Забытые

— Что вы, милорд, я…

— Я сказал, мать твоя, проваливай! — он вдруг переходит на крик и ощущает дрожь в грудной клетке. Увеличенными и черными, как бусинки, глазами, он смотрит сначала на круглое, изумленное от страха лицо портнихи, потом на свои трясущиеся пальцы. Испарина вдруг просачивается ему на лоб. Белокурые витки волос липнут к бровям.

— П-простите, милорд, — тараторит та и спешно выбегает из гардеробной, придерживая в кулачках юбку мешковатого платья. Виктор тяжело дышит, наблюдая за тем, как портниха несется к выходу из его покоев в такой панике, словно удирает от стаи голодных волков. Вик выпускает судорожные вздохи через открытые губы, сердце колотится о ребра — теперь, когда он потихоньку успокаивается, на смену тревоге приходит другое чувство. Чувство стыда. Стыда за свои неуместные эмоции. А еще дурацкого страха о том, что же о нем подумает другая прислуга, когда портниха поведает во всех подробностях о нервном срыве придурковатого господина. Отец всегда заботился о репутации семьи, и Вику стало страшно, что он испоганит все его труды из-за своей больной головы и раненой души.

Задвигая все излишние переживания на дальнюю полку и, как всегда, с упором подавляя неспокойные чувства, Виктор принимается переодеваться. Облачается в белый шемиз и дублет зеленого цвета, украшенный золотым орнаментом, ноги продевает в шелковые шоссы, бархатные бриджи и кожаные ботинки. На черный пояс подвешивает ножны с кинжалом. Осматривает себя в мутной глади зеркала, признавая, что портниха пошила прекрасный дублет, лишенный изъянов — а он, вместо благодарности, наорал на нее. Ну, зато, быстрее запомнит, что трогать господина строго запрещено.

Трогать господина, однако, будут в кровавом бассейне. Этому нельзя помешать, от этого нельзя убежать. Обычно Вик успешно терпит приливы сладострастия в бассейне, а после запирается в своих покоях и блюет в ночной горшок полночи. Оставшуюся половину ночи до восхода солнца он проводит в кошмарных снах. Иногда его крики разгораются пронзительным шумом, и в его двери бьется обеспокоенная Дебора. Он просыпается в луже стекающего пота и заплетающимся языком просит ее уйти, уверяя, что он в полном порядке. Дебби, разумеется, ни разу ему не поверила.

Настало время встречать гостей, и Вик, заменяющий главу семейства, ожидал знатных отпрысков в глуби чертога. На его длинном лице сверкает Освальдская улыбка, белокурые витки, вычищенные и вымытые до блеска, в идеальном порядке лежат на затылке, праздная одежда из роскошных тканей безупречно выглажена. Первыми в Найтфэлл прибыл милорд Ливер из Рудного пролива со своей небольшой свитой из пяти человек — один знаменосец, капитан личной гвардии и трое стюардов. Вторыми прибыла миледи Шалин из Фиалкового замка в окружении трех чудесных дочерей, только-только достигших зрелости. Третьими прибыл богатый купец из Тольфута, держащий под своим контролем главный рыболовный рынок города, и замыкал круг сир Дион Паркиз, рыцарь королевской стражи, прибывший с молодой женой и двумя сыновьями. Виктор улыбнулся каждому господину и поцеловал ладони каждой леди. Внизу живота все трепетало нервным зудом. Он провожал гостей до приемной залы, где уже лениво и нерасторопно играли музыканты. Музыка была тихой, звучащей для поддержания приятной атмосферы, а не для танцев. Такими же были разговоры знати — звучащие лишь для фона, для прикрытия тех грязных желаний, которые они намерены обнажить в Коробочке.

