Мятеж на "Баунти"

Мятеж на "Баунти"

Предисловие переводчика

«Мятеж на „Баунти“» Чарльза Нордхоффа и Джеймса Нормана Холла — один из тех романов, в которых историческое событие постепенно превращается в живой человеческий мир. За знакомым словом «мятеж» здесь стоят не только корабль, приказ и нарушение морского закона, но и люди, вынужденные выбирать между долгом, страхом, достоинством, дружбой и собственной совестью.

Авторы опирались на реальные события знаменитого плавания «Баунти», однако создали прежде всего художественное произведение. Поэтому читателю важно помнить о двойной природе книги: рядом с историческими фигурами Уильяма Блая и Флетчера Кристиана действует Роджер Байам — литературный герой, через которого мы видим корабельную жизнь, Таити, последствия мятежа, возвращение в Англию и драму военно-морского суда.

Работая над новым русским переводом, я стремился сохранить ясность и движение оригинального повествования, морскую атмосферу романа и различие голосов его героев. Особое внимание уделялось морской терминологии, названиям должностей и реалиям XVIII века, но при этом текст должен был оставаться естественным для современного русского читателя, а не превращаться в историко-морской справочник.

У этой книги есть и необыкновенная экранная судьба. Экранизация 1935 года с Кларком Гейблом, Чарльзом Лоутоном и Франчотом Тоуном получила премию Американской киноакадемии за лучший фильм и стала одной из самых знаменитых кинематографических версий истории «Баунти». Именно поэтому в настоящем издании после романа помещена большая иллюстрированная бонусная часть — о реальном маршруте корабля, людях «Баунти», Таити и Питкэрне, морском языке, суде над мятежниками, истории и кино.

Мне хотелось, чтобы читатель получил не только роман, но и возможность после последней страницы ещё немного остаться в его мире — увидеть, где заканчивается документ и начинается литература, как менялся образ участников мятежа и почему история небольшого корабля продолжает волновать людей более двух столетий.

Владимир Давыдов

Предисловие

23 декабря 1787 года вооружённое транспортное судно Его Величества «Баунти» вышло из Портсмута, отправляясь в одно из самых необычных, богатых событиями и трагических плаваний, какие когда-либо выпадали на долю английского корабля. Ему предстояло достичь острова Таити — или Отаити, как называли его в те времена, — лежащего в Великом Южном море, собрать там молодые хлебные деревья и доставить их в Вест-Индию. Предполагалось, что деревья приживутся на новом месте и со временем станут источником дешёвой и обильной пищи для чернокожих рабов английских плантаторов.

Рассказать о событиях этого плавания и составляет цель нашей истории. «Мятеж на „Баунти“», открывающий повествование, рассказывает о путешествии из Англии, долгом пребывании на Таити, пока собирали предназначенные для перевозки молодые хлебные деревья, об отплытии корабля в обратный путь, о самом мятеже и о судьбе тех членов команды, которые впоследствии вернулись на Таити. Большинство из них в конце концов были захвачены экипажем корабля Его Величества «Пандора» и в кандалах отправлены в Англию, где им предстояло предстать перед судом.

Рассказчиком этой части истории авторы сделали вымышленного персонажа — Роджера Байама, который вспоминает о случившемся уже в старости, после ухода в отставку из военно-морского флота. Реальным прототипом Байама был Питер Хейвуд; именно поэтому его имя исключено из приведённого в книге списка команды «Баунти». Судьба мичмана Байама во многом повторяет судьбу мичмана Хейвуда. Пользуясь свободой, которой располагает автор исторического романа, мы положили историю Хейвуда в основу биографии Байама, хотя, разумеется, не следовали ей во всех подробностях. Что же касается главного — мятежа и последовавших за ним событий, — здесь мы придерживались фактов, сохранившихся в документах Британского Адмиралтейства.

