Влюбился в дочь босса

— Проводите.

Она развернулась и пошла к лифтам. Он поставил стаканчики на чей-то стол — забыл про кофе, забыл про всё — и двинулся за ней.

В лифте они были одни.

Катя нажала кнопку четырнадцатого этажа, но когда двери закрылись, она нажала другую — стоп. Лифт мягко замер.

— Что вы делаете? — спросил он, и она услышала в его голосе тревогу, пополам с чем-то ещё. Любопытство? Надежда?

— Выигрываю нам четыре минуты, — ответила она и повернулась к нему лицом. — Меня зовут Катя.

— Я знаю, — сказал он. — То есть... все знают.

— А вас?

— Алекс. Алекс... Брукс. — Легчайшая запинка перед фамилией. Что-то утаил, подумала она.

— Алекс, — повторила она, словно пробуя имя на вкус. — Алекс. Красиво.

Он ничего не ответил. Стоял и смотрел на неё. Она на него. Воздух между ними накалился, как в печке. Катя вдруг остро осознала, какая она маленькая рядом с ним, какой он тёплый даже на расстоянии полуметра, как быстро он дышит — почти так же быстро, как она.

— Я вас запомнила, — сказала она тихо. — С той встречи. Вы говорили про Кафку. Я потом подумала: в этом офисе наверняка никто, кроме вас, не читал Кафку.

— Вы тоже подумали? — спросил он, и в его глазах что-то блеснуло. — Правда? Я думал, мне показалось. Что вы просто... вежливость.

— Я не очень вежливая, — она усмехнулась. — Спросите у моего отца.

Он улыбнулся. Открыто, почти счастливо, и от этой улыбки у Кати защемило сердце. У него была улыбка человека, который давно не получал ничего хорошего, а тут вдруг — подарок.

— Мне нужно идти, — сказала она. — Мой охранник скоро начнёт ломать двери. Но я... я хочу вас увидеть. Снова. Не здесь. Не так.

— Это невозможно, — сказал он, но голос его прозвучал не убеждённо, а скорее испуганно. — Вы дочь Кейна. Я...

— Вы — тот, кто говорит со мной так, будто я живой человек, — перебила она. — Вы даже не представляете, насколько это редкая вещь в моём мире.

Она полезла в сумочку — крошечный «Эрме», подарок Марка, который она ненавидела — и вытащила салфетку. Бумажную, из кофейни, которую посетила утром. На ней она заранее, ещё дома, написала свой личный номер. Не основной. Потайной. Тот самый, о котором не знали ни отец, ни Томас, ни даже жених.

Она вложила салфетку ему в ладонь. Пальцы соприкоснулись. Искра. Самая настоящая, физическая, электрическая.

— Позвоните мне, — прошептала она. — Сегодня вечером. Если хотите.

— Если хочу... — повторил он, глядя на салфетку так, будто это был не клочок бумаги, а граната с выдернутой чекой.

— До свидания, Алекс.

Она нажала кнопку. Лифт дёрнулся и поехал на четырнадцатый. Двери открылись. Она вышла, не оборачиваясь, на негнущихся ногах, чувствуя его взгляд спиной.

Алекс

Он стоял в лифте ещё целую минуту после того, как двери закрылись за ней.

Салфетка в руке была тёплой от её пальцев. На ней аккуратным, почти детским почерком было написано: «Катя» и номер телефона. Без фамилии. Просто «Катя», как будто они сто лет знакомы и фамилии им не нужны.

Двери лифта начали закрываться, разъезжаться, снова закрываться. Алекс не двигался. Он смотрел на салфетку и чувствовал, как земля уходит из-под ног.

В тайную жизнь. В запретную. В смертельно опасную.Она дала ему номер. Она, дочь Евгения Кейна, невеста Марка Волохова, принцесса за стеклом, сама, своими руками, вложила ему в ладонь приглашение в свою жизнь.

«Позвоните мне. Сегодня вечером. Если хотите».

Он хотел. Господи, как он хотел. Он хотел этого так сильно, что внутри всё дрожало. Но он также понимал — ясным, холодным, аналитическим умом, который никуда не делся даже сейчас, — что этот клочок бумаги был не просто номером телефона. Это был билет в ад. Её отец сотрёт его в порошок, если узнает. Её жених, чьи связи простирались от ФБР до русской мафии, сотрёт его дважды. От него даже мокрого места не останется.