Господство Де Ян началось с Дерека Де Яна, прапрадеда Виктора. Он был сыном столичного мясника, с юности рвущегося до величия и не готового встретить свою старость в окружении свиных потрохов. Дерек, росший с разделочным топором в руках, к своим шестнадцати годам был крепче и сильнее большинства никудышных родственников. Помимо заметных мышц он, как оказалось, обладал и выдающимся умом — а эта смесь, как всем известно, начиняла идеального Избирателя. Поэтому Дерек сменил торговый фартук на белый плащ и уже в двадцать два года поразил весь королевский двор своей способностью доставать Пламенных из любой, даже самой хорошо запрятанной норы. В качестве благодарности тогдашний король Эддин подарил ему большой кусок земли на востоке и выделил уйму золота на строительство внушительного замка, который вскоре был прозван Найтфэллом. Помимо службы в ордене, Дерек был увлечен и верой. До того, как стать предводителем, он наблюдал за одаренными, пытаясь разгадать таинство их появления. Часто он называл Пламенных великой загадкой Безликого и не мог перестать пытаться найти на нее ответ. Своим размышлениями он делился с господами-феодалами различных земель. Привозя рабов им в служение, он оставался при дворах и вместе с вельможами обсуждал свои идеи, касающихся одаренного народа. Пока шло строительство Найтфэлла он также задумал подземную пристройку, где мог бы с помощью алхимиков и астрономов рыться в поисках истины без лишних глаз. Довольно четко Дерек понимал, что истина достигается только путем кровавым и, в какой-то степени, омерзительным, таким, каким его не одобрят подавляющее большинство. Поэтому подземная пристройка, впоследствии ласково названная Коробочкой, стала самым главным секретом семейства Де Ян. Этот секрет делился лишь с людьми, также заинтересованными в разоблачении Божественного замысла — и отпрысков этих семей Виктор сейчас сопровождал до торжественного пиршества. Они были достаточно богатыми, чтобы платить Де Янам за возможность искупаться в мраморном бассейне, но недостаточно влиятельными, чтобы разнести эти сведения по всему королевству. В Коробочке никогда не гостили наследники больших городов, лишь их мелкие вассалы, такие же озабоченные и безумные, как господа из Найтфэлла.

— Прекрасно справляешься, мальчик мой. Ты хорошо позаботился о торжестве, — шелковый шепот матушки раздался у его уха. Виктор стоял в темном уголку приемной залы, наблюдая за пиршеством. Пока приглашенная знать вела себя порядочно: слушают мелодичное тренькание лютни и завывание флейты, ведут приглушенные разговоры, угощаются пирогами. Изображать благопристойных людей они будут ровно до того момента, как настанет время спуститься в подземелье.

— Это было несложно, — хмыкает Виктор, смотря на мать сверху вниз. Присцилла стоит рядом, одаряя гостей блаженной улыбкой, в ее руке покоится чаша пряного вина. Ее тонкие губы пахнут смородиной и корицей. Милорд Ливер обращает на нее недвусмысленное внимание, и Виктор отлично представляет, о чем думает этот подонок. Он был крайне настойчив каждый раз, как происходило кровавое омывание, и с такой жадностью впивался в уста Присциллы на глазах маленького Вика, словно намерен ее поглотить. Один из шрамов на сердце Виктора был высечен лицом проклятого Ливера.

— Нет, не скромничай. Ты все сделал идеально, Вик. Твой отец будет вне себя от гордости, — лепечет миледи и вдруг, замечая голодный взор сира Диона Паркиза на своем теле, закусывает губу. Кажется, им всем не терпится бросить к чертям тарелки с мясом и понестись сломя голову в Коробочку.

Только что вынесли недостающие десерты, о которых предупреждал повар, но Виктор стал сомневаться, нужны ли они здесь вовсе.

В залу спустились Дебора и Конрад. Они немного припозднились, видимо, задержались на тренировке, однако они постарались не огорчить матушку своим внешним видом. Дебби была одета в зеленое платье из плотного бархата, затянутое на талии атласным поясом. Ее волосы, непозволительно короткие для леди, достигали линии острой челюсти и поэтому обходились без прически. Конрад одет в синий удлиненный жилет, но он так привык к свободным мантиям, что, казалось, не выносил тесноты праздной одежды. Они поприветствовали гостей, россыпью стоящих у накрытых столов, обменялись с ними любезностями и поторопились примкнуть к матери и Виктору.

— Ты снова обстригла длину, Дебора? — холодным тоном спросила мать, в миг изменившаяся в лице. Обычно она была мягка, если дело не касалось непокорности дочери. Дебора предпочитала слушаться лишь отца.

— Конечно, матушка. Как по-твоему мне исполнять долг перед белым орденом с длиннющими патлами? — Дебби дразнит терпение миледи, прекрасно зная, что она не станет свирепствовать перед гостями. В серых глазах Присциллы холодеет презрение, когда она оглядывает короткие локоны дочери.

— Тебе не нужен этот долг, — цедит та сквозь сжатые зубы, поднося кубок ко рту и стараясь говорить достаточно тихо и неприметно, чтобы не вызывать вопросов у общества, — тебе нужны красивые длинные волосы, прекрасные манеры и богатый муж. Кто из приглашенных мужчин обратит на тебя внимание, если ты похожа на мальчишку?

