Фактор Лилит

Фрэнк Джордан инстинктивно почувствовал, что сопротивление ученых слабеет. Он прошел вдоль стола и собрал лежащие перед учеными папки.

– Проблема в том, что вас никогда не посвящали в замысел «Спирали» полностью, – примирительно произнес Джордан. – Легко представить себе, почему вы считаете, что это открытие должно изменить ход исследований. Вы наткнулись на это направление, работая в указанной нами области и по нашему заказу. Большинство генетических исследований сосредоточено на клеточном ядре. Вам было предложено работать только над цитоплазмой, выделив клеточные включения, известные как митохондрии. Работая исключительно с ДНК митохондрий, вы установили, что коды МтДНК почти всегда отличаются от кодов ДНК клеточных ядер – даже в одной и той же клетке. Но это открытие, при всей своей перспективности, не является нашей целью. А наши исследования должны продвигаться в намеченном направлении, для которого было открыто финансирование проекта.

Билл Блейзер, до сих пор молча приближавшийся к точке кипения, наконец взорвался:

– Мы до сих пор представления не имеем, что… в чем заключается ваша… цель! Уж простите, что позволили себе отвлечься от нее из-за эпохального открытия.

Фрэнк Джордан немного помедлил на обратном пути к своему месту. Он выбрал это кресло сознательно – сидя напротив троих исследователей, он был как бы не просто оппонентом в споре, а главным представителем мощной и неизвестной противостоящей силы.

Председатель проекта, сидевший во главе стола, был одет в традиционный консервативный костюм-тройку и крахмальную белую рубашку с галстуком известной школы; среди сотрудников часто заключались пари относительно количества этих «школьных» галстуков, всегда в узкую полоску, одного и того же цвета, в гардеробе председателя, но победители так и не были установлены. Он воплощал собой движущую силу проекта и к тому же – загадочный источник финансирования, но его частые отлучки, когда заместителем оставался Джордан, и кажущееся безразличие к ходу исследований, за исключением единственного направления, сбивали служащих с толку и оставляли у них ощущение неуправляемости.

Председатель, обособленно сидевший в тени, закрыл лицо обеими ладонями. Он казался не столько усталым, сколько обескураженным спором, продолжавшимся уже час. Собравшиеся в уголках глаз морщины придавали его лицу болезненное выражение.

– Знаете, они правы, – сказал он Фрэнку Джордану. – Они должны знать больше, не только генеральное направление проекта. Если уж им удалось добиться такого результата, просто слегка отклонившись от темы при изучении ДНК, они способны горы свернуть.

– Я не имел права рассказывать им, – отозвался Джордан. – Основное правило «Спирали» – «знай, что положено». Даже я всего не знаю.

– А что именно вам известно? – поинтересовался доктор Блейзер, остывший до состояния относительного здравомыслия.

Фрэнк Джордан вопросительно взглянул на председателя и, поймав утвердительный кивок, повернулся к оппонентам.

– Это должно вас удивить, – начал Джордан с заметным недовольством, – но «Спираль» начиналась как проект, финансируемый частным образом. – Он кивнул в сторону председателя. – Исходный грант был использован для найма небольшой исследовательской команды, действовавшей в очень специфическом направлении – их задача, совершенно случайно, была довольно близка к той, которую вы успешно решили: проблема поражения единственного гена. Через несколько лет исходные фонды оказались практически исчерпаны, а команда была не ближе к цели, чем в самом начале исследований.

Джордан сделал паузу, чтобы отпить воды, и, убедившись, что всецело владеет вниманием аудитории, продолжил:

– Исследователям были предоставлены образцы тканей и крови неизвестного объекта, предложенного основателем проекта. В один прекрасный день, весьма близкий к моменту официального закрытия проекта, – примерно пять лет назад, перед тем как вы все пришли к нам, – один образчик крови был подвергнут всем обычным испытаниям. Мы сделали все анализы, включая ауторадиографический, одновременно для ядра и ДНК митохондрий, и тут последовало ошеломляющее открытие. Уникальны оказались не только МтДНК, но и сами митохондрии, которых на клетку приходится несколько тысяч. На этом этапе, при практически иссякшем финансировании, но вполне оформившемся новом направлении исследований, я был вынужден искать новые источники средств. Как вы, возможно, знаете, я тогда только вышел в отставку с… хм, государственного поста. В настоящий момент «Спираль» финансируется военными…

– Вот дерьмо! – громко выпалил Билл Блейзер. – Как раз та мерзость, с которой я обещал себе не связываться никогда в жизни.

