Лингвомодели Иных Миров / Концепции

Усевшись на любимое, оно же единственное, «думательное» кресло перед скособоченным шкафчиком с несколькими банками и склянками, он думал о Шевси. Если быть точным, не только и не столько о ней, сколько о её перстне.

Конечно, у колечка не бог весть какая магическая степень – третья, но ведь получила она его задаром, за просто так, по наследству! Получила недавно – в прошлом году, когда умерла её мать. Заслужила же перстень ещё её прабабка, спасшая когда-то, в незапамятные времена, жизнь тогдашнему королю. Насколько известно, тот просто подскользнулся на куске пирожного, который сам же и уронил, и чуть не кувыркнулся с балкона, а дальновидная шустрая пращурка слегка прихватила его то ли за руку, то ли за рукав. И вот – кувырка не состоялось, зато состоялось магическое посвящение пращурки. А начиная с третьей степени право на него передаётся по наследству, передаётся вместе с его символом, с чудным (и чудовищно крупным, и как только тоненький пальчик Шевси выдерживает, как рука не устаёт?) рубиновым перстнем, которым и имел удовольствие любоваться Сьен не далее как сегодня в полдень.

Правда, удовольствием ли это было? Шевси вела себя возмутительно. Доктор, разумеется, мелкая сошка, просто «чтоб был», чтоб всякий раз не прибегать к магии, не лупить по воробьям из пушек. И этой мелкой сошки знатная и облечённая магией госпожа не стеснялась, такого наговорила… Но дело-то в том, КОГО касается это наговоренное. А вот тут ей следовало бы постесняться!

Начать с того, какая ей разница, что «размышлял и наразмышлял» король? Радоваться бы надо, что эти измышления никаким боком не касаются её лично! Он мог бы аннулировать все наследственные права и преимущества. Мог бы повесить всех дам с зелёными глазами. Мог бы поджечь Парк летних бесед и как раз в то самое время, когда она прогуливается там со своей престарелой тётушкой. Чего он только не мог! Вместо этого отправил воевать тех, кто по логике вещей и должен воевать. И происходит это аж за Отрогами, до столицы ни искорки не долетает, даже королевский лес, говорят, защищён по самые небеса!

Сьен выходил сегодня в город (очередная порция игрушечных волшебств сама себя не закупит) – и всё со всеми хорошо, королевство живёт обычной жизнью. Он встретил за сегодняшний день шестерых знатных особ. Шестерых! Со всеми он раскланялся, ни один из них не пытался завести глупых неподобающих бесед, всё как обычно, как прежде, никто не заикнулся о… Никто ни о чём не заикнулся. Это ли не лишнее подтверждение тому, что Шевси зарывается?

А потом эта её странная радость – мол, я знаю, я придумала! Больше она ничего не сказала. Вопрос: что она придумала? И второй: может ли это навредить королю?

У Сьена рождался план, и рождался он, отталкиваясь от этих двух весьма и весьма любопытных вопросов.

Возможно, его величество в опасности. Не просто возможно, а скорее всего! Предупредив его об этой… мм… коллизии, Сьен фактически его спасёт! Поступит так же дальновидно, как поступила когда-то прабабка Шевси. И получит совершенно то же самое, что и шустрая пращурка! Перстень. Третьей степени. Вот вам и мелкая сошка, вот вам и просто «чтоб был»!

Доктор так резво соскочил с кресла, что банки и склянки в перекошенном шкафчике звякнули стеклянным звонким хором. Самым решительным образом Сьен направился не куда-нибудь, а к королю, представляя на своём указательном пальце огромный рубин. Тяжёлый. Желанный. Заслуженный.

28 августа, час пополудни:

Сивуч и Марша сидели в блиндаже, стараясь не приваливаться спинами к сырым доскам. У Марши это получалось, а Сивуч то и дело забывал и был уже весь мокрый как цуцик. Ярко-синий Куб Бесконечного Свечения на грубо сколоченном столе и в самом деле не иссякал, честно и ровно светил и днём, и ночью, убедительно доказывая, что его полезная работа действительно может уходить в бесконечность, но у него были два недостатка, исправить которые никто не мог, просто не знали, как. Во-первых, свет Куба раздражал глаза, и чувствовалось такое раздражение до самого донышка, до самых мозгов. В этом синем, синем и ещё раз синем освещении глаза словно бы задыхались, и приходилось часто моргать, как приходилось бы чаще дышать в попытке не задохнуться. Во-вторых, куб делал воздух неимоверно влажным, просто как в бане, только что без жара. Всё внутри блиндажа было сырым: прислонишься ли к дощатым стенам, забудешь ли протереть прибитые вдоль стен скамьи – и всё, одежда мокрая. Со временем она отсыревает даже если ничего не касаться, просто напитывается влагой. Но когда приходилось выбирать между сыростью и темнотой, то выбирали, конечно, сырость. Выбирали частое моргание. Без света, даже такого неудобного, блиндаж – просто яма. Глубокая яма. Чернота с запахом досок. Так какой же тут может быть выбор, кроме очевидного?

