В России без русского языка, или странствия англичанина по центральной России, по суше и по воде

Сто лет назад путешествие в Россию было своего рода подвигом — тем, чем можно было гордиться. Сегодняшний путешественник, проникающий в Центральную Азию и даже в Центральную Африку, получает куда меньше славы, чем человек, который во времена Павла I[^4] отважился отправиться в дикие, как тогда считалось, края Центральной России. Тот, кто мог сказать, что видел Кремль и Нижегородскую ярмарку, сразу устанавливал рекорд; смельчаком был бы тот, кто отважился на плавание по Волге. Но всё это изменилось. Россия «открылась», Россия больше не является terra incognita[^5]; поездка в Москву почти так же легка, как поездка в Брюссель; плавание по Волге не более трудно, чем плавание по Рейну. Железная дорога и пароход всё перевернули.

С помощью первой мы можем достичь России в пограничном городке Вержболово примерно за сорок часов; с помощью второго — добраться до Санкт-Петербурга примерно за сто. То есть мы можем достичь её, если у нас есть надлежащие документы, ибо без должным образом завизированного паспорта никто не может войти во владения царя.

И здесь, как говорят юристы, самое время сказать о паспортах. Паспорт получают по заявлению в Министерство иностранных дел, и стоит он три шиллинга и шесть пенсов. Он должен быть завизирован русским посольством — Министерство иностранных дел следит за этим — снова завизирован на границе, если путешественник едет по железной дороге, в Кронштадте, если он едет морем, снова завизирован полицией в каждом месте, где он останавливается во время своих путешествий, и наконец завизирован при выезде из страны. За все эти визы нужно платить, и плата, как и большинство других вещей в России, неопределённа. Это может быть тридцать копеек (которые я заплатил в Москве), может быть рубль (сумма, взимаемая как при прибытии, так и при отъезде из Кронштадта). Иногда может быть и больше, ибо русское чиновничество не прочь создавать досадные задержки, которые можно устранить только применением той мази, известной как «масло для ладоней». За исключением задержек, во всей этой визовой процедуре нет особых хлопот. В отелях администрация обязана по закону заниматься этим; если вы снимаете квартиру, ответственность несёт домовладелец. В любом случае обязанность возлагается на дворника, или привратника, который, как говорят, в действительности является полицейским агентом и, как таковой, следит за всеми посетителями. Но ваш паспорт, помните, действует только шесть месяцев, после чего его должен заменить русский.

Как вы обходитесь, когда покидаете страну, я не знаю, ибо за меня это сделал агент. Но весь процесс очень кратко и не без остроумия описан корреспондентом «Pall Mall Gazette»[^6]. «Большинство людей, — говорит он, — рады избавиться от злодеев. Русские же, однако, строго запрещают кому-либо покидать свои гостеприимные берега, если он не может доказать свою безупречную репутацию. Это делается путём дачи взятки своему дворнику и терпеливого ожидания результатов в местном Скотленд-Ярде. В конце концов чиновники выдают небольшую книжечку с подписями и свидетельствами, чья эфемерная карьера заканчивается в билетной кассе, где жандармы сразу отбирают её у гордого владельца».

Это внушительные вещи, эти паспорта, и способные внушить благоговение любому чиновнику, не слишком возвышенному ни чином, ни водкой. Я помню один особенно памятный случай. Не веря многочисленным историям об опасностях, подстерегающих человека, который рисует, я начал зарисовывать Петропавловскую крепость. Не успел я сделать и нескольких штрихов, как заметил двух господ в зелёной форме, стоявших по обе стороны, у каждого плеча. Я продолжал рисовать. Они сделали какое-то замечание по-русски, которого я не понял, и потому не знаю, было ли оно мне на пользу или для их собственного удовольствия. Но рисовать, когда пара часовых следит за каждым движением твоего карандаша, неприятно, и через некоторое время я начал чувствовать беспокойство. Счастливая мысль: если они задумали меня арестовать, лучше предотвратить, чем лечить — всё равно чем: маршем обратно на корабль или обращением в британскую миссию. Я вытащил паспорт и вызывающе развернул его на стене. Это подействовало как магия. «Мы, Роберт Артур Талбот Гаскойн Сесил» — это оказалось слишком много для моих ангелов-хранителей. Они — так сказать — расправили крылья и улетели.

Всегда хорошо иметь при себе паспорт. Вероятно, если вы не путешествуете, он вам не нужен; но если вы путешествуете, он необходим.

Если не абсолютно необходимы, то во всяком случае желательны три вещи для комфорта человека, путешествующего по России. Первая — вежливость. Вторая — быть незаметным в одежде, словах и делах. Третья — знание языка. Первые два desiderata[^7] легко достижимы. Любой может, если захочет, быть вежливым, а никто не обязан быть заметным, если только знает, чего избегать. С языком справиться не так легко, и, поскольку он и непрактичен, и поскольку знание его из этих трёх вещей наименее существенно, я ставлю его на последнее место.