Резко оттолкнув свой стул, он хотел встать.

– Минутку, доктор Блейзер, возможно, вам следует знать больше, – произнес сидевший отдельно мужчина; его голос был спокойным, но в нем скользнула нотка раздражения.

– Спасибо, не стоит. Не собираюсь рисковать тюремным заключением. При моих антивоенных взглядах разрабатывать новое оружие уничтожения… Вы поставили не на ту лошадку.

С опозданием осознав, что его папку забрал Джордан, Билл Блейзер повернулся и целеустремленно двинулся к двери. Двое его коллег посмотрели ему вслед, потом обменялись нерешительными взглядами, не зная, как поступить: последовать примеру доктора Блейзера или выслушать администратора проекта. Блейзер помедлил около выхода, надеясь, что его товарищи присоединятся к нему.

Но Джад Такер, едва ли замечавший войны и прочие события, находившиеся за пределами его научных интересов, и Эд Хоторн, признанный физически негодным к военной службе, не выказывали склонности к мятежу; научное любопытство перевешивало их довольно умеренный пацифизм. Блейзер, осознавший, что остался один, взялся за дверную ручку, мысленно прощаясь с проектом, казавшимся ему жизненно интересным и перспективным. Металлический скрежет громко отдался в тишине; дверь, как выяснилось, была заперта.

– Я прошу вас просто выслушать, доктор Блейзер, – произнес председатель. – А потом у вас с Такером и Хоторном будет время – целый день, если пожелаете, – чтобы решить, что именно вы хотели бы выяснить о проекте. Вы заслужили это право в большей степени, чем можете себе представить. Благодаря счастливому совпадению ваша группа вернулась к исходной цели проекта, хорошо известной вам гиперхолестеринемии – дефекту одного гена, вызывающему мутацию уровней холестерина, так что сопутствующий результат вашей работы совпал с основным направлением исследований. Моя жена умерла от этой болезни, и на ее деньги я основал проект, известный вам как «Спираль». И хотя исходное направление больше не является для нас главным, вы не только достигли этой цели, но и связали проблему поражения одного гена с HIV. И за это я вам благодарен.

Фрэнк Джордан, обескураженный этим неожиданным признанием, сидел тихо, пока Билл Блейзер, относительно умиротворенный, но все еще негодующий, вернулся к своему стулу и довольно шумно уселся.

Джордан подождал, пока снова воцарилась тишина.

– Всем вам известно, что митохондрии являются накопителем энергии клетки, и, таким образом, энергии всего тела. Эти клеточные включения представляли для нас интерес с самого начала, потому что они определяют процесс перераспределения энергии в организме. Поэтому митохондрии – главный источник метаболической деятельности, и, как результат, их больше всего в тех клетках тела, которые требуют большего количества энергии, например в мышечных. Итак, представим себе наибольшую концентрацию митохондрий в клетке, какую только можем, а потом увеличим ее в десятки раз – но образец, которым мы располагаем, многократно превосходит любые ранее полученные и даже воображаемые результаты. Наблюдая такое экстраординарное количество митохондрий, мы задались вопросом: что именно означает такой повышенный фактор митохондрий?

Фрэнк Джордан помедлил, давая возможность собравшимся мужчинам сделать собственные выводы.

– Джентльмены, мы убеждены: это признак невероятно могущественного, грубо говоря, человеческого существа, в распоряжении которого колоссальные, еще не установленные возможности. Нам предоставили новые источники финансирования правительственные фонды – чтобы получить ответ на вопросы: насколько могущественного, каким образом, почему? Когда мы получим ответ, мы решим, запускать или нет вторую часть проекта – воспроизведение выделенного фактора и сопутствующего отклонения от нормы.

Глава 2

Дом из песчаника, как и дюжина стоявших напротив, на другой стороне улицы, тихо ветшал десятилетиями. Но теперь красным каменным ступенькам, подточенным временем, предстояло выдержать шаги бесчисленных пациентов, направляющихся в приемную молодых врачей, Элизы Кроуфорд и Джеффа Вона, без памяти влюбленных друг в друга. К сожалению, рыжая краска, некогда наложенная в тщетной попытке модернизировать вневременную прелесть стареющего кирпича, почти вся осыпалась хлопьями, обнажив исходную кладку, и кирпичи выглядывали из провалов, словно жаждущие втянуть глоток воздуха.

