Тёмная любовь. Поезд ушёл

Он пошёл в душ. Она осталась сидеть на кровати. Смотрела на футболку. Потом встала, взяла её. Поднесла к лицу. Вдохнула. Запах был сильный. Уверенный. Он не пытался скрыть его. Не пытался замести следы. Как будто ему было всё равно. Как будто он знал, что она ничего не скажет. Как будто он знал, что она будет молчать.

Она бросила футболку обратно на стул. Пошла на кухню. Налила воды. Выпила. Посмотрела в окно. Утро было серое, туманное. Люди шли на работу. Машины ехали. Всё как всегда. Мир не изменился. Только она изменилась. Или не она, а что-то внутри неё. Что-то треснуло. Медленно, почти неслышно. Но треснуло.

Она прошла в ванную. Посмотрела в зеркало. Оттуда смотрела незнакомая женщина. Уставшая, бледная, с тёмными кругами под глазами. Волосы растрёпаны, губы сухие. Она смотрела на себя и не узнавала. Кто это? Что это за женщина? Где та Настя, которая смеялась, которая любила, которая верила? Она исчезла. Растворилась. Осталась только эта. Пустая. Уставшая. Молчаливая.

Она провела пальцами по лицу. По щекам, по лбу, по губам. Как будто пыталась вспомнить, кто она. Как будто пыталась вернуть себя. Но не могла. Руки опустились. Она смотрела на себя и чувствовала только одно: усталость. Бесконечную, глубокую, как колодец. Она устала притворяться. Устала ждать. Устала молчать. Устала любить того, кто её не любит.

Из душа вышел Матвей. Мокрый, в полотенце на бёдрах. Он подошёл сзади, обнял её. Посмотрел в зеркало. На неё. На себя. Улыбнулся.

— Ты красивая.

Она посмотрела на него в зеркале. На его улыбку, на его глаза. И ничего не почувствовала. Ничего. Пустота. Только запах. Тот самый. Сладкий, цветочный. Чужой.

— Спасибо, — сказала она.

Он поцеловал её в плечо и вышел. Она осталась стоять перед зеркалом. Смотрела на себя. Долго. Минуту. Две. Три. Потом отвернулась. Взяла его футболку. Пошла в ванную комнату, где стояла стиральная машина. Загрузила. Насыпала порошок. Включила. Машина загудела. Запах начал исчезать. Стираться. Уходить. Как будто ничего не было.

Она вернулась на кухню. Сварила кофе. Налила ему. Себе. Села за стол. Он пришёл, сел напротив. Взял чашку. Сделал глоток.

— Вкусно.

Она кивнула. Смотрела на него. На его руки, на его губы, на его глаза. И думала: «Кто ты? Я тебя не знаю. Я тебя никогда не знала». Но вслух сказала другое.

— Тебе добавки?

— Давай.

Она встала, налила ещё кофе. Поставила перед ним. Села. Продолжила смотреть. Он пил кофе и листал телефон. Что-то смотрел, что-то читал. Улыбался. Может, сообщения. Может, новости. Она не знала. Не спрашивала. Просто сидела и смотрела. И чувствовала, как что-то внутри трескается. Медленно, кирпичик за кирпичиком. Но трескается.

Она не знала, что будет дальше. Не знала, сколько ещё сможет молчать. Не знала, сколько ещё выдержит. Но сейчас она сидела напротив мужа, пила кофе и улыбалась. Как всегда. Как будто ничего не было.

А вечером, когда он ушёл, она достала из кармана куртки волос. Посмотрела на него. Светлый, длинный, чужой. Положила обратно. Не выбросила. Потому что это было доказательство. Доказательство того, что она не сумасшедшая. Доказательство того, что всё это правда. Доказательство того, что она ещё жива. Пока ещё жива.

Первая ссора

Утро началось с будильника. Точнее, с просьбы.

Матвей стоял в дверях спальни, одной рукой застёгивая ремень, другой держась за косяк. Волосы ещё влажные после душа, на щеке след от подушки. Он смотрел на Настю, которая сидела на кровати, поджав ноги, и листала книгу. Она не читала. Просто смотрела на буквы, которые не складывались в слова. Уже неделю она не могла читать. Глаза двигались по строчкам, а мозг отказывался понимать. Она переворачивала страницы, кивала сама себе, делала вид, что увлечена. Но на самом деле она просто ждала. Ждала, когда он уйдёт. Ждала, когда останется одна. Ждала, когда можно будет перестать улыбаться.

