Восьмерки

Дора замечает, что Беатрис проливает суп на грудь, но лишь слегка промокает пятно салфеткой, оставаясь совершенно невозмутимой.

– Я слышала, кое-кому из них досталось на орехи за то, что они продолжали учиться в университете во время войны, – говорит Патриция.

– Вот как? Почему же? – спрашивает Дора.

– Когда парни отправились воевать во Францию, девушки почти все остались здесь. Учились как ни в чем не бывало, раскатывали по Оксфорду на велосипедах. Целыми толпами, – с удовольствием, смакуя, добавляет Патриция: этот разговор ей куда более по вкусу, чем жидкий луковый суп.

– Ну зачем же так упрощать? – Отто бросает ложку в тарелку с таким грохотом, что несколько студенток за соседним столом оборачиваются.

– Что вы хотите этим сказать? – спрашивает Патриция, и ее пушистая верхняя губа подрагивает.

– Хочу сказать, что глупо вот так с ходу судить о том, кто чем занимался во время войны, вам не кажется? – поворачивается к ней Отто. – Вы были в Оксфорде в это время, мисс…

– Клаф. Патриция. Нет, не была, но…

– Так откуда же вам знать, что делали все эти девушки?

– Я… я просто пересказываю то, что слышала.

Патриция оглядывается на остальных в поисках поддержки, но никто не хочет за нее вступиться в их первый вечер.

Дора находит себе занятие: начинает собирать пустые тарелки.

– Я была здесь во время войны, – говорит Отто, – и видела студенток Сомервиля с окровавленными руками: они собирали лен для обтяжки самолетных крыльев. Перчатки, которые им выдавали, через три дня превращались в лохмотья.

– Я…

– Я видела, как студентки помогали бельгийским беженцам учить английский и искать жилье. Видела женщин, которые собирали на каникулах фрукты, и тех, что в свободное время работали переводчицами. Видела, как студентки читали книги солдатам в госпитале, ставили для них спектакли, копали грядки под овощи в Порт-Мидоу, устраивали чаепития, чтобы собрать средства для сирот. Судя по всему, что мне известно, те девушки, что оставались здесь, были изобретательны, трудолюбивы и неутомимы.

– Ох, я не имела в виду…

– Замечательно сказал об этом Бертран Рассел, – продолжает Отто. – «Очень жаль, что сплетники целиком поглощены скрытыми пороками людей, тогда как следовало бы обращать внимание на их скрытые достоинства». – Она наклоняется вперед так, что ее бусы стукают о край стола. – Вы согласны, Патриция?

И, повернувшись к Беатрис, Отто меняет тему разговора. Патриция какое-то время сидит со смущенным видом, а потом пытается разгладить многочисленные складки на своей мятой мантии. По ее шее из-под воротника расплывается красное как мак пятно. Дора, почему-то изначально отнесшая Отто к числу таких же сплетниц, понимает, что никогда больше не станет недооценивать свою новую соседку.

* * *

Когда приносят новые блюда – жидкое кроличье рагу и хлебный пудинг, – кто-то трогает Марианну за руку.

– А вы, мисс Грей?

Марианна поднимает глаза и видит лицо, обращенное к ней с явным ожиданием.

– Я спросила, почему вы решили поступить в Сент-Хью? – поясняет Патриция Клаф, очевидно не стушевавшаяся после стычки с Отто. Марианна медлит с ответом, и Патриция продолжает: – Я выбрала его из-за мисс Журден. Она большой талант в современной лингвистике. И, что самое интересное, она видит привидения.

– Привидения? – вежливо переспрашивает Марианна. – Надо же.

Марианна знает, что их директор тоже дочь священника, правда, она одна из десяти детей. Марианна же – единственный ребенок, невольно убивший свою мать при рождении. Когда растешь возле церковного кладбища, волей-неволей ощущаешь присутствие умерших, она сама может это подтвердить.

– Мисс Журден – спиритуалистка. Всегда ходит в черном. В Оксфорде многие женщины экспериментируют с такими вещами, занимаются медитацией и прочим подобным. Общаются с божественной сущностью… – Патриция, судя по всему, не только осведомлена об интересных подробностях жизни колледжа – ей еще и не терпится поделиться ими.

– Мама говорит, она следит за всеми, как ястреб, а ночами бродит и проверяет, все ли в порядке, – говорит Беатрис, жуя кусочек хлеба. – Именно для этого она потребовала при строительстве колледжа разбить помещения на коридоры, а не на этажи – так удобнее следить за студентками. Во время войны она работала переводчицей и не раз устраивала облавы на немецких шпионов. В общем, ей лучше не перечить.