Боюсь, что как нация мы преуспеваем меньше в suaviter in modo, чем в fortiter in re[^8]. Иными словами, мы не отличаемся вежливостью. Я видел нашу островную прямоту, проявляющуюся снова и снова. «Ну же, (ругательный эпитет), убирайся отсюда», — таково было приветствие английского офицера лодочнику, который привёз нескольких опоздавших пассажиров с берега. Человек не сделал ничего плохого и просто ждал приказаний. Хуже того, он, возможно, немного понимал по-английски, так как его ремесло состояло в том, чтобы перевозить людей всех национальностей на корабли и обратно. Возможно, эпитет, относившийся к многослойности его одежды, был заслужен, ибо русские лодочники живут и спят в тесных деревянных хижинах на пристанях. Но это было неразумно. «Ради всего святого, идите в мою карету, здесь один из этих ужасных негров», — крикнула дама своему другу-офицеру на платформе. Индийский господин, предмет этого приятного замечания, улыбнулся. «Это всего лишь англичанин», — заметил он с горечью своему спутнику. Но к чему множить примеры? Везде одно и то же.

Русские же — вежливый народ, и если вы обращаетесь с ними должным образом, они не только ответят вам тем же, но и сверх того. Сколько усилий предпринимает москвич, будь то знатный или простой, чтобы заставить англичанина понять, — это выше всяких похвал. Русский заказал мне обед и, отказавшись разделить его со мной, удалился из зала ожидания и встал на страже снаружи до прибытия поезда, после чего с зонтом, поднятым над моей головой — не над своей — провёл меня по длинной мокрой платформе и нашёл мне место в поезде. Русский отложил встречу, чтобы предоставить свои услуги в моём распоряжении, и прошёл некоторое расстояние, пока не достиг места, где мог написать письмо, рекомендующее меня — человека, которого он знал пять минут — заботам высокопоставленного лица. Русский терпеливо выслушал спор между мной и кассиром и, взяв дело в свои руки, заплатил за мой билет и пожелал мне на прощание вежливое «с Богом». В русском сидит татарин — не знаю, я никогда не пробовал царапать. Напротив, я приветствовал всех, с кем говорил, даже полицейских (удивительно, какое действие производит поднятие двух пальцев ко лбу), и радостно продолжал свой путь.

Входя в магазин, принято, как и везде на континенте, приподнимать шляпу. Если там уже есть покупатели, которые остаются с непокрытой головой, вы следуете их примеру. Это маленькое внимание de rigueur[^9], и человек, не соблюдающий его, считается невежей. Однажды некий господин (надеюсь, не англичанин), не соблюдавший этот обычай, получил свою шляпу, надвинутую на глаза, а его трость, которую он положил на стеклянный прилавок, была выброшена на улицу, куда ему с изысканной вежливостью предложили проследовать. Вот что значит поскрести русского.

В такой стране, как Россия, где всё пронизано подозрительностью, хорошо не делать ничего, что привлекает внимание. Ходить, например, в белых фланелевых брюках или любой другой заметной одежде делает путешественника заметным, и, хотя это может ничем не кончиться, он может получить неприятные взгляды. Не следует быть заметным, по-видимому, даже в имени. Я знаю одного господина, которого не пустили в общественное здание, пока он не подписал в книге на входе другое имя, не своё. «Я не думаю, что ваше имя хорошее, — сказал слишком придирчивый чиновник, — вы должны написать другое». Более позабавленный, чем возмущённый, посетитель так и сделал. Это просто смешно. Но в конце концов, у нас есть аналогичный случай в нашей собственной стране. Когда его представили мистеру Уики, директору Торрингтонской гимназии, доктор Джонсон[^10] повернулся к нему спиной, заметив, что ему «не нравится его имя!»

И никогда не обсуждайте (или не позволяйте втянуть себя в обсуждение) никакого вопроса, хоть в малейшей степени касающегося правительства. Ваш сосед за табльдотом — на приёме — в поезде — может оказаться агентом тайной полиции, а арестовать в России — дело нехитрое. Не стоит даже хвалить царя. Я однажды отважился заметить, что император — я никогда не слышал, чтобы его называли «царь» — приятный молодой человек. Мой визави сказал «да», мой сосед, русский офицер, тоже сказал «да», и оба посмотрели друг на друга и на меня, как бы говоря: «достаточно сказано». Я принял намёк. «В этой стране, — как говорит Карл Штейнмец в „Сеятелях“[^11], — чем меньше находишь, тем меньше видишь, тем меньше понимаешь, тем проще живёшь».

