Лингвомодели Иных Миров / Альтернативы

– Картаван Поднос! – выкрикнул надзиратель, и Картаван привычно поморщился. Пришла его очередь бубнить. Хоть и не слушает никто, а всё равно за себя обидно, а за других завидно. Кто Убивец, кто Хитраван, а он – Поднос. Хорошо бы как вышло – Картаван Хитраван! Да и Картаван Убивец неплохо, те же десять лет, зато уважение. А вместо этого… И разве он виноват? Не понимал ведь, что делает. Не то что выпимши был – себя не помнил. Как вниз по стеночке поехал, за поднос ухватился, а тот на раз и оторвался, даром что к стеночке приколоченный был. Де-ку-ра-тинный… Тьфу ты, нет! Декуративный. С императорским гербом во всей его, понимаешь, красе. А он на эту красу упал и, понимаешь ли, рыгал без остановки…

– Поднос, ты там чего? Задрых или оглох?

***

Над серым валом Крутиковского забора высились не караульные вышки, а одинокое под самые небеса дерево. Абракидра, не опасаясь быть замеченной, доставила Балю под самые ворота, а сама сиганула на это дерево, спустилась, насколько позволяла крона, прижалась к стволу, плавно огибая пластичным телом несколько веток – и замерла в ожидании. Прямо как во время созревания. Надо просто ждать.

Она была горда собой – она тоже заключила договор! Не для всех славных своих сородичей, а только для себя, и всё равно это было приятно. Договор был с нежитью, с Балей. Как только та насмотрится на сынка, сразу даст знак – сложит руки на груди. Это будет скоро и это будет значить, что пора выскакивать из укрытия и нестись к властям. От мощного присутствия властей у абракидры вся видимая картинка посинела. Всё сияло чистой синью. Не было никаких сомнений – властей тут полно.

Что делать, было понятно. Надо ждать.

***

– А сны тебе снятся, Картаваш?

– М-нет… – Картаван был весь в окороке, разговаривать не мог, да и не хотел. Денег она не привезла, раз. Махорку и хмельное у неё отобрали, два. Что ножичка никакого не прихватила, это ладно, его бы тоже отобрали и ещё первей, но могла ж она мясо кусками порезать! Быстрее бы съедалось, побольше бы съел. И челюсть уже устала, и ухх… не лезет уже… Надо постараться, иначе как? Иначе с собой придётся уносить, а много он там из этого увидит? Только мимо промелькнёт, голов-то сколько.

Он сидел на скамейке, а Баля стояла рядом. Ей отчего-то казалось, что так она лучше насмотрится. А что он на неё совсем не смотрит, даже хорошо – не нужно дышать напоказ да руки прятать.

Он казался ей таким бедным, таким голодным. Сгорбился весь. Ноги как-то криво под скамейку подогнул, как будто за перекладину уцепился. Как воробышек…

– Бедный… – подумала она вслух.

– Бедный?! – прекратил вгрызаться в свинью Картаван. – Привезла бы хоть копеечку, небось не бедный был бы! Небось… богатый! Молчи. Лучше молчи от греха подальше. Тьфу! – И он с остервенением вернулся к свинье.

– Сердитый вон какой… А мне тут снилось на днях… Как будто, знаешь, праздник какой или, наоборот, похоронили кого – и всё не расходятся. А я маленькая совсем, за занавесочкой лежу. Все думают, что я сплю, а я и не сплю вовсе, слушаю. Рассказывают там, а мне же интересно. Дошла, значит, очередь до Мили-травницы – а она старая-старая, старее всех, – и стала она про нежить рассказывать. Говорит, вот люди с нежитью так и эдак, а ведь неживые не злые совсем, только несчастные. Ну – вот как если кто-то ногу подломил. Попалась ему коряга, нога и подломилась. А у этих – жизнь подломилась… Не злые они. Злыми могут стать, если плохо им делают.

– Нежить-то при чём, – буркнул Картаван, положил погрызенный окорок на скамью, вытер рукавом рот и полез в котомку. – Попить совсем ничего?

– Я уж пойду сейчас. Там, у себя попьёшь… У вас вода-то хорошая? – заволновалась старуха.

– Хорошую ты вертухаям отдала, – хмыкнул он, продолжая копаться.

Баля вдруг поняла, что не сможет смолчать, и совсем тихо сказала:

– Я теперь другая, Картаванушка.

– Это какая? – Он вытащил баночку с твердоварками и попытался её открыть, но жирные пальцы скользили, не получалось.

– Не живая.

– Чего так? – Банка всё-таки поддалась, и он принялся выуживать… зелёную? А то как же! Он всегда их больше любил.