– А почему бы не пользоваться обычным огнём? Ну не знаю… факелы, лампа Уля? – спросил Сивуч у Марши четыре дня назад, когда впервые спустился сюда и сразу же вымочил плечо.

– Потому что нельзя, дурья твоя голова.

– Запрещено? Такой приказ? – Лесовой искренне, добросовестно пытался вжиться в военные реалии, но его собеседника это только позабавило.

– Ну ты даёшь, «приказ». Что, и вправду не знаешь? Ты же вроде по животной части.

– Ну, да. По животной, по деревьям. По лесной. Но вот как-то… как-то не знаю.

– Огнежорки свирепствуют, что тут знать! Только зажигаешь – выныривают и пожирают. Только на полевой кухне есть специальный человек для их отгона. Вот там не жрут.

– Огнежорки? – удивился Сивуч. – Они же редкие! И прожорливые. Их с подпространства только крупные пожары могут выманить, да и то не всегда!

– Ну а здесь, на фронте, всё не так. Здесь многое не так. Увидишь ещё.

– А огонь от взрывов они почему не едят?

– От огня от взрывов они взрываются. – Марша вздохнул. – Не повезло тебе, братишка…

Сивуч был благодарен за это «братишка». Фронтовое братство, это оно! И не с желторотиком каким-нибудь, а с тем, кто ему в отцы годится. Но вот с объявленным невезением он был, понятно, не согласен. На всякий случай уточнил:

– Почему не повезло?

– Потому что здесь оказался! Ты же гражданский, а вон как получилось, какая-то скотина твою судьбу решила, через стену выкинула… Я тут, кстати, как-то думал: а вот нельзя, чтобы эти твои лесные эльфы такую же стену до самых небес по линии фронта пустили? Не долетали бы снаряды, пули. Всё бы закончилось!

– Это не эльфы. Это духи-практики. И практика их только для леса. Для людей они ничего не делают. Даже если захотели бы, всё равно б не смогли. А что до везения… – но продолжать Сивуч не стал. Что-то подсказало, что Марша его не поймёт. Вот ничем он, Марша, не плох, но то, что находится здесь, считает бедой, это ясно. Он как клавесин-двухклавишник – белая клавиша и чёрная клавиша. Белая – это когда он командующему, чуть что, «есть!» да «так точно!», а чёрная – стонет и охает, что не выбраться ему отсюда, Западной Ветке завидует, погибших и раненых наперечёт вспоминает. Сивуч эти имена уже и сам наизусть выучил, ведь пятый день он здесь – и пятый день неразлучен с Маршей. А неразлучны они по одной простой причине: Марша, можно сказать, тоже инвалид. Временный инвалид. На пока.

Уже неделю он не стреляет и ещё три дня не сможет. Не сможет ничего, что нанесло бы хоть какой-то урон противнику – пульнули в него противоуронкой-десятидневкой, сидит – ждёт, когда эта бестолковая чара отпустит. В разгар боя он как может помогает, носится по траншее, где-то раненого оттащит, где-то с господином командующим речёвку про боевой дух что есть силы провопит, где-то что-то ещё – по необходимости. Но сейчас не разгар, затишок.

Сивуч тоже хотел помогать – не допустили. Господин командующий упёрся, с гражданскими, говорит, всё совсем по-другому, и никто не знает, по какому другому. А если какие-нибудь магические перекосы начнутся? «А ты не только гражданский, ещё и разноногий!». Если то, если это… На разноногого Сивуч обиделся (конечно, про себя и ненадолго, не такой он недоумок, чтобы не понимать, что в таком месте, как это, не до обидок), и вообще поначалу расстроился. Но потом ничего, свыкся. Из траншеи за боем наблюдать – тоже не каждому фартит!

