-то гораздо более личное.

И этот образ – тихая женщина в тёмном платье, полная скрытой, невысказанной боли – неожиданно пронзил его. Он разбудил другое воспоминание, такое же тихое и болезненное. День, когда исчезла его мать. Не было ни криков, ни ссор. Просто однажды утром её комната оказалась пуста. На кровати лежало её единственное нарядное платье – простое, из светлого ситца, которое она надевала по праздникам. Она ушла, не взяв с собой ничего, кроме тайны. Отец тогда сказал, что она уехала. Но он, семилетний мальчик, почувствовал в его словах ложь. Она не уехала. Она исчезла. И её исчезновение было таким же тихим и окончательным, как скорбь этой женщины. Глядя на экономку, он впервые за много лет снова почувствовал то детское ощущение предательства, смешанное с мучительным любопытством. Женщины уходят беззвучно, оставляя за собой неразрешимые загадки. И Елена, я был уверен, хранила свою.

– Теперь, когда тело здесь, – вновь заговорил барон, возвращая Алексиоса в реальность, – я настаиваю на порядке. До прибытия полиции никто не покидает эту виллу. Никто. Я запру главные ворота. Мы все – под подозрением.

Он был прав. Вилла превратилась в театр, где все были заперты, и одновременно в тюрьму.

Алексиос подошёл к столу в центре библиотеки. Марина аккуратно положила на него завёрнутый в платки окровавленный камень. Все взгляды были прикованы к этому свёртку.

– Отец Пантелеимон говорит о каре богов, – начал он, мой голос звучал спокойно и ровно в наступившей тишине. – Но боги, если и наносят удары, то не пользуются обломками фризов. Антонис Анакс был убит. Убит кем-то из присутствующих. Кто-то из вас последовал за ним к руинам или поджидал его там. Кто-то воспользовался его театральным представлением, чтобы нанести удар из тени.

Он обвёл взглядом их лица.

– Николаос, вы больше всех выигрываете от смерти дяди. Его коллекция теперь ваша.

– Это чудовищно! Я бы никогда… – залепетал он, бледнея ещё сильнее.

– Константин и Феодора, вы боялись, что он лишит вас наследства. Теперь этот страх исчез.

– Мы… мы были на террасе! Все видели! – воскликнул Константин.

– Не всё время, – возразил профессор. – После сцены у храма все разошлись по комнатам. У каждого был час или два, чтобы незаметно выскользнуть из дома.

– Марина, – он повернулся к ней, – вы считали его дилетантом, который губит бесценные артефакты. Может, вы решили, что спасти наследие Греции важнее, чем жизнь одного зарвавшегося старика?

Она сверкнула глазами:

– Это моя работа, господин Алексиос. Разбираться в камнях. А ваша, как я погляжу, – в мифах. Не боитесь спутать их с реальностью?

Ее укол был точен. Она видела его одержимость. И ей, кажется, это нравилось.

– Барон, – Алексиос проигнорировал её укол, – вам нужна была эта земля. Анакс стоял у вас на пути. Немец лишь усмехнулся.

– У меня достаточно денег, чтобы купить половину этого острова, не прибегая к таким грубым методам.

Алексиос сделал паузу.

– Елена. Вы были его родственницей. И экономкой. Вы знали его привычки, его расписание. Вы знали этот дом и эти руины лучше всех.

Она вздрогнула, услышав своё имя, но ничего не ответила, лишь ниже опустила голову.

– И даже вы, отец Пантелеимон. Вы видели в нём богохульника, еретика. Возможно, вы решили взять на себя роль божественного правосудия?

Священник перекрестился:

– Да убережёт меня Господь от греха убийства!

Алексиос вернулся к столу и положил руку на блокнот в кармане.

– Итак, вот наша драма. Один убитый. Семеро подозреваемых. Все заперты на изолированной вилле во время шторма. У каждого есть мотив, облечённый в красивые слова: наука, наследство, бизнес, семейные счёты, даже вера. Убийца создал миф о проклятии, чтобы скрыть вполне земное преступление. Но я коллекционирую мифы не для того, чтобы им верить. Я их препарирую. И я препарирую этот. Расследование началось.

