Ли

Лора Джек, Джонни Лейн

Ли

Глава 1. Мы, санитары Федерации

1. Юный техник

Четыре, а уже рассвет, холодненький такой, голубоватый. Я не сплю. Много из-за чего. Но в основном из-за того, что:

1. Алиса Яновна считает меня чудовищем;

2. завтра (уже сегодня) – рейд.

Грустно.

Когда мне грустно, я дрочу.

Не всегда конечно, и вообще это больше шутка, но меня угораздило так ответить Алисе Яновне, и она расстроилась. Сказала, что так не отвечают. Правда, чудовищем она меня назвала попозже.

Мне кажется, что в последнее время ей любые мои ответы не нравятся. Вчера она даже плакала. Сначала она сама говорила и говорила – про то, что секс это ещё и чувства, что настоящая близость не только близость тел, а потом спросила, что я чувствую, когда целую её. Я сказал «ничего». Мог бы что-нибудь про её губы и зубы, и немножко язык, но Алиса Яновна не любит «физиологии». Вернее любит, но на самом деле, а не на словах. Про слова она говорит, что это пошлятина. Вот я и ляпнул «ничего». Думал, так будет лучше. Но лучше не было. Она долго смотрела в окно, а потом повернулась ко мне:

– Ли, скажи мне правду… Я старая?

– Я не знаю, сколько вам лет.

– Сто. Двести. Идиот… – И она расплакалась.

Ей не сто и не двести, а тридцать пять или сорок, а я не идиот. У меня сочетанное расстройство: лёгкий недобор баллов по интеллектуальной шкале и средне-тяжёлый по эмоциональной. На моём медфайле это выглядит как наезжающие друг на друга окружности, и там, где они наложились, всё ярко-жёлтого цвета. На мне это тоже ярко-жёлтого цвета – мой браслет-сигналка. Это значит, что взаимодействия со мной затруднены, иногда ещё говорят «по социо он в минусе». Именно поэтому мне нужен социокорректор. И он у меня есть. Точнее, она. Алиса Яновна.

Конечно, мы с ней не сексом должны заниматься, а тестами, играми-тренингами, разбирать жизненные ситуации (запутанные и не только – я, бывает, и в простых-то путаюсь). Сначала так и было: тесты и тренинги. Но однажды, когда я изображал кондуктора, а она безбилетника, она предложила: «Поищи билетик как следует», усадила меня и села ко мне на колени. Я сказал, что может войти отец, но она улыбнулась: «Нет. Не может. Отец тоже хотел бы, чтобы ты поискал билетик».

Это было два месяца назад. Первое время ей всё очень нравилось, она хвалила меня за то, что я такой техничный, спрашивала, как я делаю это, как я делаю то, где я этому научился. И смеялась, когда я ей рассказывал, где и как.

Вряд ли у такого, как я, может быть девушка, отношения, людей пугает сигналка, они делают выводы, задают вопросы. Мои где и как: канал «Сексоль» и приложения, плюс парочка проституток, плюс я вообще люблю анатомию. У Алисы очень чувствительные живот и поясница, хороший ответ на стимуляцию сосков, клиторальный оргазм, – правда, от этих «подробностей» она пришла в ужас и потребовала, чтобы я не смел ничего подобного повторять. Я решил пошутить и уточнил: не повторять оргазма или не повторять слов? Но смеяться она не стала.

Она вообще никогда не смеётся над собой, над словами и действиями, касающимися её напрямую, и это, конечно, правильно. Ведь если смеяться над собой, у тебя не будет такого всесторонне серьёзного лица. Во все стороны – и вовне и к себе. Большинство лиц так шарообразно серьёзны…

Когда я болтаю что-нибудь такое, Алиса тоже приходит в ужас. Ну, может быть, в ужас поменьше. Она переживает за меня. Говорит, что если я буду нести эту чушь, к моему и так сочетанному расстройству сочтут необходимым прибавить что-нибудь ещё. И тут она права, чего-нибудь ещё совсем не хотелось бы. Хватает и того что есть. На совершеннолетие отец подарил мне абонемент слушателя в Политехническую Академию, но на собеседовании сказали, что не с моим медфайлом… Да, история с Алисиными слезами.