Марианна бросает взгляд на преподавательский стол. Мисс Журден, сидящая среди менее элегантных коллег, одета в черное платье с кружевным воротником, поверх темной ткани блестит рубиновый кулон; густые, пшеничного цвета волосы уложены в узел на затылке. Ее скорее можно принять за какую-нибудь модистку, чем за человека, наделенного способностью общаться с загробным миром. Директор поднимает глаза от своих записей и встречается взглядом с Марианной. Фиалковые глаза этой немолодой женщины вызывают какое-то неуютное чувство. Они смотрят друг на друга долю секунды, а затем мисс Журден стучит ложкой по стакану с водой, и в комнате становится тихо. Она встает и, откашлявшись, начинает:

– В этом триместре в университете будут учиться более пятисот женщин и четыре тысячи мужчин. Хотя мы и празднуем сегодня победу, нам еще есть к чему стремиться. Пока мы не имеем Королевской хартии, не обладаем всеми правами мужских колледжей и не можем участвовать в принятии решений на высшем уровне. Большинство клубов и печатных изданий остаются для нас закрытыми. Да, многие ученые-мужчины нас поддерживают, но немало и тех, кто считает студенток – цитирую – «второсортными глупышками».

Голос у мисс Журден легкий, женственный, однако Марианна уверена, что им можно резать металл.

– Мы живем в эпоху больших перемен, на нас лежит тень войны, в которой кое-кто все еще сражается. В этот ключевой для женщин Оксфорда момент очень важно поддерживать высокие стандарты. Мы не должны позволить маловерам уличить нас в незнании правил приличия или недостатке интеллекта.

Беатрис с готовностью кивает.

–Давайте же покажем всему миру, какой ценный вклад женщины – и школа Сент-Хью – способны внести в образование и в жизнь общества. Давайте вместе идти вперед, вооружившись любознательностью, храбростью, усердием и достоинством.– Мисс Журден поднимает стакан с водой, словно провозглашая тост.– Ubi concordia, ibi victoria, леди. Где единство, там победа!

Раздаются долгие аплодисменты. Несколько девушек за дальними столиками утирают глаза. Марианна невольно чувствует, как надежда кошкой трется о ее ноги. Если она сумеет приспособиться к такой жизни – двадцать четыре недели в году, три года подряд, – то получит возможность обеспечить свое будущее, стать когда-нибудь преподавательницей или ученой. Нужно быть целеустремленной! Отец не вечен, а на замужество ей вряд ли приходится рассчитывать. Доказать, что женщины равны мужчинам в интеллектуальном плане, посвятить себя умственному труду? Что ж, это уже что-то.

– Как вы думаете, такая еда будет каждый вечер? – спрашивает Отто, когда все четыре девушки выходят за дверь. – Два супа и пудинг – такой вязкий, что в нем можно потопить океанский лайнер?

Марианна не знает, что ответить. Этот ужин значительно превосходил ее обычный рацион.

– Давайте пойдем в мою комнату, – предлагает Отто, когда они доходят до восьмого коридора. – У меня есть имбирное печенье и граммофон.

* * *

Комната Отто так завалена всякой всячиной, что кажется вдвое меньше остальных. Марианна до сих пор и не подозревала, что у человека может быть столько красивых вещей. Свернутые в трубку коврики, перевязанные бечевкой, горки вышитых подушек, картины маслом, составленные у стены. Стопки журналов и грампластинок, баночка с ароматическими палочками, детские счеты, хрустальная пепельница, растение в горшке, раскинувшее в разные стороны гигантские руки-листья.

– Вы печатаете на машинке? – спрашивает Беатрис.

– Боже мой, ну конечно! У кого в наши дни есть время на что-то еще? Хотя где сейчас эта чертова машинка – ума не приложу, – говорит Отто, энергичными движениями заводя граммофон. – А не скажете ли вы нам, Спаркс, что такое ФПЭ?

– Это значит «философия, политика и экономика». Изучение структуры и принципов современного общества. И еще мы будем учить языки: французский, немецкий и итальянский. Идея состоит в том, чтобы подготовить людей, способных преуспеть на государственной службе, в бизнесе, в общественной жизни и так далее.

– Похоже, это ужасно тяжелый труд, – говорит Отто. – Но очень благородный.

Марианна не может удержаться от вопроса:

– Вы там единственная женщина?