«Люди против моря», вторая часть повествования, рассказывает о капитане Блае и восемнадцати оставшихся ему верными людях, которых утром в день мятежа мятежники высадили с «Баунти» в открытый двадцатитрёхфутовый баркас шириной всего шесть футов девять дюймов. На этом крошечном судёнышке капитан Блай провёл своих людей через 3600 миль океана — от острова Тофоа (ныне чаще называемого Тофуа), входящего в группу островов Дружбы, или Тонга, до Тимора в Голландской Ост-Индии.

Сведения о ветрах и погоде в «Людях против моря» взяты непосредственно из журнала капитана Блая — кратких ежедневных записей, ставших главным литературным источником этой части повествования. История плавания рассказана от имени одного из переживших его участников — Томаса Ледварда, исполнявшего обязанности корабельного хирурга на «Баунти». Медицинские знания и опыт наблюдения за человеческими страданиями делали его особенно чутким и надёжным свидетелем.

«Остров Питкэрн», завершающий повествование, — пожалуй, самая необычная и романтическая его часть. После двух неудачных попыток обосноваться на острове Тупуаи — или Тубуаи, как теперь чаще пишется это название, — мятежники вернулись на Таити и разделились. Флетчер Кристиан, исполнявший обязанности лейтенанта «Баунти» и ставший зачинщиком мятежа, вновь поднялся на борт корабля и отправился в неизвестном направлении. Вместе с ним отплыли восемь его товарищей и восемнадцать полинезийцев — двенадцать женщин и шестеро мужчин. Они покинули Таити в сентябре 1789 года, и следующие восемнадцать лет о них ничего не было известно.

В феврале 1808 года американское промысловое судно «Топаз», зайдя на Питкэрн, обнаружило на этом клочке земли, считавшемся необитаемым, процветающую общину смешанного происхождения: несколько полинезийских женщин средних лет и более двадцати детей. Во главе их стоял седовласый английский моряк Александр Смит — единственный оставшийся в живых из пятнадцати мужчин, высадившихся здесь много лет назад. До нас дошло несколько различных и во многом противоречащих друг другу рассказов о том, что происходило на Питкэрне в течение восемнадцати лет, предшествовавших появлению «Топаза». Прямо или косвенно все они восходят к Александру Смиту, позднее называвшему себя Джоном Адамсом.

Впервые он рассказал эту историю капитану Фолджеру с «Топаза»; затем, в 1814 году, — капитанам Стейнсу и Пипону с английских фрегатов «Бритон» и «Тагус»; в 1825 году — капитану Бичи с корабля Его Величества «Блоссом»; и, наконец, в 1829 году — Ж. А. Моренхауту, автору «Путешествий по островам Великого океана». Позднее появились и другие свидетельства: в 1850 году Уолтер Броди записал рассказ Артура, сына Мэтью Квинтала, а Розалинд Янг в своей «Истории острова Питкэрн» привела некоторые подробности, сохранившиеся в памяти Элизы, дочери Джона Миллса, прожившей до девяноста трёх лет.

Все эти свидетельства заметно расходятся между собой. Поэтому авторы, тщательно изучив каждый из сохранившихся рассказов, приняли ту хронологию и последовательность событий, которые, по их мнению, наиболее убедительно объясняют связь причин и следствий. История первых лет жизни на Питкэрне была трагической — возможно, иначе и быть не могло. Пятнадцать мужчин и двенадцать женщин, принадлежавших к двум совершенно различным расам, оказались на маленьком острове, затерянном в одном из самых безлюдных уголков мира.

Десять лет спустя, несмотря на множество родившихся детей, в живых оставались лишь один мужчина и десять женщин. Из шестнадцати умерших пятнадцать погибли насильственной смертью. В этом сходятся все сохранившиеся свидетельства. И если временами в повествовании о Питкэрне кровь льётся слишком обильно и один ужас следует за другим, причина не в желании авторов сгущать краски. Такова была история Питкэрна.