Это судьба, думала Элиза, отрывая кусок обоев. Удача – это то, что приходит и уходит, не оставляя следа. Но у них на поиски ушли годы. Дом, цена которого находится в пределах допустимого, и при этом расположенный в достаточно обитаемом районе, – это могло показаться чистой удачей. Возможно, но только если не брать в расчет месяцы, складывавшиеся из дней неустанных скитаний по улицам, если не принимать в расчет блаженство совместного движения к цели. И вот наконец – табличка «Продается» на одном из немногих домов, который они могли бы осилить.

Здесь, на Западной Двадцать второй улице, они наконец обрели свой дом-крепость, уже наметив другой и, в общем-то, в тот день не занимаясь активным поиском. Элиза, начинающий интерн, одновременно – вязальщица (где она находила на вязание время – это загадка), получила первое приглашение участвовать в выставке ремесел Колумбийского университета. Она приехала в сопровождении Джеффа. День был ясный и свежий, после выставки они немного побродили, любуясь простором улиц, помедлив у собора Святого Джона во всем его великолепии, и наконец очутились на Морнингсайд-Драйв, над парком, среди холмов. Спустившись по крутой лестнице на Сто шестнадцатой улице, они полюбовались густо засаженной деревьями площадкой, укрытой ковром красной и золотой листвы.

Побродив между каменными лестницами и деревьями, они оказались на другой стороне парка, перед выходом на Сто четырнадцатую улицу, где обнаружили статую: Пан со своей флейтой, прячущийся от медведя почти натуральной величины. Воодушевленные этим открытием – Пана немедленно внесли в личный список находок, – они повернули и пошли назад, к Морнингсайд-авеню, через весь парк. С другой стороны парка линия убогих домишек тянулась на восток, к Сто шестнадцатой. Они уже немного замерзли, когда заметили по соседству бакалейную лавочку; вывеска винного погребка виднелась за квартал. Они решили, что глоток горячего кофе им сейчас не повредит.

С видом завсегдатаев прихлебывая из картонных стаканчиков с треугольными отверстиями в пластмассовых крышечках, они стояли около стеклянной витрины – от пола до потолка, вполне удовлетворенные компанией друг друга. Пожилой, но весьма энергичный мужчина вихрем влетел в лавку, громко обнародовав список покупок, от бананов до хлеба; они обменялись смешливыми взглядами, не подозревая, что пристрастие незнакомца к жареным бананам станет для них божьим даром.

Спустя несколько минут они уже знали, что сеньор Перес, как почтительно именовал его продавец, был сыт по горло бесконечными ремонтами и хлопотами, связанными с высоким положением домовладельца-лендлорда-управляющего, и надеется хотя бы остаток своих дней провести в покое и довольстве; пусть кто-то другой чинит прохудившийся нагреватель, возится с проводкой, интеркомом, обвалившейся штукатуркой и так далее – если только ему удастся продать этот дом, слишком тесный для кого-либо, кроме местных. Люди ищут то, что они именуют «настоящий» кирпич, а таких приземистых домишек полно вдоль Западной Сто двадцать второй, да и сторона парка не та, чтобы привлечь покупателя. Здесь селятся разве что те, кому не по карману городские цены. Элиза и Джефф слушали жалобы, сдобренные сильным латинским акцентом, и нараставшее между ними напряжение становилось почти осязаемым.

Когда нехитрый список покупок был исчерпан, сеньор Перес обвел взглядом лавочку и закончил свой мрачный монолог коротким, но сильным утверждением: «Если кто-нибудь сделает мне приличное предложение, я вылечу из этого дома раньше, чем вы закроете на ночь магазин!»

Они сделали приличное предложение.

Они почти налетели на пораженного старика, уже повернувшего к выходу, бурно выражая свое желание осмотреть его дом. После короткой прогулки между Морнингсайд и Манхэттен-авеню Сто двадцать вторая показалась им оазисом мира в прифронтовой полосе: по обеим сторонам улицы стояли домики из песчаника ровными рядами, как подчеркнул сеньор Перес – ни один из которых не был выше трех этажей, вернее, четырех, если считать подвальный, и ни один фасад – шире, чем на два окна! Минуя два квартала домиков за оградами, они свернули и по каменным ступенькам поднялись к двойной стеклянной двери. При виде резной деревянной двери, следующей за стеклянной, у них буквально перехватило дыхание; эльфы и нимфы резвились в причудливом саду.