Он, Алекс Брукс, бывший Лёша Соколов из московской окраины, сирота, нищеброд, офисный мальчик для битья, должен позвонить дочери одного из самых могущественных людей континента? Тайно? Чтобы что?

Он закрыл глаза и увидел её.

Не дочь Кейна. Не принцессу. Просто девушку с серыми глазами и смехом, похожим на перезвон хрусталя. Девушку, которая прочитала Кафку и запомнила шутку про лабиринт. Девушку, которая сказала: «Вы говорите со мной так, будто я живой человек».

Он открыл глаза. Аккуратно, словно музейный экспонат, сложил салфетку и убрал её во внутренний карман пиджака. Туда, где обычно носят платок. Ближе к сердцу.

Затем он нажал кнопку десятого этажа и поехал обратно в ад, из которого только что получил единственный выход.

Вечером того же дня Алекс сидел в своей студии — коробке три на четыре метра с видом на кирпичную стену соседнего здания — и вертел в пальцах телефон.

Салфетка лежала перед ним на столе, развёрнутая, разглаженная. Номер был набран в телефоне, но кнопка вызова оставалась нетронутой.

Он думал о том, что жизнь его только-только наладилась — хоть какая-то стабильность, хоть какие-то деньги, и вот он готов всё это пустить под откос ради девушки, с которой говорил два раза в жизни.Он думал о том, что у него нет шансов. Он думал о том, что она — замуж через три недели. Слияние капиталов, сделка века. Он думал о том, что отец её, если узнает, уничтожит его карьеру, его будущее, а может, и не только их.

А потом он подумал о том, как она стояла в лифте и смотрела на него, и в глазах её было столько надежды — осторожной, хрупкой, как весенний лёд.

И нажал кнопку вызова.

Гудок. Ещё гудок. Ещё.

— Алло? — её голос был тихим, почти шёпотом. Видимо, пряталась. Видимо, не могла говорить громко.

— Это Алекс, — сказал он. — Из лифта. С Кафкой.

Молчание. А потом — смех, тот самый, хрустальный, рассыпчатый, который он так боялся никогда не услышать снова.

— Я знаю, кто вы, — сказала она. — Я ждала.

— Простите, что долго, — сказал он, хотя прошло всего четыре часа с их встречи.

— Ничего. Вы позвонили. Это главное.

Он замолчал. Она тоже. Тишина в трубке была не неловкой — она была наполненной, как воздух перед грозой.

— Что мы делаем, Катя? — спросил он наконец.

— Мы, — ответила она медленно, — будем разбираться по мере поступления. Вы не против?

— Я не против, — сказал он и вдруг понял, что говорит чистую правду. — Я совсем не против.

Они проговорили час. Осторожно, полунамёками, смеясь над общими шутками и замирая над общими паузами. Она рассказала ему, что ненавидит кольцо от Марка и ни разу его не надела. Он рассказал ей, что родился в Москве и до сих пор думает по-русски, когда злится. Она сказала, что хочет его увидеть. Он сказал, что это опасно. Она сказала: «Я знаю».

Она всегда говорила «я знаю», когда речь шла об опасности.

Потом она положила трубку, потому что в коридоре послышались шаги, и Алекс остался сидеть в темноте, сжимая телефон в руке и глядя в потолок.

Салфетка всё ещё лежала на столе. Теперь она была не приговором. Она была ключом.

От чего — он пока не знал. Но чувствовал: прежняя жизнь кончилась сегодня в лифте на двенадцатом этаже. И началась другая. Страшная. Запретная. И безумно манящая.

За окном снова шёл дождь. Алекс встал, подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу. В отражении увидел себя: улыбающегося, потерянного, перепуганного и счастливого одновременно.

Он, сам того не желая, ввязался в игру, ставка в которой — всё.

Но когда внутри тебя бьётся сердце, которое ещё вчера едва теплилось, ставки уже не кажутся такими большими.

Он отошёл от окна, разделся и лёг в постель, зная, что не уснёт. Салфетку он положил под подушку. Ближе к голове. Ближе к мыслям о ней.

До их следующей встречи оставалось два дня. Они ещё не знали, как и где. Но оба уже знали, что она будет.

Потому что когда два человека чувствуют одно и то же, расстояние — это просто цифры.

Даже если это расстояние — пропасть между нищим аналитиком