Я немного растерялся. Протянул ей салфетки.

– Не плачьте, Алиса Яновна. Разве что-нибудь случилось?

– «Что-нибудь случилось»? Это ты мне говоришь? Я живой человек, я не игрушка, Лион. Ты ничего не чувствуешь? После всего, что было, после всего, что ты… ты…

– У меня низкие эмоциональные баллы, – напомнил я.

Она совсем разрыдалась. А мне стало совсем не по себе. Чтобы не смотреть на неё и не не смотреть, я принялся заплетать и расплетать косички, свисающие с потолка, с ловца снов.

– И тебе нечего мне больше сказать? Ли, нечего? Подумай!

Я немного подумал и сказал:

– Мне очень жаль, Алиса Яновна, что вы расстроились. Тем более что можно было не расстраиваться. Вы получили замечательную сексуальную игрушку, слабоумного темпераментного Ваньку-встаньку, и получаете деньги от его отца, а теперь вам захотелось повысить ставки, захотелось чувств. Есть очень короткий путь прекратить расстраиваться – оставить в покое эти самые ставки. Перестаньте плакать. Вот увидите, всё будет хорошо.

Алиса Яновна действительно перестала плакать. Она замерла и смотрела на меня каким-то странным, пожалуй даже испуганным взглядом.

– Не надо так пугаться. Это шутка, – улыбнулся я.

Вот тут-то она и сказала:

– Ли, ты чудовище…

Когда она ушла, я закинулся саргой, повторяя «Милая Алиса, всего тебе хорошего» и «Милая Алиса, пусть всё у тебя будет хорошо» поочерёдно. Думаю, первое было эквивалентом «прощая», второе просто пожеланием. У Алисы такая прекрасная, фотогеничная семья. Муж, двое сыновей. Конечно, фото только иллюзия, а соцсети просто игра, но запах благополучия реален, он не выдыхается. Наверно, сюда ей лучше не возвращаться. Я слишком глуп, чтобы играть со мной в чувства.

Я качался в гамаке, наблюдая, как радужно расслаивается потолок, когда пришёл отец и начал говорить об этом рейде. Невовремя, конечно. Это было примерно так:

– Ли, мальчик… С твоими баллами можно участвовать! Можно. Тебе повезло. Это плюс в резюме, гражданская позиция, участие в социальной жизни, понимаешь? – Папочка смотрит на меня выжидательно, и его глаза двоятся, четверятся и разбегаются серыми тараканами в две противоположные стороны – левые в левую, а правые в правую. При этом они не перестают ждать! Серые, бегущие и ждущие. Это довольно забавно, тем более что…

– Ну? Чему ты улыбаешься? Лион!

…Тем более, что голова одна. Не множится и не расползается. Одна… Это печально. Я вздыхаю.

– Тому, что поеду.

– Ну слава создателю. Пойми, так лучше.

– Кому лучше?

– Тебе. И стране. – Отец даже как-то вытягивается.

Я сползаю с гамака и тоже вытягиваюсь. В струнку.

Отец хмурится, и его сдвинутые брови десятками чёрных галочек улетают ввысь. Туда, где был потолок, пока не расслоился.

– Здесь нет ничего смешного, Ли. Посмотришь, как люди живут. Узнаешь, что такое лишние, как печально они заканчивают, не умея организовать свою жизнь, реализовать возможности. Это печальное зрелище! Печальное и неприятное. Но от жизни нельзя отворачиваться. Пора взрослеть. Всеми доступными средствами. Всеми! А это взрослое, очень взрослое решение – как гражданин своей страны, принять участие в…

– Папа, я под саргой, – вдруг выпаливаю я. Громко. Ну, или шепчу. Сам не понимаю, не могу разобрать, громко это или тихо. Но кажется, очень быстро. – Я поссорился с Алисой, я не хочу никаких участий, никаких решений. Никуда не поеду, ничего не могу, ничего не буду.