Старался не смотреть только на раненых (не смотреть было несложно, им сразу же помогали перебраться куда-то на более дальние позиции, в полевой лазарет, Марша рассказывал, там даже немного магии имеется, хоть это и страшно дорого) и совсем не смотрел на убитых. Как один раз увидел – больше ни-ни. Не так вроде бы и страшно, просто тело становится прозрачным, как будто стеклянным, всё прозрачнее и прозрачнее, и вот уже и стеклянный силуэт исчезает, остаётся одна только прозрачность. Полная прозрачность. Ничто. Но когда ты сам, собственными глазами смотришь на это исчезновение, всё холодеет внутри, и почему-то начинаешь оглядывать себя, не прозрачневеешь ли и ты, виден ли ещё, здесь ли. Оно конечно: тот, кто однажды додумался применять на войне заклятье прямого перевода «Нечто в Ничто» был мудр, но… но результаты даже самых мудрых решений не обязаны радовать глаз. Глаза на то и устроены так, а не иначе. Глаза можно закрыть, глаза можно отвести.

За минусом убитых и раненых, Сивучу продолжало здесь нравиться. Обратно, в мирную жизнь, его собирались отправить послезавтра, с медицинским обозом. Если бы он не был уверен, что господин командующий откажет – попросился бы остаться. Даже в сыром блиндаже отсиживаться, часто-часто смаргивая невыносимый синий свет – есть в этом какая-то романтика. Марша говорит, что это так всегда – хочется того, что не получается, а что тебе на блюдечке с голубой каёмочкой приносят, то вроде как не сильно и охота. И ещё он говорит, что это «потому что ты, Сивуч, – дурак, а дурак ты, Сивуч, – потому что ты молодой!».

Сейчас они с Маршей сидели в блиндаже, несмотря на затишок – из-за Марши.

– Разговор к тебе есть, рядовой-лесовой. Попрошу тебя кое-чего. Поможешь?

Сивуч согласно мотнул головой. И очень ему понравилось, что назвали его рядовым.

Марша зашёл издалека. Начал со своих традиционных вздохов, что отсюда ему не выбраться, что у Западной Ветки имеется… далее следовал список их преимуществ и полезных новшеств, оставалось только надеяться на то, что за ним не последует привычный список выбывших из строя, временно или навсегда.

В принципе, Сивуч готов был слушать как угодно долго, это его совершенно не раздражало. Он чувствовал даже нечто обратное: что слушая – помогает. В основном-то от Маршиного нытья все отмахивались, у каждого свои тревоги, никому не нужны чужие, так что самоотверженный лесовой готов был взять эту миссию на себя. И брал. Ему хотелось бы продвинуться в своём «миссионерстве» и дальше – объяснить, что надеяться можно и нужно и (это прозвучало бы совсем странно, но Сивуч именно так это ощущал) как раз Марша-то, вот такой вот нытик, удручённый всем на свете болтун, и выживет. О героях – о погибших героях – будут складывать песни, а выживет – Марша… Но пока так далеко, в подобные объяснения, Сивуч вдаваться не решался. Пока он остановился на готовности слушать. Единственное, что мешало всё больше и больше – рубашка намокла. Просто хотелось бы уже на солнышко, от сырости, чтобы она подсохла. А Марша всё никак не переходил к сути. Наконец, он всё-таки заметил, что его терпеливый слушатель ёрзает и поглядывает в сторону выхода, докуда каким-то чудом дотянулся крохотный солнечный отрезок.

– Что, прислонился всё-таки?

– И не раз, – похлопал лесовой по мокрому рукаву чуть выше локтя. Звук вполне убеждал. Похлопал бы по спине, было бы ещё убедительней.

– Раздражает небось?

– Ерунда.

– Раздражает, – не поверил Марша. И вдруг посоветовал страшное: – А ты представь, что это кровь. Что вся твоя рубашенция мокрая от крови.

– Зачем это?

– Как представишь – сразу поймешь, что пока не кровь, всё у тебя в порядке, всё хорошо. Нич-чего раздражать не будет! – Марша удовлетворённо крякнул, видя, что ему удалось напугать гражданского. – Ладно. Мне тоже в этой мокрой норе сидеть целый день не резон. На солнышко хочется, будь уверен. Вот тебе моя просьба. Я же тебя предупреждал: попрошу о кое-чём… – И он полез в нагрудный карман. – Вот…

На ладони Марши, неестественно синей, как и всё в этом странном месте, лежал квадратный синий кулон на синем шнурке. Понятное дело, какого это всё на самом деле цвета, надо смотреть там, на солнышке, но пока что кулон сиял синевой как море в детских сказках. И чуть поменьше – шнурок.

– Это уловитель. Он ловит… ловит мои чувства. – Марша как будто засмущался, но взял себя в руки. – Ловит и записывает. Я успел купить его у торговки на выходе из города, почти задаром отдала. Если его надеть, а можно и просто прислонить – куда-нибудь сюда, поближе к сердцу, – то поймёшь, что я чувствовал всё это время…

Сивуч заморгал ещё чаще, но постарался спросить без удивления в голосе (без удивления у него не получилось):

– Ты хочешь отдать его мне? Чтоб я надел?