– Да так, – застеснялась старуха значительности своего сообщения и замолчала. Постеснялась, подождала какого-нибудь вопроса, но не дождалась и сказала. – Утонула я сегодня.

Хотела «вздохнуть», но что-то так засвистело и забулькало у неё в груди, что Картаван открыл рот (надо же, закинул уже зелёненькую) и, впервые глянув на неё в упор – на руки, на лицо, – заорал:

– Нежить!! Люди добрые, это нежить!! Святые и многобла… Люди добрые!!

Он резко рванулся со скамьи, но зацепился ногой за подножку и упал ничком, дрыгая зацепившейся ногой.

– Отчего ж ты так напугался, Картаванушка? – грустно, нараспев спросила старуха. – Тебе чего бояться, ты же вроде как не младенчик у меня…

– Люди добрые!!.. Не говори со мной!! Не смотри на меня!! – выкрикивал Картаван, сам однако не переставая таращить на неё глаза, и вдруг заверещал пуще прежнего, глядя куда-то поверх её головы. – Кто это?!! Свят-свят, кто это?!!

Она подняла глаза. С дерева свешивалась настороженная абракидра.

На шум прибежали два молоденьких тюремщика и застыли на месте, не понимая расклада.

– Здесь нежить – и ещё кто-то!! Это нежить! Там ещё кто-то!! – вопил он уже для них.

– Ты же вроде как не младенчик у меня… – всё так же грустно повторила старуха. – Но для меня ты младенчик всегда.

Картаван вдруг дал петуха, закашлялся, захрипел, схватился за горло. Изо рта начала выплёскиваться белёсая, жирная жижа. Вылетел зелёный шарик, твердоварка. Разлетались брызгами меленькие кусочки мяса.

Тюремщики переглядывались, но близко не подходили.

– Не… нешть… неш, неш… – выплёвывал Картаван разрозненные слоги вперемежку с белёсым и мясом. Его передёргивало, глаза стекленели и закатывались.

Баля стала какая-то странная – словно на части разобранная. Лицо всё дрожит, тело наоборот недвижно, а руки сами по себе висят, от ветерка покачиваются, как будто и не её. «Рас-строена», – догадалась абракидра. Как тут не догадаться, она ведь расстроилась и сама. Сорвался договор, всё напрасно! На нежить не она указала. Что она теперь получит? Ничего.

Картаван прохрипел ещё раз – и затих.

Молодые увели Балю.

Неужели всё? Абракидра спрыгнула с дерева и стояла в задумчивом расстройстве.

***

Когда доставили предписание из Крутиков, Гольш пил чай на управской, ресторанной стороне трактира, с вялым любопытством разглядывая посетителей на общей, тёмной и всегда какой-то сырой. Пришлось оторваться от вишнёвого пирога, изображать деловитость и внимательность. Что ж, такова его участь. В покое оставят лишь во гробу!

Предписание имело довольно хамский характер, завуалированный под служебное рвение. В нескольких строках сухого юридического документа начальник тюрьмы исхитрился его даже отчитать – не нужно-де нам тут ваших нежитей, у нас своих проблем хватает. Да, хорош, хорош…

Нежить была выдворена обратно в Линейное и пребывала в Крутиковском фургоне, который, в свою очередь, пребывал под трактиром. Дальнейшая её судьба в виде содержания под стражей до последующего отсечения неживой головы вверялась Исе и его департаменту.

– Не хотят работать. Нет, не хотят… – вполголоса посокрушался он, зная, что посыльный непременно передаст начальству всё, что видел и слышал. – Иди, дорогой, – махнул он рукой на крутиковца и сказал уже совсем не слышно, исключительно себе: – Интересно… Интересно, куда они дели абракадабру…

***

Прежде чем допрыгнуть до родного полога, всё это время непрестанно манившего её свысока, абракидра окинула взглядом этот мир, мир людей, в который не вернётся уже никогда. Совсем не похожий на Абру, он был вовсе не таким опасным и странным, каким получался из подсказки.

Она чувствовала то, что во многих мирах определяют как счастье. Предназначение выполнено. Её возвращение будет славным. Одно из семян, спящих в её родной кочке, наверняка уже проснулось и проросло, прямо и радостно она посмотрит на юный росток, победно помашет мешочком добытого красного порошка и чудесных красных обломков.