— По-моему, сыновья Диона Паркиза не отводят от нашей Дебби глаз, — встрял Виктор, намереваясь защитить сестрицу от матушкиного укора. Взгляды близнецов сталкиваются, и Дебби посвящает брату благодарную улыбку, — никакая прическа не сможет испортить красоту Деборы. Она же появилась на свет из любви двух красивейших людей королевства, — лепет Виктора ласкает сердце Присциллы. Его ловкая и своевременная лесть смогла послабить ее недовольство, и теперь черты миледи снова таят в блаженной улыбке. Она смотрит на сына мутными серыми глазами и гладит его плечо.

— Узнаем, так ли сильно наша Дебора им приглянусь, когда спустимся в подземелье, — говорит матушка, и Дебби кусает нижнюю губу. В бассейне ее ожидали плотские утехи с сыновьями Диона Паркиза, и, очевидно, она была не шибко рада этому событию. Впрочем, Дебора, хотя бы, не была также напугана, как Виктор. Ему предстояло ублажать дочерей миледи Шалин из Фиалкового замка, игнорируя вонь крови и ужас, который он испытывал при виде обнаженных тел.

— Может, уже приступим? — ноет Конрад, скучающими глазами осматривая приемную залу. Он не любил пиршества. Раньше, когда он был маленьким, за столом его могли удержать взбитые сливки, но с годами они перестали быть компромиссом, — я хочу в Коробочку. Как долго нам слушать песни бездарных музыкантов и набивать животы пережаренным мясом?

— Конни, ты же только пришел. Лучше пойди присмотри себе симпатичную подружку, их сегодня предостаточно, — устало произносит мать, но Конрад лишь брезгливо морщится. Девчонки нравились ему лишь в качестве подопытных, кого можно разобрать по частям. Подобно близнецам, он был вынужден потерять невинность в том самом бассейне из черного мрамора во время кровавого омывания, и не сказать, что этот опыт пристрастил его к плотской близости. Конрад и без того был мальчишкой со странностями, обладающий любовью ко всякой природной мерзости, а после потери девственности в не самых приятных условиях, он, казалось, стал еще страннее.

— Пожалуй, пойду заранее подготовлю бассейн, — оповещает Вик, стараясь не нервничать при мысли о том, что ему придется наполнять бассейн своими руками. Дебора смотрит на него прищурившись. О чем-то думает и, очевидно, волнуется за него. Она бы забросала его вопросами, если бы не один из сыновей Диона Паркиза, желающего с ней сиюминутно станцевать. Виктор благословляет их кроткой улыбкой и выходит из залы на деревянных ногах.

«Прекрасно справляешься, мальчик мой» — вертятся слова матери в голове, пока он бредет по длинной лестнице, ускользающей вниз, в мрачное и сырое подземелье.

«Твой отец будет вне себя от гордости» — снова звучит ее голос, и Виктор старается сосредоточиться на мыслях об отце. Он представляет Освальда, горделиво обнимающего его плечи и смотрящего в его глазах с отцовским одобрением. Представляет, как он треплет его белокурые витки, приговаривая, что вырастил истинного Де Яна. Все это заслуживало моих страданий, так думал Вик, шуруя через коридор с пыточными камерами. Как жаль, что этих убеждений порой было недостаточно, чтобы угомонить бешено стучащее в груди сердце.

Алхимик, скрюченный над чертежом, расстеленном на его рабочем столе, мигом подскакивает с табурета при виде вошедшего Виктора. Одаряет милорда глубоким поклоном и улыбается кривым желтозубым ртом. К счастью не замечает, как прерывисто дышит молодой господин, и как растеряны его глаза.

— Бочка наполнена? — спрашивает он, неумело скрывая волнение в голосе. Лоренс глубоко кивает, а затем указывает в сторону выдвижной деревянной панели. Прямо сейчас панель лежит в сторонке, как сброшенное с постели одеяло, и Вик видит очертания железной двери. Идет к ней. Давит на холодную ручку и петли протяжно жужжат. Видит мраморный бассейн. Бочка стоит рядом.

— Возьмите мою свечу, чтобы зажечь другие, милорд, — предлагает Лоренс, его сопящий голос возникает за спиной окаменевшего Виктора. Тот сглатывает, и кадык нервно перекатывается по его горлу.

— Непременно, — отвечает Вик и переступает порог.