– Нас три: еще две студентки – из Леди-Маргарет-холла и из Сомервиля, – отвечает Беатрис. – А через год-другой и новые примкнут.

– Наверняка, – кивает Отто и протягивает ей стопку грампластинок. – Выбирайте.

– Какой красивый оттенок синего, – замечает Дора, поглаживая шелковый шарфик, лежащий на диване.

Марианна старается не разглядывать Дору в упор, но это трудно. Дора, с ее печальными темными глазами и маленьким розовым ртом, вполне могла бы стать музой прерафаэлитов – подобно Джейн Моррис или Фанни Корнфорт[15].

Отто берет шарф и бросает его Доре.

– Это старье? Возьмите себе, у меня таких целая дюжина.

– Спасибо, но я не могу. – Дора краснеет и аккуратно вешает шарфик на спинку дивана. – У вас такое интересное имя. Я никогда не встречала девушек по имени Отто.

Отто пожимает плечами.

– Мама его ненавидит, называет меня только Оттолайн – наверное, поэтому мне и нравится «Отто». – Она смеется, а затем затягивается так глубоко, что половина сигареты сразу превращается в пепел и падает на пол.

Марианна сдерживает порыв кинуться и поднять, а Отто небрежно отбрасывает пепел ногой в сторону камина.

– А во время войны из-за этого не было неприятностей? – спрашивает Беатрис, протягивая Отто грампластинку. – Имя-то вроде как немецкое.

– Ох, мне сто раз говорили, чтобы я его сменила, что такое имя может быть только у поклонницы гуннов и изменницы. Но я никого не слушала. Знаете, ведь Отто значит «удача в бою». Отец всегда хотел мальчика, а я у него младшая, вот ко мне и приклеилось такое прозвище. Он называл меня маленьким Бисмарком, потому что я умела обернуть любую ситуацию к собственной выгоде. Этим искусством я обязана тому, что росла одной из четырех сестер.

– Четырех? Боже ты мой! А я единственный ребенок, и Марианна тоже, – говорит Беатрис. – Правда ведь?

Марианна кивает.

– Конечно, самое прекрасное в имени Отто – это его симметрия, – улыбается Отто. – Если писать прописными буквами.

– К тому же это палиндром, – добавляет Беатрис.

–А вы заметили, что все наши полные имена состоят из восьми букв?– спрашивает Отто.– Теодора, Марианна, Беатрис и Оттолайн[16]. И коридор у нас восьмой. По-моему, это очень хороший знак. Имбирного печенья кто-нибудь хочет?

Беатрис берет два.

– Так вы разбираетесь в нумерологии?

– Я не занимаюсь подсчетом букв, если вы об этом, но я и правда питаю слабость к числу восемь. Дома говорят, что я на нем помешалась. В Китае это счастливое число, потому что на китайском «восемь» звучит так же, как «богатство». А вот четверка считается несчастливой.

– К компании присутствующих это не относится, – вставляет Дора, и все смеются.

– Почему вы собираетесь уезжать домой на выходные, Марианна? – меняет тему Беатрис. – Я слышала, как вы говорили это Доре за ужином.

Все взгляды устремляются на Марианну, и щеки у нее вспыхивают.

– Только раз в две недели. Отец у меня нездоров, – поясняет она. – Мне разрешили ездить к нему, если я не буду отставать в учебе. Это недалеко, на поезде совсем быстро.

– Обидно. Вы ведь будете пропускать все развлечения по выходным, – говорит Дора. – По пятницам и субботам здесь все ходят в театр или на концерты.

– А как же учеба? – спрашивает Беатрис.

Марианна слышала, что ложь звучит убедительнее всего, когда опирается на правду.

– Можно и дома в субботу позаниматься, и в поезде что-то почитать, – говорит она. – Мой отец – приходской священник, и ему нужна моя помощь с воскресными службами. Сейчас у нас нет служки.

– Значит, вы будете уезжать во вторую, четвертую и шестую недели? – уточняет Отто.

– Да.

– Что ж, это уже что-то, – кивает Отто. – Не люблю нечетные числа. Помолитесь там за меня. Мне нужна любая помощь.

Больше девушки ни о чем не расспрашивают Марианну, но она понимает, что ее планы вызвали недоумение. Неизвестно, сможет ли она учиться в таком режиме. Брать учебники с собой нет смысла: дома ведь у нее все равно не будет ни одной свободной минутки.

И, думая об этом, она понимает, что уже дала себе разрешение остаться здесь. По рукам и ногам разливается удивительное тепло. Другие девушки улыбаются и болтают между собой. Марианна наклоняется и берет с тарелки печенье.