Порошок ей дали просто так, ей даже не пришлось ничего говорить. Она стояла на тюремном дворе, всё ещё не зная, как ей быть, когда появились наделённые властью люди, испытали различные эмоции, и один из них сказал, что «такие штуки приходят за ржой – а потом сразу уходят», что «ржавый бак за столовкой крошится уже весь, накроши ей по-быстрому!». Потом ещё немного ожидания, смотрения, как человек добывает ржу, удивления, что не такая уж она и красная (но такая прекрасная!) – и цель достигнута.

Абракидре понравилось её путешествие и люди. Она хорошо в них разобралась.

Сынок нежити был удивительно честен и справедлив. Он не стал скрывать от сородичей важную информацию, не задумываясь, указал на то, на что должен был указать, поступил так, как предписывали соображения всеобщей безопасности и пользы. Это потребовало от него так много сил, что он устал, упал и отдыхал, не подавая никаких признаков сознания и жизни.

Нежить сильно расстроилась, что сорвался договор. Ей было очень грустно. Абракидра это видела, и она не в обиде.

Люди в Крутиках, что дали ей ржу, поняли, как это ей необходимо, и помогли.

Властный человек в Ли-нейном тоже бы помог, но точное соблюдение договора для него превыше всего, как и должно быть.

Если, занырнув в трясину, она сохранит хотя бы половину самосознания, она будет вспоминать, вечно вспоминать такой далёкий и такой близкий мир людей.

***

– Что же это опять наши щёчки горят? Что же эта несъедуха к нам привязалась?

Баля приложила к пухлой щёчке Картаваши тряпочку, смоченную в отваре череды.

Картаваше хочется эту тряпочку скинуть, но Баля грозит ему пальцем и, чтобы отвлечь, начинает громко петь, хлопая в ладоши:

Тетерев на току!

Разгони мою тоску!

Начинай-ка токовать,

Чтобы мне не тосковать!

В открытую настежь по случаю жары дверь забредает… щенок.

– Это ещё что? Ты-то ещё откуда? Кыш, кыш!

Щенок тявкает, не то огрызаясь, не то здороваясь. Спина и загривок у него в репьях, да так забавно налипли – полосками. Прямо как матрос! В кухню направился. – Эй, Матрос, туда нельзя! Эй!..

– Эй, нежить. Просыпайся давай! Всю дорогу спала и сейчас вон тоже… Может, она уже того, упокоилась неупокойница? Хватит спать, тебе говорю! Спит и всё тут… Эй, эй, просыпайся!

Когда мы поедем обратно

***

Солнце достигло зенита, погрузив всю округу в сонный полуденный жар. Бывший таким надёжным с утра атласный навес, казалось, иссыхает, истончается с каждой минутой. Молодая графиня дошивала узор, сложный и в точности повторяющий двенадцать вышитых прежде. Временами она останавливалась и смотрела вдаль. Ей это не наскучивало, но иногда она думала о том, почему картины мира не так искусны, как пейзажи художников. Действительность однообразна. Одно похоже на другое, а всё вместе – на собственное отражение в зеркале прошедшего.

– Ингрит, любимая! У нас гость!

Она не ответила, только вздохнула. Если её супруг, тридцатилетний граф де Галасс, вбегает на террасу, как мальчишка, и объявляет о гостях, уж конечно это не шутка. А сколько по этому поводу восторга. По какому угодно поводу…

Впрочем, чему удивляться? Жакри де Галасс – чистокровный кватрок, средоточие восторгов и импульсов, горячее сердце, поток устремлений, – именно так определяет себя Унификация кватроков. Но куда красноречивее каждый жест, взгляд, слово, поступок любого из её представителей. Гость? Сегодня? Сейчас?

Отложив вышивку на белоснежную балюстраду, она устало прикрыла глаза.

– Ну что такое? Ты опять не рада? Ин!

– Он, гость… он в гостиной?

Вопрос мог показаться просто глупым, не будь он сложно дипломатичным – Ингрит пыталась узнать, не направляется ли визитёр прямо сюда, на террасу, или, чего доброго, не стоит ли он где-нибудь в глубине арки, буквально в пяти метрах, что уже бывало однажды. Галасс тогда привёз знакомца-художника, и тот делал портретные зарисовки прямо из арочной засады («Это сюрприз! К твоему двадцатилетию! Ну почему, почему, дорогая, ты так не любишь сюрпризы?!»).

– В гостиной? Ну что ты, Ин! В гостиную ему никак нельзя! Просто никак!

– Почему?

– Он не один! Он с животным!

– С животным?.. Жакри, право же… – еле слышно проговорила она. – Ты вечное дитя… Ты…

Голос её смолк на полуслове, договорить не было никакой возможности: припав на одно колено, Жакри впился своими страстными устами в её, укоряющие, да так, словно видел жену не пару часов назад, а пару недель, и прогуляться выходил не по Торговому Ряду, а куда-нибудь вглубь Драконьих Арабесок, туда, куда не ступала нога человека, будь он кватрок, артак, адерит или нахраат.