Тусклый свет льется из ученой комнаты алхимика и едва подсвечивает извилистые грани бассейна. Черный мрамор томно переливается, словно умоляя облить его кровью. На выпуклых отступах в стенах толпятся свежие восковые свечи с чистыми, еще не тронутыми хвостиками. Виктор встает над бочкой и смотрит на ровную рубиновую гладь густой жижи. Когда-то она, горячая, как пламя, бежала по венам одаренных. Сейчас она, остывшая, вязкая и вонючая медленно сворачивается в бочке, а одаренные, кому она принадлежала, мертвы и разложены по органам. Эта мысль проходится плетью по воспалённому мозгу Виктора, но он сглатывает ее вместе с подступающей тошнотой. Берется за грани бочки и выливает кровь на дно бассейна. Коробочка отлично подходила для хранения крови. Здесь было холодно, даже морозно. Стены всегда сырые, и каждый вздох наполняет легкие льдом. Кровь любит холод. Так она дольше остается жидкой. Вик успел усвоить этот урок, ведь однажды он, по незнанию, оставил маленький котелок с кровью под летним солнцем, и та весьма быстро стала негодной. Отец тогда вылил ему все содержимое на голову и запинал ногами.

Когда багрянец рухнул на черное мраморное дно, брызги полетели на Виктора дождем. Они заляпали бриджи, сапоги, пошитый недавно дублет. Красные точки, словно грозди граната, рассыпались по его чистой одежде, и он почувствовал легкое головокружение. Опять проигнорировав подступающую рвоту он пошел к Лоренсу, взял свечу, которая освещала его чертеж, вернулся к бассейну и стал поджигать оставшиеся хвостики. Одна, две, три, десять — он зажег так много свечей, что ему чудилось, словно он находится в ночном небе среди звезд. Маленькие оранжевые крапины отражались на алом покрывале крови. Пока его рука двигалась от одной стройной свечи к другой, в голову навязчиво лез отрывок из юношества. Ему шестнадцать, он уже раз пять переживал кровавое омывание, но до сих пор не смог ублажить ни одну девицу, прыгнувшую за ним в бассейн. Не мог, потому что все силы уходили на вздохи, и он боролся с желанием упасть в обморок. Ему было чрезвычайно дурно от вида матери, получающей удовольствие от прикосновений сира Мериса, дурно от медного зловония и от прикосновения дев к его старым синякам, которые не успел исцелить Пламенный, прежде чем стать наполнением для бассейна. Отец, лежащий в засохшей на его кожи крови у другого края, будто раненый на войне солдат, смотрел на сына разгневанно. Он молчал, но Вик точно знал, о чем Освальд думает. Думает, как наказать его за робость, за нерешительность. Тогда Виктор, переселив панику, клубнем растущую в груди, взял одну из дочерей Мериса сзади. Когда он закончил, его семя смешалось с кровавыми разводами на дне бассейна. Та девчонка в качестве благодарности за доставленное ей удовольствие принялась слизывать кровь с его палец, вела языком от ногтевой лунки вплоть до кисти. И была так увлечена своим безумием, что, конечно к счастью, не увидела слез, застывших в черных глазах юноши. От всего происходящего ему было страшно, больно и тревожно, а еще хуже оттого, что никто другой его не понимал. Все вокруг тонули в наслаждении, извергая стоны и нежные вздохи.

Освальд объяснял, почему так важно отдаваться сладострастию при омывании. Он говорил, что получаемое от утех счастье приближает их к бессмертию. Эту мысль он узнал от своего отца, а тот от своего, а главным зачинщиком этой идеи был Дерек и его чертовы алхимики, первые слуги Коробочки. Удовольствие, расползающееся приятным жаром в груди, переходящие от паха и ниже, в сочетании с волшебной одаренной кровью — вот такой рецепт вечной молодости и бессмертия. Виктора крыла паника, когда он вспоминал, что ни Дерек, не его сын Избиратель Мартин, не его сын сенатор Миркул, никто из них не дожил даже до шестидесяти. Первый умер при исполнении, упав с лошади, второй умер во сне, третий был забит разбойниками. Если у всех один конец и он плачевен — зачем все это? Виктор задавался этим вопросом, но лишь в своей голове, потому что за попытку бросаться неудобными вопросами он получал порцию ударов по лицу от Освальда. Освальд ненавидел вопросы, и тем более не любил на них отвечать. Этот урок Вик тоже усвоил достаточно быстро.