– Завтра в полдень регистрация участников рейда.

(Он что, не слышит меня?)

– Я же говорю…

– Что говоришь?

(Удивление. Похоже, я всё это не говорил, а только думал! Похоже, это хорошо. Похоже, это очень хорошо! Или нет, нет, не хорошо. И не похоже…)

– Нет, нет. Ничего…

– Ли, ты какой-то невнимательный. Невнимательней чем обычно. Ты слушаешь меня или нет?

(Опять выжидательный взгляд. И это уже не забавно. Я так не могу!)

– Я же говорю: поеду…

– Хорошо. Хорошо! – Он хочет сказать что-то ещё, но только машет рукой и выходит.

Когда меня немного отпускает, я заглядываю к нему. Спит перед телеком. Новостной канал. Коллапс, теракты, велогонки…

…Пятый час. Если получится уснуть прямо сейчас, до полудня я высплюсь. Прямо сейчас я и усну. Потому что скажу себе: СПАТЬ.

Шутка. Я ж не андроид.

А жаль.

Нет, шутка, не жаль. С чего бы?

2. «Я думал, ты пидор!»

Мы всё едем, и едем, и едем, и едем. Наше звено.

За рулём Охман, это его «Лашита».

Рядом с ним Касацкий.

Я на заднем сиденье. Смотрю в окно. Обещал позвонить отцу, но нет сигнала. И не будет. Вышек нет, оказывается. Не знал, что где-то по стране их нет. И не помню, чтобы нам об этом говорили. Странно. О чём только ни говорили…

Были шум и суета, яркие растяжки – «Уничтожим бедность вместе!», «Запишись, помоги Федерации!», большой пластимеровый плакат на потолке – «Мой гражданский долг: Сделал всё, что мог!»: экзальтированный толстячок тащит из домика оборванную старушку. Старушка злая, зубастая. Я стоял и смотрел, и не мог понять, почему она всё равно такая жалкая. Даже этот оскал как будто от плача или боли. Так и хотелось её вернуть – обратно в домик. Непонятно было, зачем толстяк её оттуда выдернул – домик маленький, такому толстому туда всё равно не влезть…

Насколько я понял, принцип звеньев «два плюс один», два бывалых плюс новичок. Меня распределили к Охману и Касацкому.

Касацкий – я глазам не поверил – вылитый толстяк с плаката! Почти лысый бывший брюнет. И ручки и ножки такие же: ножки слишком маленькие, а ручки – руки, грабли – слишком большие. Грабли в длинных чёрных блестящих волосах. Он сказал, что стоматолог, и у меня зубы свело: представил всё это у себя во рту…

Охман тоже интересный. Чем-то он похож на памятник, в нём много квадратного и вообще он какой-то… каменный. Но лицо у него правильное, даже тонкое. Пристальный взгляд. И этим своим пристальным взглядом он на меня, время от времени, поглядывает…

– Ты чё-то, пацанчик, совсем приуныл, – замечает он.

– Не надо так меня называть, – довольно миролюбиво говорю я.

– Как?

– Пацанчик.

– А то что?

– А то всё.

Он замолкает. Но скоро одобрительно хмыкает:

– А ты вроде нормальный. А я думал, ты пидор. Косичка эта твоя, кольца…

– А пидоры молчат?

– Когда хер во рту – да.

Я не отвечаю. Просто не знаю, что ответить, я не остроумный, никогда не был. Что им эти кольца. У Касацкого тоже. И перстень… Ладно. Хер же во рту. Молчу. Тем более что не так уж и не прав наш каменноподобный тонколикий владелец «Лашиты»…

Кажется, им тоже надоело трепаться. Едем в тишине. А скоро уже и в темноте придётся. Мы слишком поздно выехали. Из-за Охмана. У его дочки сегодня день рождения. Не думаю, что у меня когда-нибудь будет дочка, но если бы была, ни за что бы не потащился, когда – и так далее. Да и без дочки не потащился бы. Тут дело в сыне. Причём дело плохо: сын – это я… Шутка.