Что касается реальных проступков, полезно помнить, что даже извозчики и священники имеют чувства, и что один не любит, когда над ним смеются из-за его нелепо длинного пальто, а другой — из-за его нелепо длинных волос. А также что русские — набожный народ и не любят, когда над их религиозными обычаями насмехаются или даже шепчутся о них. «Посмотрите на того парня, кланяющегося картине», — сказанное сценическим шёпотом, вряд ли заставит «того парня», который, возможно, понимает замечание, полюбить англичанина, произнесшего его. Точно так же полезно соблюдать некоторые народные обычаи, например, снимать головной убор, проходя под иконой особой святости, например, над Спасскими воротами в Кремле. Сверхчувствительным это может показаться идолопоклонством, но для обычного человека это просто соблюдение обычая. Зачем оскорблять чувства православных, не делая того, что делает каждый, от царя до последнего крестьянина? Это, в конце концов, вполне в духе дома Риммона[^12].

Жаль, что нельзя так же легко «приспособиться» к языку. Он ужасен. Почему такой разумный человек, как Пётр Великий, когда он пересматривал алфавит, не отменил его полностью и не ввёл латинский шрифт, — одна из тех вещей, которых никто не может понять. Но, полагаю, даже он не посмел предпринять такую перемену. Это было слишком радикально. Тем временем русский алфавит с его 36 буквами[^13] остаётся памятником, посвящённым варварству, — собранием символов, которые приобретаются с болью и забываются с поистине обескураживающей быстротой.

Это удивительный язык. Некоторые из его самых вежливых выражений звучат почти как оскорбления. Возьмите «спасибо», например. Буквально оно означает «спаси Бог». А английское «I will not give more» (что, кстати, невежливо) по-русски звучит как «я больше не дам». Это великий язык. Но, к счастью, Россия — большая страна, и в ней есть место для него.

Но есть одно слово, которое легко запомнить. Это «вокзал», железнодорожная станция. Когда наш добрый бывший английский капеллан в Санкт-Петербурге дошёл до этого слова в своей небольшой речи на борту корабля, раздался вздох облегчения, сменившийся криком восторга. «Вокзал! Вокзал! Это мы уж точно не забудем». Это было как «Таласса! Таласса!»[^14] Десяти тысяч, когда после многих опасностей они увидели Эвксин.

Следует упомянуть, что кричать на иностранца на ломаном английском, как это принято у некоторых путешественников (как будто бедняга глухой), вряд ли поможет делу — не более, чем прошептать ему то же самое по-английски «как следует». Предполагать, что иностранцы поймут нас лучше, если мы скажем им два слова вместо двадцати, да ещё ore rotundo[^15], — абсурдно. Не стоит путешественнику ожидать многого и от французского (ломаного или иного). Правда, это язык светского общества — которое часто говорит на нём отвратительно — и его понимают во многих магазинах Санкт-Петербурга. Но человек на улице ничего о нём не знает. Он гораздо вероятнее знает немецкий, особенно в Центральной и Южной России, где есть колонии, основанные Екатериной Второй, и где ведётся большая и растущая торговля «вещами, сделанными в Германии», по железным дорогам, сходящимся к Москве.

Но на этом эти советы должны закончиться. Они написаны в надежде, что окажутся полезными тем, кто, как и я, посещает Россию впервые. Другие советы могут появиться позже, и, если у читателя хватит терпения следовать за мной, он узнает, что есть и другие вещи, которые нужно приобрести или которых следует избегать, в зависимости от обстоятельств, помимо тех, о которых я взял на себя смелость рассуждать в этой главе.

ГЛАВА II. КРОНШТАДТ

Финский залив — Кронштадт — Сэр Чарльз Нейпир — Отец Иоанн — Чиновничество — Канал — Санкт-Петербург — Военно-морские верфи — Английская набережная — Васильевский остров.

Сужающийся эстуарий. По обе стороны низкий невыразительный берег — тот, что по правому борту, — Россия, тот, что по левому, — Финляндия. По носу, всё ещё в нескольких милях, несколько блоков резко выделяются на фоне встречи моря и неба; слева шпиль, купол или два, и вскоре компактная масса зданий возвещает о некоем городе. Блоки — это форты; город — крепость Кронштадт.

Не то чтобы это была только крепость. Когда пароход проходит мимо фортов и бросает якорь почти в пределах пушечного выстрела от места, мы замечаем, что там есть большие доки, или, скорее, гавани, одна из которых полностью отдана торговым судам, и что лихтеры входят и выходят довольно часто с грузом в Санкт-Петербург или из него, находящегося в двадцати милях. Но в Кронштадте больше признаков войны, чем мира. Их будет ещё больше, когда гавань, сейчас строящаяся в столице, будет закончена, ибо тогда Кронштадт станет только военно-морским портом. И у нас достаточно времени, чтобы изучить эти признаки — войны или мира, — ибо московское чиновничество устроило обычную задержку, и попасть в Санкт-Петербург невозможно, пока власти не разрешат высадку.

П