Пока в его голове мельтешили неприятные воспоминания, все, как один, связанные с этим местом, он не заметил прихода Деборы. Сестра замерла на пороге и грустными глазами смотрела в насутуленную спину Вика.

— Тебе плохо, — сказала она ровным тоном, и ее голос пронесся эхом над окровавленным бассейном. Вик не знал, чего она добивается подобными замечаниями. Он повернул голову через плечо, показывая ей свои уставшие черные глаза.

— Я чувствую себя ужасно. Не из-за бассейна. Точнее, из-за него тоже, но хуже другое. Я не истинный Де Ян, — он говорит тихо и хрипло. Его плечи опущены вниз, и на языке копится кислая слюна. Дебора несильно хмурит светлые бровки, шагая к нему тихо и медленно, будто боясь спугнуть.

— С чего ты так решил? — любопытствует она голосом все таким же беспристрастным и отстранённым. Так странно не видеть в голубых глазах Дебора озорства. Она всегда была веселой, непринужденной и яркой, как солнце. Сейчас она кажется раздосадованной, едва ли не больше самого Виктора.

— А не ясно? — горько усмехается Вик, качая головой. Кровь неприступной гладью отражает его силуэт, словно алое зеркало, — я не могу беззаботно плескаться в этом дерьме, — указывая на бассейн говорит он, и Дебби поджимает губы. Так непривычно слышать брань из нежных уст Виктора. Она плохо знакома с другой его стороной, стороной, которая сквернословит и бросается на людей с кулаками, ведомая лишь одним страхом, — я не могу наслаждаться этим бездумным сладострастием. Я не могу спокойно спать после омывания. Я, черт подери, не такой, как вы с Конрадом, не такой, как наши предки.

— Вик, — она прерывает его тираду легким прикосновением к плечу. Он дернулся. Посмотрел на сестру, увидел в ее голубых глазах такую глубокую печаль, что она отпечаталась в его сознании, — прошу, не говори так. Ты — Де Ян, любимый сын нашего отца. Ты часть нашей семьи, часть меня. Не поступи как дядя Аскольд.

— Что? Нет, ты не так поняла, — боги, сестра подумала, словно я желаю отгородиться от всех. Какая глупость, — я не хочу уходить. Наоборот, я боюсь быть изгнанным. Изгнанным за то, что у меня не получается быть правильным Де Ян.

— Ты правильный, — с напором повторила Дебора, схватив его лицо ладонями. Ее слезящиеся глаза смотрели куда-то очень глубоко в него, — ты мой брат. Сын нашего отца. Никогда в этом не сомневайся.

— Ты сама прекрасно знаешь, что со мной творится после этих ритуалов, — прохрипел он, и Дебби зажмурилась, вспоминая ночные крики и атласную ленту в шкатулке его шлюхи.

— Ты болен, — с горькой усмешкой говорит она, — возможно, сломан. Но не думай, что ты один такой. Мы, Де Яны, все со своим странностями. И тайнами. Но мы все еще ближе к ангелам, нежели к смертным, помнишь?

— Неужели? И ты, Дебби, со странностями? — нерадостной усмешкой произносит Вик, и она отстраняется. На ее красных тонких губах возникает непонятная загадочная улыбка. Брат сощурился, — я чего-то не знаю, Дебора? — настойчивее спросил он, и девушка повернулась к кучке свечей, таящихся в выемке стены.

— Там, наверху, Уилис Паркиз отчаянно добивался моего внимания, — начинает вдруг та холодным голосом, непохожим на ее приторный лепет, — он пытается впечатлить меня красивыми стихами и дивными комплиментами, — Дебора идет к бассейну, упирается в борт руками и опускает лицо так низко, что кончик ее длинного носа едва не касается алой глади. От ее дыхания по кровавой гуще прошла легкая рябь, — пытается показать, что он и рыцарь на белом коне, и дикий охотник, готовый взять любую женщину, какую только захочет. Эдакий сильный мужчина, но готовый на романтические подвиги, — смутное отражение ее лица плавно колыхается в бассейне, — а я это все терпеть не могу. Не хочу подвигов и сентиментов, — Вик хмуро следит за тем, как она опускает два пальца в кровь, обмакивает их и подносит к губам. Сдерживать тошноту становится все труднее, — хочу грязи. Животной страсти. Хочу подавить. Хочу мужской покладистости. Люблю робких, послушных, смиренных мальчиков, готовых растаять в моих руках, — она аккуратно облизывает палец, и кровь попадает ей на язык. Рвота подступила к глотке Вика при виде сестры, лакающей это дерьмо, — видишь, Вик? Я тоже не без греха. Тоже не могу стать идеалом, которым должна. Не могу быть правильной женушкой, как наша мать.