Никогда раньше не бывал в этих окраинных округах. То, что проплывает за окном, убого и тоскливо.

Пару раз мы останавливаемся у розовых торговых маячков, покупаем виски на потом и какую-то дрянь на сейчас, но одна мысль о том, что эту дрянь где-то здесь, в этих косых сараюшках, и делают… В общем, есть я не хотел, не хочу и не верю, что захочу. Касацкого это забавляет, Охмана нет: он говорит, что нихера хорошего, если я ноги не потяну, что напрасно я надеюсь в машине отсидеться, что лишаки могут и сопротивляться, не просто так нам дубинки выдали, наручники…

– Я знаю.

– Что ты знаешь? Откуда? – он смотрит на меня и, соответственно, не смотрит на дорогу. Довольно долго. Так мы можем и не доехать…

– Говорили же. Всё объясняли, – отвожу я глаза. В окно, конечно. Больше некуда.

Кажется, такие дома называются бараки. И такие. И такие…

Островки жилья малюсенькие, встречаются всё реже, а пустоши гигантские. Иногда это откровенная пустыня, разве что не песочная, а покрытая какими-то ржавыми травками. Начинает темнеть, и травки превращаются в металлически серые, торчат как заточки – как будто темнота зачистила ржавчину…

– Работаем завтра. Ночуем здесь, – вытаскивает Охман одно из постановлений, на секунду суёт под нос Касацкому, а потом протягивает мне… Документы на лишних такие красивые. В углу здоровенный золотистый герб Федерации. Имя, фамилия. Возраст…

– Ночуем так ночуем! – потирает руки Касацкий.

– Кобель ты, Касатка.

– Лиоша, – подмигивает мне «кобель», – девочек – любишь?

3. Сукомышь

Девчонку зовут Лада. Как собаку.

И комната чем-то на будку похожа – пустая, тряпки какие-то на полу. Голыми досками разделена на две половины. Та, что поближе, наверно, бабкина.

Старуха, когда на пороге нас увидела, замерла как изваяние, а девчонка развернулась и ушла – получается, к себе. Обе не проронили ни звука – как немые. Я и раньше слышал, что лишние не только бедные, но и тупые (тупые, поэтому и бедные), и Охман с Касацким об этом твердили, но я не думал, что дела так плохи. Ещё они твердили, что лишачки – сумасшедшие нимфоманки, только и ждут момента, чтобы ухватить за, и так далее.

Охман заглянул в комнату к девчонке («Лада! Разделась!»), окинул меня критическим взглядом и вздохнул:

– Иди, сынок. Ты первый.

– По алфавиту?

– По традиции.

Я хотел спросить, по какой традиции, но вспомнил, как часто меня называют нудным, я уж не говорю, как часто непонятливым, и не спросил.

Девчонка сидит на тахте. Разделась. Съёжилась вся, хотя совсем не холодно, пожалуй даже душновато.

По документам ей пятнадцать. Очень худая, грудка плоская. Личико тоже худое, не взрослое и не детское. Длинный острый носик. Глубоко посаженные чёрные глазки. Неблестящие, какие-то глухо-матовые. И из этого «глубоко» и «глухо» она смотрит на меня как… как мышь.

– Лада, ты боишься что ли?

Молчит.

Я подхожу к ней и глажу по руке. На запястье у неё довольно неказистый браслетик – тонкий, верёвочный, с тремя бусинами.

Съёжилась ещё больше и смотрит уже не на меня, а куда-то в пол.

Всё, чего я хочу, – легко и просто. И быстро.

– Давай-ка, детка, – расстёгиваю я штаны и приподнимаю её голову, прихватывая за волосы на затылке. И замечаю… слёзы!

Клянусь, она плачет, но совершенно беззвучно, только слёзы текут.

Я снова глажу её по руке, по плечу, и даже сквозь плечо слышу, как бьётся её сердечко – чисто заяц…

– Замёрзнешь… – набрасываю я на неё одеяло.

Одеяло накрывает её с головой, и она даже не шелохнётся, так полностью под ним и сидит.