— Настюш, поставь будильник на семь. Телефон на тумбочке.

Она подняла голову. Он улыбнулся. Обычной улыбкой, той самой, которую она любила. Той, которая когда-то заставила её влюбиться. Той, которая сейчас не значила ничего. Или значила что-то другое. Она не могла понять.

— Хорошо.

Он ушёл на кухню. Она слышала, как он открыл холодильник, как налил сок, как включил телевизор. Утренние новости. Диктор говорил про погоду, про пробки, про что-то ещё. Матвей слушал. Или делал вид. Он всегда включал новости, даже если не смотрел. Говорил, что нужен фон. Настя не спорила. Она вообще редко спорила. Просто брала телефон с тумбочки и делала то, что он просил.

Телефон был тёплый. Он всегда был тёплый, потому что Матвей держал его в кармане джинсов. Она взяла его, нажала на кнопку. Экран загорелся. Обои — их совместное фото, сделанное два года назад в Сочи. Она в лёгком платье, он в белой рубашке. Смеются. Счастливые. Она смотрела на это фото секунду. Две. Потом провела пальцем вверх, чтобы открыть меню. И замерла.

Уведомление.

Одно. Маленькое, серое, в самом верху экрана. Она не хотела читать. Не собиралась. Просто хотела поставить будильник. Но глаза уже схватили текст. Раньше, чем она успела подумать. Раньше, чем успела отвести взгляд.

«Скучаю. Когда увидимся?»

Контакт был без имени. Просто номер. Настя смотрела на эти слова. Пять слов. Восемь букв. Одно сообщение. Оно лежало там, на экране, и никуда не исчезало. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри всё падает. Не трескается, как раньше. Падает. Вниз, в пустоту. Медленно, как в замедленной съёмке. Она видела, как её руки замерли, как большой палец застыл над экраном, не касаясь. Как дыхание остановилось. Как сердце сделало один удар, потом второй, потом третий. И всё.

Она не знала, сколько так простояла. Может, секунду. Может, минуту. Может, час. Время исчезло. Осталось только это сообщение. «Скучаю. Когда увидимся?» Она прочитала его снова. Потом ещё раз. Потом ещё. Слова не менялись. Смысл не менялся. Всё оставалось тем же. И она стояла с телефоном в руке и не знала, что делать.

Матвей вошёл в спальню. Он что-то говорил. Что-то про сок, про то, что закончился, про то, что надо купить. Она не слышала. Просто стояла. Смотрела на экран. Он подошёл ближе. Заглянул через плечо.

— Ты чего застыла?

Она повернулась. Медленно. Как во сне. Посмотрела на него. На его лицо. Знакомое, родное, чужое. Он смотрел на неё и улыбался. Ещё не понимал. Ещё не знал. Она подняла руку. Протянула ему телефон. Экран всё ещё горел. Сообщение всё ещё было там. Он посмотрел. Улыбка исчезла. Не сразу. Сначала дёрнулась, потом застыла, потом пропала. Он взял телефон. Посмотрел на экран. Потом на неё. Потом снова на экран.

— Это что?

Он спросил это так, будто не знал. Будто это она написала. Будто это её сообщение. Настя смотрела на него и ждала. Ждала, что он скажет что-то. Что угодно. Что это ошибка. Что это не то. Что это шутка. Что это друг. Что это кто-то из части. Что это ничего не значит. Она ждала. Он молчал. Потом засмеялся. Коротко, нервно. Как будто пытался сбросить напряжение.

— Да это Дрон, придурок. Вечно пишет всякую ерунду. То скучает, то зовёт куда-то. Я его вчера просил не писать, а он...

— Дрон?

Она сказала это тихо. Слишком тихо. Он услышал. Кивнул.

— Ну да. Дрон. Ты его знаешь. Мы с ним в пятницу пиво пили.

— Почему контакт без имени?

Пауза. Матвей посмотрел на телефон. Потом на неё. Потом снова на телефон. Он не ожидал этого вопроса. Она видела, как он не ожидал. Как его глаза на секунду дёрнулись в сторону. Как пальцы сжали телефон чуть сильнее. Как он искал ответ. И не находил.

— Я не подписываю контакты. Ты же знаешь.

— У тебя все подписаны. Я видела.