Глава 5. Семь масок, семь мотивов

Шторм не прекращался, и утро снаружи было по‑обманчивому свежим: дождь вымывал воздух, ветер нес соленую прохладу. Но внутри виллы воздух был спертым, как в запечатанном склепе. Все собрались за завтраком, но никто не ел. Семь масок, семь теней за одним столом. Барон фон Хартман методично размешивал сахар в чашке; звук ложечки, стучавшей о фарфор, был единственным звуком в этой гнетущей тишине. Николаос прятал лицо в ладонях. Феодора жалась к мужу. Отец Пантелеимон беззвучно шевелил губами. И была Марина.

Она сидела прямо, в ее позе читался вызов. Она не изображала ни скорби, ни страха. Она наблюдала. Их взгляды встретились. В ее глазах Алексиос увидел холодный блеск аналитического ума, готового к работе. И он понял, что в этом театре у него есть единственный союзник, которому, впрочем, он не мог доверять.

– Я хотел бы еще раз осмотреть место преступления, – произнес он, нарушая молчание. – При свете дня. Госпожа Софоклис, ваш профессиональный взгляд был бы неоценим.

Марина молча кивнула.

Руины при свете дня уже не казались зловещими. Дождь смыл с камней пыль, но не смог смыть кровь. Темно-бурое пятно на алтаре казалось вечным клеймом.

– Ночью мы искали то, что было добавлено на сцену, – сказала Марина, присев на корточки. – А нужно искать то, что было нарушено.

Она указала на землю у основания постамента. Помимо смазанных следов, которые они видели ночью, теперь был четко виден небольшой, но ясный отпечаток. Это был не след тяжелого мужского ботинка или изящной женской туфельки. Это был отпечаток практичной обуви с рифленой подошвой. Рабочей обуви.

– Елена, – произнес Алексиос. – Или отец Пантелеимон.

– Или садовник, – добавила Марина, не поднимая головы. – Но он живет в деревне и вчера уехал еще до ужина.

Она продолжила осмотр, а он не мог отделаться от образа Елены. Ее подлинная боль делала ее самой вероятной и одновременно самой невероятной подозреваемой.

– Здесь, – позвала Марина. Она стояла у другой стороны алтаря, вглядываясь в траву. Осторожно, кончиками пальцев, она извлекла что-то маленькое и темное. Костяную пуговицу. Но самое главное – нитка, которой она была пришита, не оборвалась. Пуговица была срезана. Аккуратно, острым лезвием.

– Ритуал, – пробормотал Алексиос. – Это не случайность. Это послание. В древних культах проклятий жрец часто забирал часть одежды жертвы, чтобы «привязать» ее душу.

– Или убийца – просто очень аккуратный человек, который не хотел оставлять улик, – парировала Марина, но он видел в ее глазах интерес. Его одержимость начинала ее заражать.

Оставалось осмотреть кабинет. Святая святых. Дверь была заперта.

– Ключ был только у Анакса, – сообщила Елена.

– Значит, придется вскрывать, – без тени сомнения заявил барон, и через минуту несколькими точными ударами кочерги выбил замок.

Кабинет был разгромлен. Но их внимание привлек письменный стол. Один из ящиков был заперт на отдельный маленький ключ. На этот раз барон действовал аккуратнее. Взяв нож для бумаг, он вскрыл ящик. Внутри, поверх бумаг, лежал запечатанный сургучом конверт. «Моя последняя воля и завещание. Вскрыть только после моей смерти».

Все переглянулись. Барон протянул конверт Алексиосу.

– Читайте, Алексиос. Вы наш летописец.

Он сломал печать. Внутри был один лист, исписанный уверенным почерком Анакса. Он начал читать вслух. После язвительного предисловия о ничтожестве своих родственников, шел главный пункт.