Соображаю, куда бы сесть, но некуда – из мебели здесь только эта низенькая тахта. Сажусь на тахту, рядом с девчонкой (рядом с одеялом!).

– Лада… – (С кем я вообще разговариваю? Ничего, кроме слез, в её маленьких чёрных глазках я не видел. Ни страха, ни обиды – только воду. Было похоже на капли воды, скатывающиеся с чёрных семечек…) – Лада, прости меня… (Наверно, всё-таки у меня ещё меньше интеллектуальных баллов – меньше чем определяется, да… и-бал я, видимо, ваши и-баллы; ладно…)

Сижу. Молчу. Ничего не делаю. Нельзя даже сказать, что разглядываю комнату, здесь нечего разглядывать. С деревянного пола чешуёй слазит зелёная краска, окно такое же чешуёвое.

Слушаю Охмана с Касацким. Открыли вискарь. Обсуждают: экономику, опять экономику, жену Касацкого – она экстрасенс и у неё ранний климакс. Почему-то я представляю себе эту климактерическую экстрасенсорную Касатку как самого Касацкого, только в сарафане и панаме…

Вдруг какое-то движение, шевеление рядом. Девчонка берёт мою руку и заводит под одеяло.

Наощупь грудка у неё не такая уж и маленькая. Крупные тёплые сосочки. Гладкий животик – но вот уже и не такой гладкий, испарина, и рука скользит хуже. Совсем гладенькая маточка. Влажное шеечное колечко так низко, что пальцы упираются. Слишком низко…

Я глажу её по рукам, ногам, грудке, глажу везде, долго, терпеливо, потом упорно, настойчиво. Одеяло всё время сползает, и тогда она начинает волноваться, крутиться, пока я не водружаю его обратно, и тогда она снова как в норе и успокаивается.

Наконец, она выгибается худенькой дугой, выдыхая что-то вроде стона.

Некоторое время она ещё копошится под одеялом, так и не высовывая свою длинноносую мордочку. Потом затихает.

Я заглядываю – спит.

Уф… Вот тут как раз то самое грустно, когда бы подрочить.

Шутка. Не под пьяные же вопли… Глубоко дышу и пытаюсь из-за чего-нибудь расстроиться.

Расстроиться получается даже скорее, чем я думал – от одной только мысли, что вопящие товарищи вот-вот придут её «драть». Не знаю, почему меня это так расстраивает. Иногда мне кажется, что мои эмоции никакие не заниженные, просто они в какую-то не ту сторону. И на шкале их надо рисовать куда-нибудь вбок, не важно, выше или ниже…

Но успокаиваюсь я тоже довольно скоро – кажется, я кое-что придумал. Можно сказать, случай помог, если это, конечно, действительно поможет. Но какие у меня варианты?

Дело в том, что тогда, возясь со штанами, я заметил не только скотство (своё) и слёзы (её), я заметил саргу! Ещё раз: я нашёл саргу. Сарговую веточку, запутавшуюся в моём плетёном ремне. Не знаю, как я раньше её не обнаружил, хотя… Знаю наверно. Она, как и ремень, коричневая. И такая маленькая… Но отростки хорошие – уверенные, крепенькие. На что надежда? На то, что после сарги – да ещё и на вискарь – моим новым друзьям будет не до девчонки. И это здравая надежда. Такая же крепенькая и блестящая, как отростки.

Я укладываю (нежно укладываю!) веточку на середину ладони и жму на неё (нежно жму!), пока она не переламывается ровно пополам. На две. Это, Касацкий, тебе – а это, Охман, тебе. А мне? А на три? Хуй. Тут и пополам-то маловато получается. Облизываю ладошку. Чайный вкус. Острые крошечки…

Зачем мне всё это нужно? Саргу я люблю, а девчонку даже не знаю. Просто… просто иногда так не хочется, чтобы что-то происходило. Моя милая Алиса называла это капризностью глупости. «Хочу, чтобы происходило», «не хочу, чтобы происходило» – происходит и всё! Так она говорила. Всё, что она говорила, я запомню навсегда. Некоторых вещей я вообще не умею забывать, так и спотыкаюсь о них. Нормальные люди (умные, нормально-умные) говорят так: я о них думаю. Ну, пусть будет так, думаю…