Но итог тех первых бурных лет оказался не менее удивительным, чем сама цепь случайностей, приведшая к заселению острова. Все, кому посчастливилось побывать в колонии Питкэрн в первой четверти XIX века, единодушно свидетельствовали: перед ними словно ожила картина золотого века. Читатель, заинтересованный в источниках, посвящённых мятежу на «Баунти», найдёт исчерпывающую библиографию книг, статей и неопубликованных рукописей в приложении к книге Джорджа Маканесса «Жизнь вице-адмирала Уильяма Блая», изданной фирмой «Ангус и Робертсон» в Сиднее, Австралия.

Среди основных источников, которыми пользовались авторы, были: «Протокол разбирательства военного суда по делу лейтенанта Уильяма Блая и некоторых членов его команды, созванного для выяснения причин гибели корабля Его Величества „Баунти“»; «Рассказ о мятеже на борту корабля Его Величества „Баунти“» Уильяма Блая; «Путешествие в Южное море» Уильяма Блая; «Мятеж и пиратский захват корабля Его Величества „Баунти“» сэра Джона Барроу; «Остров Питкэрн и его жители» Уолтера Броди; «Мятежники с „Баунти“ и их потомки на островах Питкэрн и Норфолк» леди Белчер; «Блай с „Баунти“» Джеффри Роусона; «Плавание корабля Его Величества „Пандора“» Э. Эдвардса и Дж. Гамильтона; «Жизнь вице-адмирала Уильяма Блая» Джорджа Маканесса; «История острова Питкэрн» Розалинд Янг; «Второе путешествие капитана Блая в Южные моря» И. Ли; «Регистрационная книга острова Питкэрн»; «Исторические документы Нового Южного Уэльса»; путешествия Кука, Хоксворта и Бичи; «Исследования Полинезии» Эллиса; «Древний Таити» Теуры Генри; а также «Воспоминания о Питере Хейвуде».

Два превосходных исследования современных потомков мятежников с «Баунти» с точки зрения антропологии принадлежат доктору Гарри Шапиро — «Потомки мятежников с „Баунти“» и «Наследие „Баунти“. Мы хотим также выразить сердечную благодарность мистеру Н. К. Уайету, чьи иллюстрации придали истории «Баунти» и её людей столько красок и живой выразительности. Июнь 1940 года. Дж. Н. Х.Ч. Н.

Главные герои романа

Уильям Блай (капитан)

Сложный, противоречивый и драматичный персонаж, исторический капитан корабля. С одной стороны, он блестящий, высококлассный штурман и моряк, искренне преданный интересам Британской короны. С другой стороны, его деспотичный характер, мелочные придирки, жестокая дисциплина и несправедливость по отношению к команде, особенно в вопросах пайков и наказаний, доводят экипаж до точки кипения. Его воля и стойкость проявляются позже, когда выброшенный в шлюпку капитан совершает легендарный переход через океан.

Флетчер Кристиан (старший помощник / штурман)

Главный антагонист Блая по ту сторону конфликта, благородный, образованный и гордый офицер. Изначально он друг и сподвижник Блая, но постоянное унижение человеческого достоинства и невыносимо тяжёлые условия службы превращают его в лидера мятежников. Кристиан умом понимает всю катастрофичность и незаконность своего шага — измена родине карается смертной казнью, — но внутренний надлом и отчаяние толкают его на бунт.

Роджер Байам (рассказчик)

Молодой мичман, от лица которого во многом ведётся повествование. Интеллигентный, наблюдательный и сочувствующий юноша. Байам искренне любит море и приключения, привязывается к Таити и оказывается в трагическом положении: во время бунта он физически не принимает активного участия в захвате корабля на стороне мятежников, но из-за стечения обстоятельств и долгого пребывания на острове оказывается перед лицом британского военно-морского суда.

Эдвард Янг и другие члены экипажа

Яркая палитра матросов и офицеров: среди них есть как преданные долгу и капитану люди, так и озлобленные или запутавшиеся матросы. Они создают живой фон эпохи, показывая, как атмосфера на корабле способна расколоть дружный коллектив на фанатичных приверженцев порядка, отчаянных бунтовщиков и несчастных нейтральных заложников судьбы.