Да, возможно, из ее плана что-то и выйдет.

Да, она останется.

Отто тем временем рассказывает:

– Мисс Ламб остановила меня после ужина и предупредила, что мисс Журден не терпит коротких стрижек. В прошлом году она заставила одну девушку отрастить волосы.

– Боже мой, – охает Дора. – А если она и вас попросит отрастить?

– Ну, этого я не боюсь, – отвечает Отто. – Удача в бою, помните? Но вы видели эту нелепицу?

Она берет со стола «Университетские правила для студенток» и взмахивает ими. Экземпляр этих правил лежит у каждой из них в ящичке для бумаг.

– Если не считать запрета на алкоголь в колледже – это, как я понимаю, личное распоряжение мисс Журден, так что прокторы тут ни при чем, – то мне больше всего нравится вот это. – Отто начинает высокопарным тоном зачитывать из списка: – «Она не имеет права без разрешения выходить в город после ужина и должна возвращаться к одиннадцати часам вечера, сообщая о своем появлении». – Она бросает документ Марианне на колени. – Я взрослый человек, в конце концов. Я живу в Лондоне. Часто я в одиннадцать только из дома выхожу. Похоже, самая дерзкая идея для безумной ночи тут – вечеринка с какао при свечах.

– Боже, а длинный-то какой, – говорит Марианна, просматривая список. – Я еще не читала.

– В общем, – подытоживает Дора, – если мы захотим хоть немного развлечься, придется сначала получить разрешение директора и заплатить сопровождающей. Без их ведома нам нельзя никуда ходить и даже разговаривать с мужчинами после лекций. Ужасные строгости.

– Мама говорит, что за всем этим стоит новый ректор, Фарнелл, – замечает Беатрис. – Он называет такой подход «равенство с разделением». Это сделает из Оксфорда посмешище.

– Хуже, чем в школе, – соглашается Дора. – А я школу окончила два года назад.

– А я и вовсе не ходила в школу, – говорит Беатрис. – У меня были репетиторы.

– Ну, тогда для вас это станет в некотором роде шоком, – смеется Дора.

– Не совсем. Я привыкла к большому женскому обществу, но о школе в детстве мечтала.

– А я в детстве мечтала с ней расстаться, – фыркает Отто. – А вы, Марианна?

– Я ходила в деревенскую школу, а потом отец сам меня учил, – говорит Марианна. – Но меня с раннего детства отпускали свободно гулять по всему приходу.

– Боже, не могу представить, чтобы папа меня учил, – корчит гримасу Отто. – Он убил бы нас обоих. – Она смотрит на Дору. – А вы где учились, Гринвуд?

– В Челтенхемской женской школе, – отвечает Дора. – Кажется, это было сто лет назад. Я понимаю, война все перевернула вверх дном, и мы старше, чем обычно бывают первокурсницы, но мне совсем не нравится, что в двадцать лет со мной обращаются как с ребенком.

Отто скидывает с кровати какую-то коробку, плюхается на матрас и зевает.

– Мне двадцать четыре. По сравнению с вами я музейная древность. И меня это, в общем-то, вполне устраивает, да и все равно у нас тут кавалеров негусто.

– Интересно, у мужчин те же правила, что у нас? – спрашивает Беатрис.

– Сопровождающие, которые ходят за ними по пятам, и запрет на спиртное в колледже? Очень сомневаюсь, – отвечает Отто. – Но я знаю, что в пабах им бывать запрещено. Прокторы ходят и разгоняют их.

Еще некоторое время они беседуют о своих списках литературы (длиннющих!) и о том, кто чем занимался во время войны. Отто рассказывает о работе в Оксфорде без особенных подробностей, зато Беатрис описывает свою должность машинистки в Женском добровольческом резерве во всех красках. Дора работала в курсантской библиотеке, пока не потеряла во Франции брата и жениха. Об этих событиях, признается она, ей до сих пор больно говорить.

На какое-то время признание Доры и соболезнования остальных вытесняют из комнаты все веселье. Марианне хочется рассказать Доре, что ей тоже знакома тяжесть утраты, что встреча в ночь прекращения огня едва не погубила ее. Но нет, нельзя доверяться этим девушкам, да еще в первый же день. И вообще никогда.

– Жизнь продолжается, – говорит Дора, а затем рассеянно оглядывается по сторонам и тихонько покашливает. – Может быть, вам помочь, Отто? Разобрать коробки, раз уж мы все здесь. Я люблю распаковывать вещи.