Охман орёт, что я долго, что хватит уже. Это да, хватит. Пора внутренне заткнуться. Затыкаюсь. Спотыкаюсь. Просто – каюсь. Почему-то мне жалко – девчонку, Алису, всех. А Охмана? И Охмана. Не знаю почему Охмана. Но жалко, точно… Хорошая сарга, даже с крошечек так… Ааа, блин, сарга, хорошая сарга, до свидания!

4. Научение

– Послушай, сынок. Послушай, пацанчик. Так ты у нас полудурок, да? Может, тебя и по голове-то бить нельзя? Нельзя, да? Так ты тогда браслетку свою на рукаве носи, а не под. Я ж не видел! Ты думаешь, я буду жрать твою наркоту? Думаешь, Касатка будет? Думаешь, ты, дурко с косичкой, в состоянии нас угостить? Угостить, да? Добрый? Щедрый, да? Это ты наркоман. Мы – нет. Ты пидор – и наркоман, потому что ты – полудурок! Заметь, я же сразу, сразу сказал, что ты пидор. Ты думаешь, я не понял, что ты не трахнул лишачку? Зря. Как хочешь, но зря. Это бы ей большое одолжение было. Это не девчонка, это шлак. Завтра её не будет. Скоро этого мусора в моей стране вообще не будет. Мы избавимся от них, уже избавляемся. Мы – санитары Федерации, слышал такое? От нищеты надо чиститься, как от грязи, иначе она ползёт и захватывает, её всё больше. Наползёт и захватит! Ничего от нас не останется…

– Как… как она нас захватит? – Я валяюсь на полу. В наручниках. Жутко болит голова. Вроде пришёл в себя. Не уверен, что пришёл… Голова…

– Как, говоришь? НАСМЕРТЬ. А теперь смотри сюда, пидорская твоя рожа, как нормальные мужики суку будут драть. Смотри и учись, наркоша…

Последний сон Охмана

Он никогда не мог понять, сон это или всё-таки воспоминание. Но снилось-вспоминалось это всегда после того, как он кого-нибудь «драл». И этот сон – или воспоминание – портило всю приятность, удовлетворение, давало осадок и тяжесть. Недоумение…

– Какой ты умненький мальчик… Вот какой ты умненький мальчик…

– Нет, там нельзя… – тянет он руку назад, пытаясь прикрыться. Ему года четыре или пять, и он вполне понимает: там трогать нельзя, не должны, это стыдно. Он стоит на четвереньках. На нём только коротенькая футболка.

Слышатся смешки.

– Он стесняется! Какой миленький. Личико, личико возьмите крупнее!

Что-то мелькает впереди, но ничего определённого не видно – яркий свет бьёт прямо в глаза.

Он устал так стоять. И коленкам больно – покрытие на полу совсем тоненькое.

Женский голос всё время повторяет, какой он умный, хороший мальчик, и иногда переговаривается с мужским. Мужчина как будто куда-то торопится, и женщина обещает, что да, вот уже сейчас…

Он начинает хныкать и пытается встать с четверенек, но его, как щенка, ставят обратно, на все четыре лапы.

– Ты скоро уже пойдёшь. Надо ещё немножко… Немножко постоять. Ведь это не страшно, нет? Совсем немножко. Ты постоишь, да?

Он почему-то соглашается. Эта женщина такая добрая.

Опять его касаются сзади. Мажут чем-то холодным.

– Ай, холодно!

Никто не отвечает. Но кто-то ловко подхватывает его под живот…

А потом происходит страшное.

Все «больно», которые были с ним раньше, оказываются совсем не больными. То были ненастоящие «больно», они были снаружи. А это – внутри. Совсем внутри. Совсем.

– Не… не… не надо!!! не… – его голос дёргается вместе с этими дёрганиями.