Глава I

Лейтенант Блай

Другие народы нередко упрекают англичан в нелюбви к переменам, и, пожалуй, это справедливо: Англия особенно дорога нам именно теми чертами природы и уклада жизни, которые меньше всего меняются с течением времени. Здесь, на западе страны, где я родился, люди немногословны, крепко держатся своих убеждений и ещё более, чем их соотечественники в других краях, не любят всяческих новшеств. Дома моих соседей, коттеджи арендаторов, даже рыбачьи лодки, выходящие в Бристольский залив, по-прежнему строятся по образцам более простой эпохи. И старому человеку, сорок лет из своих семидесяти трёх проведшему в море, простительно с некоторой нежностью относиться к местам своей юности и радоваться тому, как мало изменило их время.

Нет людей более приверженных традиции, чем те, кто проектирует и строит корабли, — разве только те, кто на них плавает. А поскольку штормы в море случаются реже, чем воображают некоторые сухопутные жители, жизнь моряка состоит главным образом из ежедневного выполнения одних и тех же обязанностей — определённым образом и в определённое время. Сорок лет такой жизни сделали меня рабом привычки, и я до сих пор, почти против собственной воли, живу по часам. Мне совершенно незачем каждое утро вставать в семь, и всё же в семь часов я неизменно уже одеваюсь. Мой экземпляр Times дошёл бы до меня и в том случае, если бы я не приказывал к десяти оседлать лошадь, чтобы съездить в Уотчет за почтой. Но привычка сильнее меня, а в старой Тэкер, моей экономке, она обрела надёжного союзника: я с тайным весельем замечаю, как моя неизменная размеренность облегчает ей работу, и потому она всячески старается её поддерживать.

О том, чтобы уйти на покой, Тэкер и слышать не желает. Хотя теперь ей, должно быть, уже около восьмидесяти, ходит она всё ещё проворно, а в чёрных глазах по-прежнему вспыхивает отблеск прежнего озорства. Мне было бы приятно поговорить с ней о тех временах, когда моя мать ещё была жива, но стоит мне попытаться вызвать её на воспоминания, как она без промедления ставит меня на место. Слуга и хозяин — а до церковного кладбища обоим уже рукой подать! Теперь я одинок; когда не станет Тэкер, я останусь совсем один.

Семь поколений Байамов жили и умирали в Уитикомбе; в окрестностях Куантокских холмов наше имя известно пятьсот лет, а то и больше. Я последний из рода. Странно думать, что после моей смерти оставшаяся частица нашей крови будет течь в жилах индианки, живущей в Южных морях.

Если верно, что полезная жизнь человека заканчивается в тот день, когда его мысли начинают всё чаще обращаться к прошлому, значит, последние пятнадцать лет, прошедшие с тех пор, как я оставил службу во флоте Его Величества, я прожил почти напрасно. Настоящее утратило для меня и вес, и реальность, а размышления о будущем, как я с некоторым сожалением обнаружил, не приносят ни радости, ни тревоги. Но сорок лет, проведённых в море, включая бурную эпоху войн с датчанами, голландцами и французами, так щедро наполнили мою память, что теперь мне не нужно большего удовольствия, чем возможность беспрепятственно странствовать по прошлому.

Мой кабинет расположен высоко в северном крыле Уитикомба. Из его высоких окон видны Бристольский залив и далёкий зелёный берег Уэльса, и именно отсюда я отправляюсь в эти путешествия во времени. Рядом с креслом стоит камфорный ларец, а в нём хранится дневник, который я веду с 1787 года, когда впервые вышел в море мичманом. Мне достаточно вынуть из ларца несколько исписанных листов — и я вновь чувствую едкий запах порохового дыма, обжигающую лицо ледяную крупу шторма в Северном море или тихую красоту тропической ночи под созвездиями Южного полушария.

По вечерам, когда все незначительные обязанности стариковского дня остаются позади и я в одиночестве и молчании заканчиваю ужин, меня охватывает приятное предвкушение, знакомое приезжему, который в первый вечер в Лондоне с удовольствием решает, в какой театр отправиться. Не пережить ли мне заново старые сражения? Кампердаун, Копенгаген, Трафальгар — эти названия грохочут в памяти, словно залпы тяжёлых орудий. И всё же в последнее время я всё чаще перелистываю дневник ещё дальше назад, пока не дохожу до потрёпанных, испачканных страниц записей юного мичмана — до истории, которую значительную часть своей жизни пытался забыть.

