Первое желание мистера Макбрайда

– Завтра в восемь утра мы едем в «Аспен Ливз». Нам повезло, что там нашлась комната. Хотя это странное везение. Будет тяжело. Для нас обоих.

Мы несколько минут сидим молча, но не испытываем неловкости. Не знаю почему. Мы обменялись всего парой слов, а я уже изливаю ему душу, будто мы знакомы много лет. Наверное, потому, что он служитель Господа. Из дальнего уголка церкви, где мерцают свечи, доносится тихий шорох.

– Зачем вы пришли сюда, Мюррей? – в конце концов спрашивает отец Джеймс. – Чего вы ищете?

– Не знаю, – отвечаю я, задумываясь над вопросом. – Наверное, пытаюсь понять, как жить дальше, когда не уверен, узнает ли меня собственная жена.

– А если не узнает?

– Что?

– Что, если вы вернетесь домой и жена вас не узнает? Что, если это случится сегодня?

Я ерзаю на скамье и скриплю зубами. Отец Джеймс не замечает и продолжает.

– Что, если она никогда больше вас не узнает? – спрашивает он. – Что вы будете делать, если она станет совершенно другой, не той женщиной, которую вы знали всю жизнь?

Он смеется надо мной, хотя я не понимаю почему. Во мне вскипает гнев. Я пришел за помощью и утешением. А не для того, чтобы какой-то неизвестный священник рассказывал мне, какие ужасы могут случиться.

– Что вы пытаетесь сказать? – спрашиваю я, не скрывая враждебности. – Думаете, я не смогу справиться? Не смогу позаботиться о собственной жене?

Зубы скрипят, и кулаки сжимаются.

– Я говорю не об этом, – тихо и спокойно отвечает отец Джеймс. – Вы сказали, что пытаетесь понять, что делать. Я просто предлагаю вам все обдумать. Что вы сделаете, если Дженни больше вас не узнает? Что произойдет с вашей любовью? Она исчезнет? Растворится вместе с ее способностью узнавать вас?

– Моя любовь к ней? – Я осознаю, что нависаю над отцом Джеймсом, хотя не собирался вставать. Кулаки сжимаются сами собой. – Как вы смеете сомневаться в моей любви к ней?! Моя жена – все для меня! Так было, есть и всегда будет! Что бы она ни сказала и ни сделала, что бы ни случилось – ничто не изменит моей любви к ней. Ничто, слышите?

Отец Джеймс медленно поднимается и встает рядом со мной. Он улыбается, словно понимает меня. Его черные глаза сверкают. Он касается моей руки и, глядя прямо в глаза, говорит:

– Хорошо. Что бы ни случилось, Мюррей. Помните это.

* * *

Из церкви я выхожу в смятении. Никто раньше не выводил меня из себя так, как отец Джеймс. С таким стариком, как я, все обычно ведут себя сдержанно. Они видят, насколько я слаб физически, и полагают, что я не справлюсь с эмоционально сложными проблемами. Но теперь я понимаю, что сделал отец Джеймс, и благодарен ему. Он хороший человек.

Церковь находится всего в полутора кварталах от дома. В конце Мапл-стрит. А затем нужно пройти по тротуару Пятой улицы. Но при моей скорости этот путь занимает достаточно времени, чтобы все обдумать. А обдумать мне нужно многое. Что сейчас происходит в мозге Дженни? Я мало что знаю о мозге.

Правда, я провел некоторое время в библиотеке, и дружески настроенная библиотекарша Хелен помогла мне подобрать книги, в названиях которых встречались фразы вроде «развитие неврологии», «когнитивное угасание» и даже «чудодейственное средство». Но я до сих пор не понимаю, как у человека из головы может исчезнуть целая жизнь вместе со всеми, кого он любил.

Развитие болезни тоже кажется бессмысленным. Как Дженни может помнить, во что была одета, когда ее восьмилетней сестре диагностировали полиомиелит, но забыть, что ела на завтрак полчаса назад, хотя весь дом пропах беконом?

Я понимаю, что мне повезло. Мы с Дженни познакомились в юности. Поэтому я присутствую в большинстве давних воспоминаний, которые каким-то чудесным образом еще сохранились. Конечно, там я совсем другой. Но это лучше, чем если бы жена путала меня с каким-то другим мужчиной. Например, с Эрни Уэллсом.