Обменявшись взглядами, оба почувствовали, что никакого значения не имеет, каков дом внутри.

Хотя на оформление покупки и все бумажные хлопоты потребовалось несколько недель, сеньор Перес был верен своему слову и выкатился, прихватив двоих других обитальцев, через сутки после закрытия лавки. Последние восемнадцать месяцев они чинили, меняли, приколачивали, отламывали и строили – своими руками, которым предназначалось держать только скальпель. Пали стены – и гроздь темных комнатушек, выходивших на улицу, превратилась в большие залы, по одному на этаж. Первый этаж – идеальный для приемной и кабинетов; второй – для грандиозной спальни! Лестница была разведена на два пролета, сломанное оборудование ванной снято и заменено, все водопроводные трубы осторожно подключены к существующей системе, а выходившая в сад большая комната подвального этажа стала кухней-столовой и кладовой.

Их пациенты не жаловались, когда ладонь, державшая стетоскоп, оказывалась несколько шершавей, чем можно было ожидать, и не один лаборант втихомолку ухмыльнулся, увидев руки доктора, умевшего пользоваться ими вне поля профессиональной деятельности.

Теперь у них было два этажа сразу и третий – в перспективе, вернее, по мере потребности. Подвальный этаж приспособили под квартиру, выходящую в сад, так что, когда с водопроводом было покончено, горячая и холодная вода побежала по трубам, оставалось только освежить краску, наложив, так сказать, последний мазок, – и помещение готово к аренде; если исходные планы не материализуются, любой дополнительный доход в ближайшие годы будет приветствоваться очень горячо.

Первый этаж должен стать их рабочей территорией; приемная, два маленьких кабинета с примыкающими смотровыми, крошечная лаборатория и кухня-кладовая. Последний этаж будет оборудован позже; на данный момент спальня и громадная ванная полностью покрывали их потребности. Все остальное при их бюджете было бы излишеством, а с учетом того, что их жизнь только начинается и мечты имеют вещественное подкрепление, гостиная и студия на втором этаже могут подождать.

Предпоследняя полоска обоев отошла целиком. Пыль и штукатурка сыпались с дряхлых стен, мягко припудривая гладкую кожу цвета слегка поджаренного миндаля, туго натянутую на скулах Элизы, выбелив ее золотисто-каштановые волосы.

Сидя на пятках, Элиза осмотрела большую комнату первого этажа, выходившую окнами на улицу. От угловой стены одной из клетушек осталась только вот эта заплесневелая бумага. Не так уж много работы, даже с учетом уже сделанного. Немного штукатурки и песка – и стены можно будет красить. Она вспомнила эту комнату со свисающими со стен лоскутами обоев и хозяина, гордо оглядывающего эту крайне неприглядную картину. Улыбнувшись собственному полету мысли, она вернула себя к реальности, изучая стены в поисках щербин, но штукатурка оказалась на удивление прочной для такого старого дома. Совсем немного штукатурки отстало вместе с обоями, но заделка дыры – после кропотливой возни с очисткой стен – будет относительно легкой работой.

Комната показалась ей еще более многообещающей. Небольшой камин, размещенный в центре западной стены, к удивлению, оказался вполне исправным. Естественно, при условии, что дымоход очистят от накапливавшегося десятилетиями мусора и сажи. Разумное основание для восстановления этой штуки очевидно; если заработает камин в этой комнате, это означает, что тепло будет и в одной из спален наверху и сократятся расходы на отопление. Двойные окна, каждое почти на всю высоту комнаты, выходили на юг и украшали площадку при входе в дом – пространство слишком скромное, чтобы именовать его фойе. После ликвидации двух комнат и холла результирующая площадь была достаточной, чтобы там могли с удобством устроиться пациенты – не хуже, чем в обычной приемной, со столом и шкафами для бумаг.

Погрузившись в размышления о занавесях и корзинках с декоративными растениями, Элиза – нет, доктор Элиза Кроуфорд, поправила она себя, уселась на пол посреди коробок со справочниками. Рваные джинсы и испачканная футболка отлично подходили к ее внешности девчонки-старшеклассницы, но она полностью сознавала, и даже нашла нужным подтвердить вслух, свой высокий общественный статус:

– Я работаю врачом уже пять лет. Теперь у меня будет собственная практика. Хватит с меня дежурств. Хватит сна вполглаза, где придется… Хватит! – И с торжествующим визгом она подхватила горсть рваных обоев и швырнула их вверх, к потолку; обрывки снежными хлопьями осыпали ее лицо и плечи.