В летописи флота этот эпизод не слишком значителен, а с точки зрения историка — и того меньше. И всё же для меня он стал самым странным, самым ярким и самым трагическим событием всей моей службы.

Я давно собирался последовать примеру других офицеров в отставке и употребить слишком обильный досуг старости на то, чтобы, опираясь на дневник, подробно рассказать хотя бы об одном эпизоде моей морской жизни. Вчера вечером решение наконец было принято. Я напишу о своём первом корабле — «Баунти», о мятеже на его борту, о долгих месяцах, проведённых мной на острове Таити в Южных морях, и о том, как меня в кандалах доставили домой, предали военно-полевому суду и приговорили к смерти.

На сцене той давней драмы столкнулись две натуры — два человека, столь же сильные и загадочные, как никто из встреченных мною за всю жизнь: Флетчер Кристиан и Уильям Блай. Когда ранней весной 1787 года мой отец умер от плеврита, мать почти ничем не выдала своего горя, хотя их совместная жизнь — в эпоху, когда семейные добродетели были не в большой моде, — отличалась редким счастьем. Она разделяла интерес к естественным наукам, благодаря которому отец удостоился чести стать членом Королевского общества, но в душе оставалась сельской женщиной и гораздо больше любила жизнь в Уитикомбе, чем искусственные развлечения столицы.

Осенью мне предстояло отправиться в Оксфорд, в колледж Магдалины, где прежде учился отец. И в то первое лето материнского вдовства я впервые по-настоящему узнал её не только как мать, но и как удивительно приятного спутника, обществом которого невозможно было пресытиться. Женщин её поколения учили беречь слёзы для чужих страданий, а собственные невзгоды встречать улыбкой. Доброе сердце и пытливый ум делали её разговор то занимательным, то философским — смотря по обстоятельствам; и, в отличие от нынешних молодых дам, её научили ещё одной полезной вещи: когда нечего сказать, молчание тоже может быть приятным.

В то утро, когда пришло письмо сэра Джозефа Бэнкса, мы гуляли по саду, почти не разговаривая. Стоял конец июля. Небо было голубым, тёплый воздух благоухал розами — одно из тех редких английских утр, благодаря которым мы готовы мириться с нашим климатом, который иностранцы, возможно не без оснований, называют худшим в мире. Я думал о том, как необыкновенно хороша мать в чёрном платье — с густыми светлыми волосами, свежим цветом лица и тёмно-синими глазами.

По дорожке легко спешила Тэкер, её новая горничная, черноглазая девушка из Девона. Она присела перед матерью в реверансе и протянула серебряный поднос с письмом. Мать взяла его, словно извиняясь, взглянула на меня и, присев на садовую скамью, стала читать.

— От сэра Джозефа, — сказала она наконец, дочитав письмо и положив его рядом. — Ты ведь слышал о лейтенанте Блае, который плавал с капитаном Куком в его последнюю экспедицию? Сэр Джозеф пишет, что сейчас он в отпуске и гостит у друзей неподалёку от Тонтона. Он с удовольствием провёл бы у нас вечер. Твой отец был о нём очень высокого мнения.

Мне было семнадцать — долговязому, нескладному юнцу, слишком быстро выросшему и довольно ленивому и телом, и умом. Но эти слова словно ударили меня электрическим током.

— Он плавал с капитаном Куком! Непременно пригласи его! Мать улыбнулась.

— Я так и думала, что ты обрадуешься.

Экипаж отправили заблаговременно, передав мистеру Блаю записку с приглашением отужинать с нами этим вечером, если обстоятельства позволят. Помню, как после этого я вместе с сыном одного из наших арендаторов отправился кататься на своей лодке по Бриджуотерскому заливу во время прилива — и как мало удовольствия получил от прогулки. Все мои мысли были заняты предстоящим гостем, а часы до обеда тянулись бесконечно.