– Да бог с тобой! – замахал руками Марша. – Ты-то при чём! Вот даёт, нужен ты мне, – Марша усмехнулся, но спохватился: – Ты это, давай без обид. Тут такое дело. Вообще-то и вправду нужен. Ты ведь совсем скоро в городе будешь. А у меня в городе…

– Жена?

– Ну вот так сразу и жена. Какие вы, молодые, все шустрые!

Спорить Сивуч не стал, хотя «шустрым», конечно, не был. Где, как и с кем ему шустрить? В лесу? Хромая по одному ему известным тропинкам?

– Не жена, но женщина одна, – продолжал, моргая, Марша. – Хорошая, приличная. Вдова она, и сынок имеется. Он у неё, если что, – сновидец. Вот он-то и сказал, что не вернуться мне отсюда. Давно ещё сказал. Я тогда не поверил. Ну а как было поверить? Я спросил, что за герб у того неприятеля, что меня в Ничто переведёт, а он мне про голову золотого козла… В общем, прихватишь эту штуку, это и есть моя просьба.

Сивуч потянулся за кулоном, но был пресечён.

– Э нет. Отдам как поедешь. Пусть пишет пока. Я тут много ещё чего… чувствую. Лучше слушай, как её найти. Помнишь дом за булочной на рынке?..

2 августа, 3 часа 15 минут пополудни:

– Ваше величество… – тихонько обозначил своё появление доктор Сьен, выглядывая из-под входной арки.

Портьеры в тронном зале были наглухо закрыты. Стражники-нежити по всем пяти углам держали на вытянутых руках по свече, однако темноту это не разгоняло, только немного разбавляло, позволяя видеть очертания, ориентироваться. В сочетании с полнейшей тишиной всё это давало ощущение глубокой ночи, которое только усиливалось от насыщения воздуха защитной магией. Её было так много, что звуки гасли, словно падая в густую пену. В этой магической ночи, окружавшей короля, было что-то кладбищенское, и Сьена кольнуло нехорошее предчувствие. Однако оно же его подбодрило – его величество явно в опасности, а он, Сьен, – спаситель!

Его величество король сидел на троне, но не так, как обычно, а несколько… по-детски. Просунув ноги под левый подлокотник. Не всякая комплекция позволила бы проделать такое, но истинное величие короля никак не отразилось на внешних его величинах, он был сухощавым и миниатюрным, ноги даже до пола не доставали, при желании он мог бы ими поболтать. Его руки безвольно свисали с подлокотника, а взор был устремлён на свечу в руке одного из стражников. На обращение доктора он не отреагировал никак.

Немного подождав и убедившись окончательно, что ответа не будет, Сьен мелко засеменил по направлению к его величеству.

– Ааа… – издали звук, похожий на выдох, пятеро стражников разом.

– Спокойно! Дворцовая медицинская служба, – привычно поднял руку Сьен. – Тупые дохляки, – одними губами добавил он.

– Ваше величество, – Сьен позволил себе прервать королевское созерцание свечи и возник прямо пред монархом. Доктора почти не пугала подобная самоуверенность, ведь сведения, которые он донесёт… о, этим сведениям нет цены! – Ваше величество, смею доложить вам о факте угрозы вашему здоровью и жизни!

Король, как будто бы только проснувшись и неожиданно увидев перед собою Сьена, смотрел на него вопросительно и выжидающе. Тот счёл это хорошим знаком. Кажется, король начинает понимать всю серьёзность положения!

– Источником опасности является…

– Весенняя муха.

– Простите? – Доктор даже наклонился вперёд, как будто пытался получше расслышать. Но повторения не дождался.

– Источником… – вновь попробовал озвучить свою мысль (да ладно бы просто мысль! важную государственную информацию!) Сьен.

– Весенняя муха! – вновь, и уже настойчивее, заявил король.

– Но… но почему весенняя? Теперь ведь лето… – Единственное, что смог придумать в ответ вконец растерявшийся врачеватель.

– Да. Лето… – опечалено покачал головой король. – И каково тут весенним мухам! В лете! – громко посетовал он.

Доктору, пожалуй, следовало бы уйти, но его растерянность мешалась с досадой, и досада эта только росла, раздувалась. Становилось очевидно, что шанс упущен, и упущен даже не по его вине, а по чему-то такому, на что нет смысла ни злиться, ни обижаться, на что никак не повлиять. В кои то веки он сам удивлён своей решительности, а толку не будет. Как бы правильно он ни действовал, толку – не будет. Не будет хоть убейся, нет – и всё!