— Мы сумасшедшие? — из Вика вырывается пости истеричный смешок, и он качает головой, потирая ладонью лицо, — Дебора, ты… возможно, ты правда чокнулась. Как и я.

— Потому что мы Де Яны, — расплываясь в улыбке лепечет она, — и не смей больше в этом сомневаться.

— Я бы все равно хотел излечиться, — хрипит он, смотря в пустоту, — хочу перестать жить в этом гребанном страхе и нескончаемой тревоге при виде любой вещи, напоминающий этот чертов бассейн.

— Я бы предложила тебе навестить Пламенного и получить желаемое исцеление, но, увы, такие болячки они не лечат.

— Точно? Какая жалость. Было бы славно избавиться от этой заразы в мгновении ока.

— Не отчаивайся, — хмыкает Дебора, направляясь к выходу, — может, найдется такая Пламенная, что избавит тебя и от этой раны.

На пороге возникает Конрад, и близнецы, резко замолкнув, дружно поворачивают головы к двери. Запыхавшийся и уставший от долгого спуска в катакомбы он стоит, согнувшись, и пытается отдышаться.

— Ну, что, готово? Видите уже гостей! — и начинает раздеваться, готовясь запрыгнуть в кровавую ванну с такой непринужденностью, какой Виктор мечтал обладать. Словно он нырнет не в кровь, а в чистый, сверкающий под солнцем пруд.

Пока Конрад торопливо оголяется, близнецы идут к лестнице, чтобы собрать всех больных ублюдков одной кучей и доставить их до места, которое и так хорошо им знакомо. Присцилла как раз, должно быть, уже взяла с них плату и пополнила семейную казну. Вик, оказавшись за красными дверьми, удрученно оглянулся назад и понял, что омывания ему не избежать. Он будет там, в бассейне, среди гостей, делать вид, будто это лучшее мероприятие в его жизни.

Но, как оказалось, даже до самого глубокого дна отчаяния порой пробивается луч надежды. Как только Виктор показался в чертоге, к нему подошел один из часовых с крепостной стены, чтобы доложить о приближающемся всаднике. Нежданный гость, оказалось, весь облачен в белое, и при свете зажжённых факелов виден перелив золотого полумесяца на плаще. Вик и Дебора, заранее предупредив матушку, пошли встречать Избирателя — Присцилла приняла новость без восторга. Такие неожиданные визиты, обычно, плохо сказываются на ритуале.

— Это Поль. Поль Дженкинс, — ахнула Дебора, когда они с Виком встали во внешнем дворе прямо перед вратами. Решетка поднялась, и при слабом свете жаровней они разглядели своего товарища, сидящего в седле златогривого жеребца. Гарнизон, увенчавший стены замка, провожал внезапного гостя недоверчивыми, презренными взглядами. Именно к таким взглядам и привык Поль Дженкинс.

— Найтфэлл не принимает гостей, прибывших без приглашения, — упрекнул его Виктор, прекрасно скрывая припадок бешеной радости. Возможно, благодаря Полю ему и вправду удастся избежать похода в Коробочку — но Полю не стоит знать, как он своим прибытием облегчил его ношу.

— Придется сделать исключение, — буркнул в ответ Поль и пришпорил коня. Близнецы смотрели на него, задрав голову и заведя руки за спину. Они дождались, когда он соизволит выпрыгнуть из седла, а когда он встал напротив них, им предстало поразительное зрелище — пунцовый фингал под глазом, опухшая губа и разбитая бровь. Первая отреагировала Дебора.

— Что с лицом, Дженкинс? Ты стал симпатичнее,— прыснула смешком та, и Поль закатил глаза, замечательно предугадав подобную реакцию. Помимо уродства, оставленного кулаками ублюдков, нападающих на путников в лесных чащах, он также был заметно изнуренными. Что неудивительно, ведь дорога от столичных борделей до Найтфэлла ужасно далека — почти две недели пути.

— Гребанная восточная часть королевства, — выругался парень, держась за уздечку и поводья. Его конь фыркнул. Виктор старался не засмеяться, но это побитое лицо, так явственно выражающее негодование и смущение, пробивало на хохот. А еще он был чертовки рад, что появилась уважительная причина пропустить семейный ритуал, поэтому хотелось смеяться, — на каждом углу сраные разбойники. Больше ни за что сюда не сунусь.