Пожалуй, я любил читать больше большинства моих сверстников. Самой дорогой для меня была книга, которую отец подарил на десятилетие, — рассказ доктора Хоксворта о путешествиях в Южные моря. Три тяжёлых тома в кожаных переплётах я знал почти наизусть; с таким же увлечением прочёл и французское описание путешествия месье де Бугенвиля.

Сегодня трудно представить, какой интерес вызывали тогда первые рассказы об открытиях в Южных морях, о нравах и обычаях жителей Отаити и Овайхи — так в те времена называли эти острова. Учение Жан-Жака Руссо, которому впоследствии суждено было привести к столь печальным и далеко идущим последствиям, находило последователей даже среди весьма влиятельных людей. Вошло в моду убеждение, будто истинные добродетель и счастье можно найти лишь среди людей, живущих в естественном состоянии, свободных от всяческих ограничений.

А когда Уоллис, Байрон, Бугенвиль и Кук вернулись из своих путешествий с пленительными рассказами о Новой Кифере, счастливые жители которой, избавленные от проклятия Адама, проводят дни в песнях и танцах, идеи Руссо получили новый толчок. Даже мой отец, настолько погружённый в астрономические исследования, что почти утратил связь с окружающим миром, жадно слушал рассказы своего друга сэра Джозефа Бэнкса и часто обсуждал с матерью, интересовавшейся ими не меньше его, достоинства того, что он называл «естественной жизнью».

Меня же философия занимала куда меньше приключений. Подобно другим мальчишкам, я мечтал плавать по неведомым морям, открывать острова, которых ещё нет на картах, и торговать с добродушными островитянами, принимавшими белых людей за богов. От одной мысли, что вскоре я буду разговаривать с офицером, сопровождавшим капитана Кука в его последнем путешествии, — с настоящим моряком, а не учёным вроде сэра Джозефа, — я весь день ходил как во сне.

И когда наконец подъехал экипаж и из него вышел мистер Блай, я не был разочарован. Блай находился тогда в расцвете сил. Он был среднего роста, крепко сложен и уже слегка склонен к полноте, хотя держался прекрасно. Обветренное лицо было широким, рот — твёрдым, тёмные глаза — необыкновенно выразительными. Густые напудренные волосы высоко поднимались над благородным лбом. Чёрную треуголку он носил поперёк головы; камзол ярко-синего сукна с белой отделкой украшали золотые пуговицы с якорями и длинные, по тогдашней моде, фалды. Жилет, бриджи и чулки были белыми. Старинный морской мундир прекрасно подчёркивал достоинства хорошо сложенного мужчины.

Голос Блая — сильный, звучный и немного резкий — создавал впечатление необыкновенной жизненной энергии. В его осанке чувствовались решительность и мужество, а взгляд выдавал уверенность в себе, какой обладают очень немногие. Признаки сильного и властного характера смягчались высоким лбом человека недюжинного ума и приятной, лишённой всякой претенциозности манерой держаться на берегу. Когда экипаж остановился перед нашим домом и лакей спрыгнул с козел, я уже ждал гостя у входа. Я представился, и Блай протянул мне руку с улыбкой.

— Значит, вы сын своего отца. Какая потеря! Его имя было известно каждому, кто всерьёз занимается навигацией.

Вскоре спустилась мать, и мы отправились обедать. Блай с большим уважением говорил о трудах моего отца по определению долготы, а через некоторое время разговор естественно перешёл к островам Южных морей.

— Правда ли, — спросила мать, — что жители Таити так счастливы, как полагал капитан Кук?

— Ах, мадам, счастье — слишком большое слово! — ответил наш гость. — Правда, им почти не приходится тяжело трудиться, да и те немногие лёгкие работы, которыми они занимаются, по большей части выполняются по собственной воле. Но, избавленные от страха перед нуждой и от всякой благотворной дисциплины, они ни к чему не относятся всерьёз.