– По моим последним наблюдениям, доктор Кроуфорд, в вашем поведении налицо полный регресс и общее безумие. С другой стороны, ваши поступки могут быть вызваны крайней степенью голодного истощения – в таком случае я попытаюсь поправить положение.

Джефф Вон стоял в широком дверном проеме. Улыбаясь ему под градом обрывков, Элиза подумала, что вся радость, наполняющая ее благодаря новому дому и будущей практике, не идет в сравнение с ее супружеским счастьем.

– Безумие – это да, похоже. Мы определенно свихнулись, когда решили пожениться, работая по распределению… Но, Джефф, ох, Джефф, это стоит каждой безумной минуты, которую мы пережили. Целыми днями не видеться, потом мельком видеть тебя спящим, когда у самой глаза слипаются… Уик-энды, когда выдастся… Но теперь… Погоди! – Элиза уселась прямо, по-прежнему сжимая горсть обрывков. – Что ты имеешь в виду под общим регрессом?

– Я имею в виду, что передо мной снова та чудесная девчонка, в которую я влюбился в колледже. Совершенно не изменившаяся. Даже ради куска хлеба… – Джефф комично сдвинул брови и поиграл воображаемой сигарой. – Ну а теперь прописанный мною ланч и прочее лечение. – Нагнувшись, чтобы поднять жену, Джефф скользнул руками по ее телу и мягко потянул вверх. Элиза потянулась к его рабочей рубашке и просунула ладонь через воротник вниз, к широкой груди.

– Ланч – звучит неплохо в данный момент.

Переплетя руки, они двинулись, как одно существо, в свою обновленную кухню. Едкий запах краски от перил и панелей ласкал их обоняние. Тонкая фигурка Элизы льнула к Джеффу, и, когда он наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку, она снова подумала, как чудесно они подходят друг другу во всех отношениях. Джеффу, у которого хохолок на макушке высился над шестью футами роста, нужно было только слегка наклонить голову, чтобы прижаться к ее губам; а когда Элиза надевала туфли на высоких каблуках, их глаза оказывались на одном уровне. Его белокурая шевелюра гармонировала с ее золотистой; летом ее волосы выгорали и становились почти такими же светлыми, как у Джеффа, но его темно-синие глаза были неповторимы, особенно когда, останавливаясь на Элизе, сияли любовью.

Кухня-столовая была выскоблена и выкрашена в цвет слоновой кости с фаянсово-синей отделкой. Сравнительно новый холодильник с морозилкой вписался в нишу так, словно она была специально для него предназначена. Но гордостью Элизы была роскошная плита на шесть горелок, с двумя отделениями для подогрева, внутренним и внешним бойлерами и двумя духовками.

Джефф прищурился, проследив взгляд, брошенный Элизой на массивную плиту.

– Сам не знаю, как позволил тебе уломать меня купить эту штуку. Она занимает в два раза больше места, чем положено, а использовать ее мы сможем разве что наполовину.

Элиза рассмеялась и провела ладонями по блестящему хрому, отделанному черным железом.

– Потому что она чудовищна. Во-первых, это была суперпокупка – в ресторане готовы были приплатить нам, чтоб мы ее забрали, это раз, а потом духовка для подогрева будет для нас благословением во время ночной работы. Вот в этом все дело.

Даже если этой плите не суждено было оправдать возложенные надежды, она все равно стоила своих денег, потому что сделала Элизу счастливой. Отвергнув всякое обсуждение преимуществ маленькой микроволновой печки перед огромными духовками для подогрева, Джефф повернулся и открыл буфет.

– В таком случае, – он сунул кофейник прямо ей в руки, – займись своим монстром, пока я, как шеф-распорядитель, воспользуюсь менее эффектным чудом техники и приготовлю ланч.

– Джефф, не то чтобы я недооценивала твой кулинарный талант, но будет вполне достаточно, если ты ограничишься парой сэндвичей с ореховым маслом и желе. Бери бумажные тарелки. Хватит с меня уборки на сегодняшний день.

– Сэндвичи будут, моя госпожа, но по моему выбору.