Остальные кивают, граммофон вновь начинает играть, и в комнату возвращается оживление.

– Какая великолепная идея! – Отто вскакивает с кровати и берет в руки дорогую дымчатую вазу с выгравированной на ней лучницей. – Электричество тут, судя по всему, отключают каждый вечер в одиннадцать, так что нам лучше поторопиться. – Она отступает на шаг и окидывает взглядом Беатрис. – Какой же все-таки у вас рост, Спаркс?

– Шесть футов с небольшим, – улыбается Беатрис.

– И впрямь амазонка. Что ж, мисс Спаркс, можете развесить картины.

5

Понедельник, 11 октября 1920 года (первая неделя)

Настоящим обязуюсь не выносить из библиотеки, не портить и никоим образом не повреждать тома, документы или другие предметы, принадлежащие ей или хранящиеся в ней; не проносить в библиотеку и не разжигать в ней огонь, не курить в ее помещении; также обещаю соблюдать все правила библиотеки.

– Моя мама на этой неделе приедет получать диплом, – сообщает Беатрис за завтраком.

Теперь, когда матрикуляция позади, весь колледж говорит о другой, еще более важной церемонии, которая должна состояться в четверг. Женщины всех возрастов со всей страны соберутся в Оксфорде, чтобы получить дипломы, которые они заработали в свои студенческие годы, но до сих пор не имеют на руках – выдавать их было запрещено.

– Мама училась в Сент-Хью, – продолжает Беатрис. – Так что потом она придет сюда на чай и произнесет речь. Она в дружбе с мисс Журден.

– Надеюсь, вы хоть поужинаете по-человечески, – говорит Отто, глядя на свою жидкую кашу. – Не могу понять, почему все нахваливают еду в Сент-Хью. Гадость же.

Беатрис засовывает отцовское письмо в карман жакета, берет тост и скромно кладет на него немного масла и мармелада. Дома она намазала бы вдвое щедрее, но уже заметила, что некоторые девушки здесь внимательно следят за подобными вещами.

– Мама будет занята с важными людьми, но папа пообещал пригласить меня на ужин.

– Я всегда мечтала встретиться с настоящей суфражисткой, – говорит Дора. – Ее арестовывали?

Беатрис кивает:

–О, маму арестовывали восемь раз, и дважды она попадала в Холлоуэй[17]. В первый раз она бросила кирпич в окно торговца картинами на Риджент-стрит и отсидела неделю. Во второй раз забралась на крышу и бросила кусок шиферной черепицы в асквитский поезд. За это она получила пять недель.

Девушки, завтракающие по соседству, прерывают свое занятие и прислушиваются. Ложки перестают звенеть, чайные чашки зависают в воздухе. Суфражистки считаются в женском колледже общим достоянием, и Беатрис уже привыкла к поклонению, которым окружена Эдит Спаркс.

– Во второй раз она объявила голодовку, и ее кормили насильно. Ее рвало кровью. По ее словам, это было для нее самое страшное унижение в жизни. Хуже родов. Она потеряла сознание, ударилась головой и очнулась в лазарете. Мученическая смерть им была не нужна, поэтому ее выпустили раньше срока.

– Ужас какой, – отзывается Марианна. Лицо у нее бледное, но вид уже не такой затравленный, как четыре дня назад.

– О, она была в восторге от такого внимания! – Беатрис наливает себе еще чая, подавляя зевок. – Мама ужасно гордится своей медалью за голодовку – говорит, это ее величайшее достижение за всю жизнь.

– Ну, все-таки… Вам тогда, наверное, нелегко пришлось, – предполагает Марианна. – Ужасно одиноко было, да?

– Я привыкла. Она и так редко бывала дома. Мной занимались няня и учителя. Мама нисколько не скрывает, что не создана для материнства. Часто говорит, что никогда не хотела иметь детей.

На мгновение все умолкают.

– Боже мой! – вздыхает Дора.

– А ваш отец поддерживает суфражизм? – спрашивает Марианна.

– О да, абсолютно. Он обожает маму, хотя и беспокоился, когда они начали действовать под девизом «Дела, а не слова». Ходил за ней повсюду, как тень. Она ведь его вторая жена. Он намного старше ее. Они познакомились в художественной галерее, когда она увлекалась скульптурой.

– А у моей мамы энтузиазм вызывает только теплое молоко за послеобеденным чаем, – рассказывает Дора. – Она считает, что женская борьба за избирательные права – это что-то чудовищное.