– Ну-ну, ещё немножко. – Его гладят по голове, но голова как будто не его, он чувствует эти прикосновения гдё-то совсем высоко, словно они на потолке, а сам он, весь, здесь.

На яркий свет в глазах накатываются разноцветные круги, много, очень много кругов – а потом один огромный, чёрный…

На этом сон обычно кончался. Кончился и сейчас. Всё, кончился.

И вдруг эта алая вспышка. Нет, раньше такого не…

5. Впечатлительность (повышенная)

– Подлецы и мерзавцы, не трогайте девушку! – кричу я и бросаюсь на Охмана и Касацкого.

Шутка.

Лежу и смотрю. Учусь. Слушаю тоже. Хотя сейчас слушать особо нечего, девчонка больше не повизгивает – переключились на рот. Ноги у неё, видите ли, грязные (в крови). И всё грязнее и грязнее…

Охмана я убью, это понятно. Решаю насчёт Касацкого. Не похоже, чтобы он старался сделать плохо девчонке, похоже, он старается сделать хорошо себе… Кончает (кажется, это в четвёртый, разрекламированный ещё в машине, раз) и отползает.

Зато у Охмана, смотрю, идея за идеей, теперь он про дубинку вспомнил.

Но идея плохая. Буквально пару раз загоняет, и всё совсем плохо. Девчонка, эта собакомышка с заячьим сердечком, ещё пару раз скульнув, теряет сознание.

Охман пытается привести её в чувство, трясёт и лупит по щекам, но нет, не получается. Он размышляет… По крайней мере, можно это предположить: замер, почесался…

Сейчас он похож на гориллу – на памятник горилле. На памятник горилле с тонкими чертами лица. Впрочем, они уже и не тонкие. Не знаю, как это может быть, но черты расползлись и поплыли…

Касацкий наливает, но Охман забирает у него бутылку и пьёт залпом, из горла. Долго. Допивает…

Крякает и, покачнувшись, усаживается на пол. Опять замер…

По-моему, он спит.

Точно, да. Спит.

– Ключ, – говорю я Касацкому. Тот смотрит на меня бараном, выкатив свои тёмные маслянистые глазки. Но вполне послушным бараном. – Что непонятно? Ключ от наручников.

Девчонка закашлялась и застонала.

– И саргу давай сюда. Хватит хлопать глазами, Касатка! Где сарга? Тащи сюда саргу и ключ!

Я подхожу к девчонке и сую ей за щеку – нет, совсем не то, что эти товарищи совали – а саргу.

Слишком много крови. Дураку понятно (и мне, полудурку, тоже), что не получится просто сказать «Ладно, Лада, вставай, всё кончилось». Нужна какая-то помощь.

– Касацкий, ты впечатлительный?

– Нет… Да, да!

– Ты чего больше хочешь: посмотреть, как я человека убиваю или пойти узнать, как они тут врачей вызывают?

– Ккаких врачей? Это шестой округ…

– Значит, посмотреть…

– Нет, нет. Я пойду.

– Ну так начинай уже! Слабонервных и детей просим удалиться. И стариков – тоже… Кстати, где старуха? – вдруг вспоминаю я. Даже не знаю, насколько это кстати…

– Какая старуха?

– Ладно. Будем считать, что она уже удалилась, – криво улыбаюсь я и направляюсь к Охману.

Касацкий несётся к двери…

6. Соседка

– Ладочка такая хорошая девочка была, такая сообразительная. Всё пирамидки строила… – (Всхлипывает.) – Лет семь ей наверно было, когда её мать пропала. Никто не знает, куда она делась, что произошло. Куда-то они ходили, а вернулась одна Лада. Тогда-то она и перестала разговаривать. – (Вздыхает, качает своей фиолетовой головой – у неё какие-то ненормальные волосы, бордово-фиолетовые и даже на вид страшно жёсткие кудряшки.) – Бабушка с ней возилась, к советчицам водила. Не помогло… А года полтора назад бабушка померла. Ладочка совсем одичала, исхудала очень. Мы её подкармливали как могли, правда, она и есть-то никогда не хотела. Даже сейчас, беременная…