Минула целая вечность прежде, чем пылкий граф смог насладиться поцелуем и, наконец, воскликнул:

– Послушай, Ингрит! Только послушай! Это – большая удача, благоволение звёзд, подарок богов! Это удивительный человек, Ин. Удивительный. И он – наш выход!

– Выход? – эхом отозвалась графиня. Как истинная адеритка она знала: выхода нет. Есть бесконечное число ходов, переплетающихся или уходящих в сторону, совсем запутанных или совсем прямых, но выход – иллюзия, лишь новый, замаскированный вход или новый, глуше прежнего, тупик. И всё это, увы, касалось не только мира идей. Увы и отнюдь. Всё это касалось всего. Взять простое и насущное: о боги, гость, опять!

Сразу после свадьбы граф так рьяно принялся знакомить супругу со своим обширным окружением, что вскоре она, тоскливо и вяло, как всё, что делают адериты, запротестовала:

– Нет. Нет, Жакри. Всего слишком много…

– Много чего? – жарко изумился граф.

– Всего. Всего, всех. Я так не могу. Не люблю… Не могу.

– Не любишь что? Беседы? Смех? Людей?.. Может быть – меня? – почти негодовал Жакри. Он слишком обожал свою Ин, чтобы негодовать сильнее. Или ему казалось, что слишком. Вся жизнь кватрока – сплошная горячка. Иногда молодую графиню занимал несложный, но по-настоящему гнетущий вопрос: а возможна ли глубина при такой лихорадочности? Не превращает ли всегдашняя горячка всю жизнь – в карусель, а чувства – в ярмарочные флажки?

Нет ничего плохого в ярмарочных флажках, но ведь любовь – другое. Любовь – это знамя. Знамя, огромное как небо… Милый, милый Жакри. Самый лучший, самый замечательный на свете Жакри. Знает ли он об этом?

Молодая супруга выторговала (когда речь идёт об адеритах, это значит: тоскливо выпросила) не больше одного гостя в декаду и возможность сопровождать мужа только в самых необходимых, этикетом предписанных случаях, благо таковых оказалось куда меньше, чем на её родине, в северных графствах. Здесь вообще всё было чуть свободнее, мягче, гибче. Но и шумнее, пестрее. Ненамного. Одно всегда похоже на другое. Однако даже едва заметная разница утомляет. Привыкала Ингрит тяжело.

Любимым её местом стала терраса, и обязательно пустая терраса – слуги-нахрааты милостиво отпускались, если те мелькали неподалёку, ухаживая за гигантскими цветами в гигантских же каменных вазонах, возились с фруктами на столиках по углам или начищали беломраморный пол.

Графиня вышивала. Адериты – средоточие ровного и повторяемого, оплот созерцательности. Мерность и единообразие, которые убили бы горячечного кватрока за пару дней, были их сутью, нутром, натурой. Изо дня в день, часами, крестик за крестиком, крестик за крестиком, стежок за стежком, стежок за стежком… И долгий пристальный взгляд за долгим пристальным взглядом – на рыжую ленту городской стены, на грязно-жёлтую Песчаную Пустошь за нею, на Драконьи Арабески…

– О чём ты думаешь? – терзался Галасс. – Что ты хочешь увидеть? Драконов? Они никогда оттуда не выбираются! Лет тысячу уж точно!

Ингрит пожимала плечами. Она не знала, что ответить. Она шила. Она жила.

– Ты меня любишь? – изводился граф, подныривая под кольцо её худых рук и перекрывая своей комично взволнованной физиономией монотонный орнамент шитья. Он заглядывал в её светлые прозрачные глаза, обрамлённые короткими ресницами, следил за малейшим движением прямых бескровных губ. Внешность адеритов многие находят излишне специфичной, даже болезненной, но Галасс не считал так никогда, – не начинать же теперь, с началом законного брака! Законного, инициированного Королевским Советом и (может ли быть по-другому, если король – наместник бога?) свершившегося на небесах.

Но небеса лишь расставляют факелы вдоль коридоров наших жизней, а ношу свою мы несём сами. Было трудно. Труднее же и печальнее всего было осознавать, что скорее песок станет просом, чем одна Унификация – другой. Ингрит всегда будет тоскливым осенним озером, а Жакри – мечущимся над этими тягучими водами огнём. Или…

Что за выход ему привиделся? Милый, милый Жакри. Огонь, поток устремлений…

***

Гость был в саду, в восточной беседке. Настороженно вглядываясь, Ингрит никак не могла приметить никакого животного, но подойдя ближе, всё поняла. Не увидела. Учуяла – так плотно окутали беседку непередаваемые миазмы гнилого болота. Сомнений не оставалось: животное – цефалот. Если не самое отвратительное на всём белом свете, то бесспорно к подобному первенству стремящееся.