– А моей нравится сама идея, но у нее нет ни малейшего желания как-то участвовать в этом, – говорит Отто. – Снимаю шляпу перед вашей мамой.

Поддерживая тему, две первокурсницы, Нора Сперлинг и Айви Найтингейл, развлекают весь стол рассказами о том, как их матери, некогда лучшие подруги, поссорились из-за вопроса о воинствующем суфражизме и с тех пор не разговаривают. Их отцы теперь вынуждены обедать в своем клубе тайно.

Отто это приводит в восторг.

– О, это замечательно, расскажите еще!

Марианна смеется вместе с остальными, и черты ее лица на мгновение смягчаются. Беатрис вспоминает, что у Марианны мама умерла. Может, следовало проявить побольше такта и вообще не поднимать тему матерей? Насколько она успела заметить, Марианна – девушка весьма здравомыслящая, и едва ли это ее задело, но все же не хотелось бы расстраивать новую подругу. Вот бы в Боде нашлась книга о дружеском этикете – в кожаном переплете, с комментариями, зачитанная, с загнутыми уголками страниц на самых важных разделах, таких как «Смерть родителей», – вот тогда она быстро вошла бы в курс дела.

* * *

По пути в свою комнату Беатрис останавливается и разглядывает фотографии в рамках, развешанные по стенам главного коридора. Она быстро находит на них свою мать, окруженную разномастной группой современниц. Все они держат в руках самые разнообразные предметы – от скрипок до хоккейных клюшек. Одна женщина с круглым, как луна, лицом – и единственная, кто улыбается, – прижимает к себе мопса. Эдит Спаркс выглядит совсем молодой: тонкая талия, лоб без морщин. Она стоит рядом со своими подругами – мисс Дэвисон и мисс Рикс. Несмотря на свой вспыльчивый характер, мать никогда не испытывала недостатка в приятельницах, чему Беатрис завидовала. Однако она и представить себе не могла, что дружба состоит из таких простых, обыденных дел: сговариваться идти куда-то вместе, делиться расписанием на день, одалживать вещи. Не то чтобы ей это не нравилось, но такая зависимость друг от друга и постоянное общество других ей в новинку. Иногда ей отчаянно хочется побыть одной – мать, несомненно, сочла бы это слабостью.

–Это все немного в духе Ф. Т. Барнума[18], правда?– говорит Отто, откуда-то возникшая рядом и внимательно разглядывающая фотографию.– Знаете что? Мы тоже должны сделать такое фото. Портрет «восьмерок», отправляющихся на первую лекцию. У меня в комнате есть «Брауни»[19]. Что скажете?

– Отличная идея, – отзывается Беатрис.

* * *

По дороге из колледжа они заходят в сад, чтобы сфотографироваться. На цветочных клумбах, уже переживших свои лучшие дни, торчат увядшие стебли, пожелтевшие дубовые листья устилают лужайку.

– Встаньте вон там, – говорит Отто остальным. Она очень довольна своим фотоаппаратом, Kodak Brownie № 2 Autographic, – еще одним прощальным подарком Герти. Последняя модель в корпусе, обтянутом черной кожей, с посеребренными деталями и позолоченной окантовкой, к тому же идеального размера – умещается в корзину велосипеда.

Отто устанавливает «Брауни» на садовые солнечные часы и смотрит в видоискатель. Сговорившись с проходящей мимо служительницей, что та нажмет на спуск, она щелкает задвижкой сбоку, и объектив выдвигается вперед на прямоугольниках сложенного гармошкой холста, напоминая часы с кукушкой. Отто подкручивает серебряное кольцо со стрелочками вокруг диафрагмы, выбирает «облачно» и «среднее расстояние», а затем подбегает и встает возле Марианны.

– Улыбочку! – Она подталкивает подруг локтями. – Марианна, к вам тоже относится.

Отто упирает руку в бедро, приподнимает брови на полдюйма и чуть склоняет голову набок. Марианна, стоящая за ее левым плечом, неловко стискивает ладони. От нее пахнет мылом и кофе. Слева от Марианны – Дора, неправдоподобно цветущая, с темными ресницами и безупречной кожей; она замерла, сцепив руки за спиной. С другого края – Беатрис: волосы в беспорядке, пояс врезался в талию, а жакет никак не хочет сходиться на бедрах. Она похожа на веселую кухарку из детской сказки. Еще пару недель назад Отто и представить себя не могла в такой странной компании, но это неожиданное соседство начитает ей нравиться все больше.