Воспоминания Дженни приносят утешение, хотя иногда она путает прошлое с настоящим. Порой она говорит так, будто сейчас 1910, 1940 или 1985 год. Наблюдать эту путаницу и неспособность осознать настоящее тяжело. Но встретиться с ней в прошлом даже приятно. Ведь это наше общее прошлое. Да, жизнь блекнет перед ее глазами, но сохранившиеся части этой жизни дают нам обоим небольшое убежище.

Но когда она не узнала меня на празднике, я понял, что док Китон был прав. Дженни нужна помощь, которую я больше не могу ей оказать. Переехать в тот дом будет тяжело. Но я пройду с ней этот путь. Если они попытаются разлучить нас, им придется применить силу. Когда доходит до дела, я все еще злобный старый бойцовский петух.

– Я дома, дорогая! – кричу я, переступая порог.

В углу свалены какие-то вещи Ченса и Оливии, но я стараюсь не обращать на это внимания. Я рад, что они останутся в нашем доме, пока у них идет ремонт. Но Ченс мог бы подождать с перевозкой вещей до завтра, как мы договаривались.

Я ловлю взгляд Деб и вопросительно поднимаю брови. Искра надежды в моей груди болезненно разгорается жарким огнем. К счастью, Деб не успевает ответить, а из спальни доносится бодрый голос Дженни.

– Мой Мюррей!

Все как раньше!

Направляясь на кухню, Деб похлопывает меня по руке.

– Она проснулась всего десять минут назад. Похоже, сегодня у нее хороший день. – Она наклоняется ко мне и шепчет: – Постарайтесь насладиться этим в полной мере.

Деб готовит себе завтрак – мы не против, – а я направляюсь в спальню к Дженни. Она сидит в постели, опираясь на груду подушек. Выражение ее лица довольно робкое, словно она только что стащила печенье из банки.

– Мне так жаль, Мюррей. Деб рассказала мне про вчерашний вечер. Про праздник…

– О чем ты говоришь? – Я сажусь рядом, беру ее за руку и крепко сжимаю. – Тебе не за что извиняться.

– Но это же должен был быть наш счастливый день. Деб, конечно, этого не сказала, но я все понимаю. Я знаю, что все испортила.

– Ты ничего не испортила, слышишь? Ничего! Все говорят, что это был прекрасный праздник.

– И кто же? – Когда я не отвечаю сразу, Дженни печально качает головой. – Деб рассказала, что я произнесла в микрофон. Я не помню, что говорила и почему. Я спросила, кто ты такой. Ты!!! Мой Мюррей!!! И я даже не смогла тебя вспомнить!

– Но сейчас же ты меня помнишь, правда?

– Конечно помню, – отвечает Дженни и целует меня в щеку. – Но это пугает меня, Мюррей. И тебя тоже, я знаю. Нет смысла притворяться. Очень скоро не помнить станет для меня привычнее, чем помнить… а потом… пуфф…

Она разводит руками, словно в воздухе лопается пузырь.

Она так чудесно говорит об этом. Конечно, мы оба знаем, что впереди нас ждут тяжелые времена. Или по крайней мере догадываемся. Но сейчас я вижу блеск в глазах Дженни. Она совершенно спокойно и разумно говорит о своей болезни и своем мозге. И ужасная ситуация кажется мне пушком одуванчика, парящим в воздухе. «Пуфф!» – говорит она. И в этот момент я люблю ее еще сильнее.

Конечно, мне хочется ей возразить. Сказать, что ничего подобного не произойдет. Я позабочусь о ней. Я же ее защитник. Я все исправлю. Все будет не так плохо. Забвение будет спокойным и комфортным, и не о чем беспокоиться.

Но я слишком сильно люблю ее, чтобы так откровенно лгать. Да она мне и не поверит. Поэтому я просто обнимаю ее крепко-крепко. И это все, что я должен сделать.

– Я могу что-то сделать для тебя, дорогая? Что-нибудь?

Я думаю, она понимает, о чем я говорю. Завтра утром мы отправляемся в «Аспен Ливз». И сегодня у нас последний шанс. Последний день свободы.

Дженни разворачивается, чтобы посмотреть мне прямо в глаза. Шея ее сейчас гнется не так легко, как раньше.

– Я все утро думала об этом, – говорит она. – Вспоминала. Наверное, я понимаю, что воспоминания меня покидают и мне хочется больше времени провести с ними. Это разумно?

– Разумнее некуда, – киваю я. – И что ты вспоминала?