Он молчал. Смотрел на неё. И в этом молчании было что-то новое. Что-то, чего она раньше не видела. Злость. Не громкая, не крикливая. Тихая, холодная, где-то на дне. Она видела, как она поднимается. Как заливает его лицо. Как меняет его. Он ещё не кричал. Но уже был готов.

— Ты лазила в мой телефон?

Она не ответила. Просто смотрела. Он сделал шаг вперёд. Не угрожающий, но тяжёлый. Как будто земля под ним прогибалась.

— Я тебя спрашиваю. Ты лазила в мой телефон?

— Ты сам попросил поставить будильник.

— Поставить будильник. А не читать мои сообщения.

— Оно было на экране. Я не открывала.

— Но прочитала.

— Прочитала.

Он смотрел на неё. Долго. Так, как будто видел впервые. Как будто она была не его жена, а кто-то другой. Чужой. Незнакомый. Враг. Он сделал ещё шаг. Теперь они стояли близко. Очень близко. Она чувствовала запах его одеколона. Того самого, который он наносил утром. Свежий, резкий, знакомый. И всё равно чужой.

— Ты мне не доверяешь.

Она не ответила.

— Я спрашиваю. Ты мне не доверяешь?

— Я не знаю, что думать.

— Что думать? Что думать? Я на работе пашу. Днями, ночами. Я устаю так, что ног не чувствую. Я прихожу домой, чтобы отдохнуть. А ты сидишь тут и придумываешь. Сообщения какие-то. Дрона. Ты вообще слышишь себя?

— Матвей.

— Что Матвей? Что? Ты думаешь, я тебе изменяю? Ты серьёзно? Я? Тебе?

Он говорил всё громче. Слова вылетали из него, как пули. Она стояла и слушала. Не перебивала. Не защищалась. Просто слушала. И внутри что-то сжималось. Медленно, как кулак. Всё туже и туже. До боли.

— Я тебе не даю повода. Ни одного. Я работаю, я прихожу домой, я не гуляю, я не пью. Всё для тебя. Всё. А ты? Ты сидишь дома, ничего не делаешь, и ещё смеешь мне что-то предъявлять?

— Я не предъявляю. Я просто спросила.

— Спросила она. Спросила. А ты не подумала, что мне обидно? Что мне неприятно? Что я прихожу домой, а меня встречают с допросом? Как будто я преступник. Как будто я что-то сделал.

— Я ничего не говорила.

— Но ты подумала. Ты уже всё решила. Я вижу. По глазам вижу. Ты уже всё себе придумала. И теперь смотришь на меня, как на врага.

Он говорил и говорил. Слова лились из него, как вода из крана. Она смотрела на его лицо, на то, как двигаются его губы, как ходят желваки, как блестят глаза. Он был красивый. Даже сейчас. Даже когда кричал. Она ненавидела себя за то, что видит это. За то, что всё ещё видит. Он сделал шаг назад. Потом ещё один. И ударил.

Не её.

По столу.

Кулаком. Прямо по деревянной столешнице. Звук был глухой, тяжёлый. Как выстрел. Чашка, которая стояла на краю, подпрыгнула. Медленно, как в кино. Она видела, как она летит. Как переворачивается в воздухе. Как падает на пол. Как разбивается. Осколки разлетелись по кухне. Белые, тонкие, острые. Один долетел до её ноги. Она почувствовала, как что-то коснулось щиколотки. Лёгкое, как прикосновение пальца. Она не посмотрела вниз. Смотрела на него.

Матвей стоял. Кулак всё ещё сжат. Дышал тяжело. Смотрел на неё. В его глазах было что-то, чего она не видела раньше. Не злость. Не ярость. Что-то другое. Страх? Или это ей показалось. Он опустил руку. Посмотрел на стол. Потом на пол. Потом на неё. Отвернулся. Пошёл в прихожую. Она слышала, как он надевает ботинки. Как берёт ключи. Как открывает дверь.

— Я ушёл.

Дверь хлопнула. Так громко, что задрожали стены. Или ей показалось. Она стояла посреди кухни. Одна. Среди осколков. Смотрела на дверь. На то место, где он только что был. Слушала тишину. Она была густая, как сироп. Липкая. Тяжёлая. Настя сделала шаг. Потом ещё один. Осколки хрустели под ногами. Она посмотрела вниз. Белые кусочки фарфора. Они были везде. На полу, у стены, под столом. Она наклонилась. Начала собирать. Руки двигались сами. Без мыслей. Без чувств. Просто собирали. Один осколок, второй, третий. Она складывала их в ладонь. Они были холодные. Гладкие. Красивые. Как будто ничего не случилось. Как будто это просто чашка. Просто разбитая чашка.