До сих пор графиня знала о нём лишь по легендам и изображениям, и теперь ей предстояло своего рода боевое крещение реальностью. Учитывая то, что боевые крещения любого толка для любой адеритки – чистая пытка, держалась она славно. Справлялась даже с рвотными позывами, справлялась хладнокровно, как и подобает графине. Галасс же отлучился за ближайший куст.

Незнакомец смотрел на приближающуюся молодую даму со спокойной заинтересованностью. Чуть поодаль от него, на скамье, стояла клетка, но она была пустой.

– Вы прекрасны, и пусть солнце и факелы богов освещают ваш путь до самого конца, – не слишком тратясь на эмоции, однако и вовсе не сухо поприветствовал гость, едва заметно склонив голову. Равновесие в чувствах, экономия в жестах. Артак? В крайнем случае метис…

На вид – около сорока. Обаятелен тем особым, неизъяснимым манером, что обладают люди, которые ничего для этого не делают. Правда, несколько обескураживал его наряд.

Явно не из дешёвых дорожный костюм был заметно поношен. Туфли с мерцающими даже из под толстого налёта пыли кабошонами – потёрты и стоптаны. А вот богато украшенный пояс словно только что куплен, и на нём – новёхонькие ножны сразу двух кинжалов. И это кроме небрежно заткнутого за него топорика на совсем коротком древке.

– Зачем вам столько оружия? Разве вы воин? – спросила молодая графиня, не терпевшая самою мысль об убийстве.

– Оружие не есть зло, моя госпожа. Оружие есть орудие, – учтиво, но ничуть не смутившись ответил он.

Подоспел граф.

– Наш друг, дорогая, – вольный знахарь! Это же Лантэ де Ланже! Сам Ланже, ты можешь себе представить?

Ингрит, поджав губы, кивнула. Представить это ей предлагалось всё то время, пока они шли до беседки, тогда как животное так и не было названо – сюрприз!

– Друзья зовут меня Ми То, – нашёл необходимым уточнить знахарь.

– Не то?! Вот так друзья! – не расслышал не слишком отличающийся деликатностью Галасс.

– Если бы это было горькой правдой, я предпочёл бы услышать её от друзей, – невозмутимо, как о позавчерашнем дожде, ответил гость.

– Ми То, а как зовут вашего питомца? И… где же он? – попыталась сгладить неловкость Ингрит. Кроме того, ей действительно хотелось увидеть живого цефалота. Говорят, картинки не передают всего того безобразия, что являют собой эти несчастные зверьки.

– Цинни! – отрывисто выкрикнул знахарь, и нечто камнем кануло с фигурной крыши беседки в траву. Он перегнулся через бортик и достал это «нечто», определив прямо перед собой. Впрочем, равно как и перед остальными – беседка была довольно небольшой.

Запах усилился, но на этот раз выдержал и граф – видимо, притерпелся. Или же дело было в том, что зрение перебивало обоняние. Видимое было немыслимым, нелепым. Мерзким и жалким одновременно.

Цефалот представлял собой влажный красный жгутик – тельце длиной, наверно, с локоть. От тельца отходили шесть таких же сочащихся влагой, красных, совершенно одинаковых лап – по три на сторону. Всё это «великолепие» венчало идеально круглое, непомерно огромное глазное яблоко – скорее уж «глазной арбуз». И этот «арбуз» был нанизан прямо на тельце, шеи у цефалота не было.

Тщедушное жгутиковое тельце, конечно, не могло поднять такой глаз, поэтому он безвольно лежал на полу беседки, создавая полное впечатление, что туловище с лапками – лишь торчащий из него кусочек стебелька с ветками. Кровавого стебелька. С кровавыми ветками…

– Ужас! – наверняка не в первый раз заключил Галасс. – Теперь он ещё и красный! Был же зелёный! Он кого-то растерзал?

– О, поверьте, все живы. Слухи о его кровожадности сильно преувеличены. Но он действительно пообедал. В вашем саду столько птиц, а Цинни – мгновенная пиявка. Он цепляет всё, что промелькивает поблизости, и успевает всосать порцию крови, так быстро, что… Что нам не представить. Вот здесь, на лапках, у него присоски…