– О, много всего… И хорошее, и плохое… Ты же знаешь, в жизни любого человека есть и то и другое. Но я прожила счастливую жизнь, правда? Мы с тобой. Вместе.

– Чистая правда! – соглашаюсь я. – Господь свидетель!

– Только вспомни, сколько у нас было приключений, – говорит она, придвигаясь ближе. Похоже, утром, пока меня не было, она надушилась любимыми духами. Я чувствую аромат: жасмин, персик и что-то еще, более глубокое и насыщенное… Дженни с юности пользуется одними и теми же духами. И от этого аромата меня вновь захватывают воспоминания.

– Слишком много, – говорю я. – Мы столько ездили, столько видели… Нью-Йорк, Сан-Франциско, Лондон…

– Париж…

Несколько минут мы молчим. В моем разуме проносятся волны цвета, романтики и вина. Если Дженни думает о том же, она должна снова почувствовать себя молодой. Пусть даже и на мгновение.

Наконец Дженни нарушает тишину.

– Перед твоим возвращением я вспоминала, как мы познакомились. Ты помнишь?

– Конечно помню. Как я могу забыть?

– Когда я вернулась в то время, мне что-то вспомнилось. Что-то такое, о чем я не думала уже много лет. Конечно, это было так давно, что я уже не понимаю, реальность это или моя выдумка. Ты понимаешь?

– Понимаю.

У меня самого немало таких «воспоминаний». Я почти уверен, что они не связаны с реальными событиями. Возможно, это истории, которые я рассказывал сам себе, пока не поверил в них как в настоящие. Или «снимки» памяти, возникшие из-за фотографий, которые я видел.

Вот, например, старая фотография, где мы с Дженни на трибунах во время игры «Кабс». Тогда я уже перестал играть. Смотря на фотографию, я ощущаю воспоминание так четко, что пытаюсь вспомнить что-то еще, кроме самого момента на снимке. Кто в тот день играл за «Кабс»? Покупали ли мы хот-доги в киоске? Какая была погода? Но я не могу вспомнить ничего, кроме того, что запечатлено на фотографии. Если бы нас не было на снимке, я бы напрочь забыл о том дне, как и о многих других. Но является ли это воспоминание реальным или оно возникло из-за того, что я видел фотографию так много раз?

– Что тебе вспомнилось? – спрашиваю я у Дженни. – Что?

– Не уверена, вспомнишь ли ты. А, может быть, этого и вовсе не было… Но… Ты помнишь ключ?

– Ты сказала, ключ?

– Да, маленький ржавый металлический ключ. По-моему, он был у Эстер. Она достала его из ящика в нашем доме.

Упоминание об Эстер до сих пор вызывает острую боль. Я вспоминаю о ключе – и все события прошлого возвращаются. Я изумленно качаю головой.

– Я часто думаю об Эстер. Но много лет не вспоминал о том ключе. Наверное, блокировал эти воспоминания… Ну, ты понимаешь… Из-за всего этого…

Дженни, вероятно, не помнит об этом. Ключ сыграл важную роль в нашей жизни и многое изменил. Однако это было давно, и у нас были все основания забыть об этом и жить дальше.

Говорят, что время залечивает раны. Не знаю, верю ли я в это, но острые края точно сглаживаются. Вспоминая об этом сейчас, я вижу лишь юное лицо Дженни. И слышу заразительный смех Эстер.

Края точно сгладились.

– Ты помнишь, что им следовало открыть? – спрашивает Дженни. – Тем ключом. Почему он оказался таким интересным?

Я даже не думал об этом. В моем разуме всплывает фраза, о которой я не вспоминал много лет. Но сейчас мне кажется, что она всегда жила там. Сидела в глубине мыслей, ожидая удобного случая, чтобы всплыть.

– Сокровище дороже, чем золото, – отвечаю я. – Эстер говорила, что этот ключик откроет нам сокровище дороже золота.

Дженни откидывается назад, и я снова поражаюсь красоте ее зеленых глаз.

– Я целыми ночами думала, что это могло быть. Изумруды? Сапфиры? Что может быть дороже золота?

Она прищуривается, пытаясь сосредоточиться.

– Я представляла, что это ключ от старого чемодана. Когда мы его откроем, оттуда вырвется туман, как джинн из лампы. Я вдохну его, и когда туман рассеется, передо мной появится сокровище.

– Я тоже так думал. Но джинна я не представлял. Только сокровище. И хотя Эстер говорила, что оно дороже золота, я все равно видел золотые слитки. Золото и бриллианты.