Джефф открыл морозилку со сверкающими полками; Элиза налила воду в кофейник.

Джефф быстро отделил листья шпината от головки, нарезал батон и острым кухонным ножом препарировал помидоры, бермудские луковички и холодный ростбиф.

Ланч быстро оформился в виде двух двойных сэндвичей на поджаренном ржаном хлебе, дополненных охлажденным пивом в бутылках с длинными горлышками, на удивление хорошего сорта. Этот сорт они обнаружили в винном погребке по соседству, который навещали часто с добрыми воспоминаниями о сеньоре Пересе.

– Сделай такой же третий, и можешь рассчитывать на оплату закладной в этом месяце, – донесся до них от двери глубокий голос вошедшего.

– Сюда, папа, можешь рассчитывать на половинку моего. Никогда мне не удавалось справиться целиком с творениями Джеффа. Я и пытаться не стану, чтобы сохранить фигуру. – Элиза улыбнулась своему свекру, крупному мужчине в консервативном костюме-тройке, практически заполнившему собой дверной проем. – А ты, – продолжала она, – способен слопать эту половинку, потом еще целый и остаться голодным. По-моему, после каждой операции тебе приходится наедаться до отвала, чтобы сохранить форму.

С предательским румянцем на щеках, удивительным для такого солидного господина, Хэл Вон застенчиво хлопнул себя по наметившемуся брюшку:

– Я, собственно, пришел пригласить вас на ланч, но, кажется, опоздал.

– Отец, тебе хотелось бы позаботиться обо всем на свете. С ланчем мы в состоянии управиться сами. – Джефф говорил мягко, но в его тоне чувствовалась нотка отпора. Несмотря на безоглядную щедрость отца, Джефф намерен был однажды вернуть все потраченные на себя деньги. Вполне достаточно, трезво считал Джефф, быть счастливчиком, имеющим отца, способного сыграть роль сказочно дружественного банкира, когда нужно заплатить проценты по закладной или получить ссуду на обзаведение. Все остальное – на их с Элизой ответственности.

– Джефф, ты сам выполнил всю работу в этом доме, ты и Элиза, – мягко произнес Хэл Вон, не забывая о повышенной щепетильности сына, – не говоря уж о медицинской школе, интернатуре и работе. Это привилегия отцовства, почетное право – помогать понемногу, при случае в особенности, если гордишься от души таким сыном… и его женой.

Легкая напряженность, пиво и сэндвичи растаяли молниеносно. Свежезаваренный кофе разлили в большие цветные керамические кружки, купленные в тот знаменательный день, когда Джефф и Элиза нашли свой дом.

Джефф сделал глоток ароматной жидкости.

– Я все еще держу пальцы скрещенными и не могу поверить, что мы сделали все это в первый легендарный год практики, не поплатившись ни шкурой, ни душой. Твоя помощь была весьма существенной.

Рассеянно прихлебывая кофе со сливками, Элиза улыбнулась своим мыслям:

– Только одна неделя работы осталась. У нас уже есть маленький список пациентов, через семь дней начиная с сегодняшнего. По большей части – благодаря тебе, па.

– Нет, я тут ни при чем. Больше половины пациентов были вашими в больнице. А соседей навербовала ваша медицинская сестра. Я только добавил парочку.

– Пап… – Элиза посмотрела на свекра, любовь и уважение читались на ее лице. – Дело не только в этих пациентах, хотя их общественное положение поможет нам утвердиться. – Жестом она попросила Хэла не прерывать ее. – Я сейчас обо всем, что ты сделал для нас. Нам потребовалось бы лет пять, не меньше, чтобы добиться всего этого, если б не ты. Подожди, я не закончила. – Элиза продолжала протестующе держать ладонь. – Ты был с нами всегда, каждый раз, когда мы нуждались в помощи. Без тебя мы бы вряд ли встретились вообще… Благодаря твоей клинике и тем стипендиям, которые ты назначил для волонтеров, мы встретились как раз там, где надо, в нужное время. Мы хотели подождать с этим вопросом, но, по-моему, сейчас самое время. Папа, почему бы тебе не перебраться к нам? Не только перенести практику – переехать вообще. Поселиться с нами вместе. У нас есть отдельная квартирка с выходом в сад, там получится отличная приемная. Ты был один достаточно долго. Луиза умерла восемь лет назад. Джефф и я говорили о тебе, и мы хотим, чтобы ты жил с нами. Мы оба хотим.