– Шевси что-то задумала! – визгливо выкрикнул он, понимая, что его не понимают, просто не смог себя остановить.

– Шевси? – Лицо короля прояснилось. Он как будто бы протрезвел. – Да как она могла! – Восклицание тоже прозвучало совершенно нормально, трезво и логично, а самое главное – справедливо!

Обрадованный Сьен просто не знал, с чего начать. Ах да. Он же заготовил целую речь!

– Источником опасности является именно она, ваше величество, – затараторил он, боясь, что король опять скроется в омуте безумия.

– Так что же нам делать? – Вопрос прозвучал деловито и однозначно, он явно не предполагал каких бы то ни было дальнейших разъяснений. Только ответ.

И Сьен ответил предельно прямо:

– Повесить. Немедля. Медлить нельзя.

– Повесить, повесить! – захлопал в ладоши и замотал ногами король, почти сразу успокоился и прогромыхал невесть откуда взявшимся басом на весь тронный зал: – ПОВЕЛЕВАЮ! ПОВЕСИТЬ! НЕМЕДЛЯ!

Сьена схватили, Сьена потащили. Сьен орал об ошибке, о Шевси, о заговоре, об упущенном шансе и не своей вине. Повесили его, как и было велено, а значит, как и полагается – немедля.

28 августа, 2 часа пополудни:

– Господин командующий подгруппы номер три по Восточной Ветке! Загребуха!

– Это миф!.. А, чтоб тебяаааааа…

Сивуча, Маршу и господина командующего подхватила, выбросила из траншеи и потащила какая-то неведомая сила. Сивучу неведомая. Но и его вскоре, на каком-то ухабе, перевернуло с живота на спину, и он увидел эту самую силу, судя по всему (по первоначальному воплю Марши) и бывшую загребухой. Она представляла собой гигантский оранжевый шар, несущийся над землёй ничуть не медленнее птицы-охотника, а скорее всего и быстрее. От шара вниз протягивались тонкие перепутанные нити, перепутанные тем больше, чем ближе они подходили к земле. Над троицей, которую эта загребуха загребла, перепутанности превращались в некие подобия мочалок, и эти мочалки, нависая над Сивучем, Маршей и командующим, притягивали их, как поступили бы хорошие магниты с железными гвоздями.

Если бы захваченных тащило прямо по земле, то наверное бы уже истёрло до самых костей, но они словно бы скользили над поверхностью по чему-то гладкому, и только иногда, когда они попадали на какую-нибудь особенно выдающуюся колдобину, их встряхивало. Возможности переговариваться у них почти не было – их несло на большом друг от друга расстоянии, и расстояние это было наполнено шумами войны. Марша только прокричал:

– Держись, лесовой!

На что тот довольно зло крикнул в ответ:

– Сам держись!

С чего этот нытик взял, что Сивуч будет держаться хуже остальных и что его нужно как-то отдельно взбадривать? И назвал просто «лесовым», никаких тебе «братишек». Зря! Вот правда зря. Сивуч был готов на всё и ко всему. Если он и растерялся, то только в самые первые секунды. Теперь он испытывал что-то совсем противоположное растерянности и тем более страху. Что-то похожее на воодушевление. Мысль о том, что пока их загребает, их могут зацепить шальные и прицельные выстрелы, охрянки и мало ли что ещё, в голову не приходила. Как и мысль о том, что ждёт их там, в конечном пункте. Вспомнилось только «Загребуха тащит к тем, кто её запустил». Запустили, понятное дело, противники. Значит, тащит к ним, на Западную Ветку?..

2 августа, полночь:

Шевси расположилась перед камином, она сидела прямо на полу. Между нею и огнём двумя сложными узорами-схемами были расставлены и развешены магические предметы и символы, необходимые для заклинаний. Чего там только не было, а сердцевиной всему, ровно посередине между двух схем – конечно, перстень. Рубин в отсветах пламени – что может быть прекраснее? И не потому даже, что он преисполнен магии. Потому, что преисполнен красоты. Шевси любила красоту. Странным образом именно поэтому ей не хотелось чтобы «те» били «этих». Это некрасиво. Нечто в Ничто – это гадко, уродливо, неправильно. Когда секунду назад бывшее живым пропадает без следа, это как воровство, только хуже. Хуже чем просто «хуже»… Нет. С воровством лучше даже не сравнивать. Хуже так, что и не сравнить. Пусть отсюда не видно, но кроме любви к красоте, у Шевси было воображение. В докторе, например, она этого воображения не почувствовала, не опознала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

0

«Аннушка» и «Чебурашка» – лёгкие многоцелевые самолёты Ан-2 и Л-410.