И тут она почувствовала. Боль. Острую, тонкую. В безымянном пальце. Она посмотрела. Из подушечки пальца шла кровь. Алая, яркая. Она не заметила, как порезалась. Не почувствовала. Просто взяла осколок, и он вошёл в кожу. Как будто хотел остаться там. Настя смотрела на кровь. Как она собирается в каплю. Как капля растёт. Как падает на пол. Красная на белом. Она смотрела и не чувствовала ничего. Только пустоту. Огромную, как небо. Она села на пол. Прямо среди осколков. Прислонилась спиной к стене. Посмотрела на кухню. Всё было как всегда. Холодильник, плита, стол. И только чашка. Разбитая. И кровь. Её кровь. И пустота. Внутри. Она закрыла глаза. И заплакала. Тихо. Без звука. Просто слёзы текли по щекам, и она не вытирала их. Пусть текут. Пусть будет хоть что-то живое. Хоть что-то настоящее. Хоть что-то, что она чувствует.

Она сидела так долго. Не знала сколько. Минуту. Час. Может, больше. Телефон лежал на кровати. Она не взяла его. Не хотела. Просто сидела. Смотрела на стену. На трещину, которую знала наизусть. Одна, вторая, третья. Она считала их. Доходила до двадцати и начинала сначала. Потом сбивалась. Потом снова считала. И так until слёзы высохли. Пока не стало легче. Или не стало всё равно.

Потом она встала. Подошла к раковине. Помыла палец. Кровь смылась, но порез остался. Тонкая красная линия. Она заклеила его пластырем. Из аптечки, которая лежала в ванной. Пластырь был детский, с мишками. Она не нашла другой. Посмотрела на палец с мишками и усмехнулась. Горько. Как будто это было смешно. Как будто всё это было смешно.

Она вернулась на кухню. Собрала осколки. Все. До одного. Выбросила в мусорное ведро. Помыла пол. Вытерла стол. Посмотрела на чашку. Точнее, на то место, где она стояла. Ничего. Пусто. Она достала из шкафа новую чашку. Поставила на стол. Налила воды. Села. Посмотрела в окно. Двор был серый. Люди шли. Машины ехали. Всё как всегда. Мир не заметил. Мир не остановился. Только она. Только внутри неё что-то остановилось. Что-то сломалось. Что-то, что уже не починить. Она сидела и смотрела в окно. И думала о том, что он сказал. «Ты мне не доверяешь». Она не доверяла. Он был прав. Она не доверяла. Но не потому, что не хотела. А потому, что он давал ей повод. Волос. Запахи. Сообщения. Ночи без сна. Она не доверяла, потому что он врал. И она это знала. Знала давно. Просто боялась признать.

Телефон на кровати завибрировал. Она не пошла. Не хотела. Знала, что это он. Знала, что он напишет что-то. Что-то вроде «прости» или «я погорячился». И она ответит. И они помирятся. И всё будет как всегда. Как было. Как будет. Потому что по-другому она не умела. Потому что по-другому было страшно. Потому что она не знала, как жить без него. Даже сейчас, после всего. Даже после этого. Она всё ещё не знала.

Она встала. Пошла в спальню. Взяла телефон. Открыла. Сообщение. Одно. От него. «Прости. Я не должен был. Люблю». Она смотрела на эти слова. Три предложения. Она прочитала их три раза. Потом ещё три. Потом закрыла глаза. И ответила. «Я тоже». Отправила. Положила телефон. Села на кровать. Посмотрела на фотографию на стене. Они. Счастливые. Молодые. Глупые. Она смотрела на неё и думала: «Кто эти люди? Я их не знаю». Она не знала. Она не знала ни его, ни себя. Всё было чужим. Всё было ложью. Но она всё равно ответила. Всё равно простила. Всё равно осталась. Потому что уйти было страшнее, чем остаться. Потому что одна она не выживет. Потому что она не помнила, как это — быть без него. Она легла на кровать. Свернулась калачиком. Прижала колени к груди. Закрыла глаза. И стала ждать. Ждать, когда он вернётся. Ждать, когда всё будет как раньше. Ждать, когда она снова сможет дышать. Ждать. Ждать. Ждать.