Планета, на которой живёт Алекс. Книга 1. Любовь без присутствия

После этой фразы стало только хуже.

Потому что если человеку приходится вслух объяснять пустой комнате, что он не будет делать глупость, значит, глупость уже сидит где-то рядом, подтянув колени к подбородку, и ждёт удобного момента.

Динка отбросила одеяло и села.

Вчерашний разговор возвращался не целиком, а кусками. Не как запись, которую можно прокрутить от начала до конца, а как набор фраз, почему-то застрявших в голове. «Оно звучит как начало, которое отказалось становиться полным». «Люди, которые говорят я историк как предупреждение, обычно опасны». «Молчание тоже свидетельствует». «Пока не буду».

Особенно последнее.

В нём не было ничего особенного, если смотреть разумно. Просто ответ неизвестной программы на её странную просьбу. Даже не просьбу, а минутную слабость, которую она сама теперь вспоминала с лёгким стыдом.

Тогда не исчезай пока.

Надо же было такое написать.

Динка потянулась за телефоном, посмотрела время и сразу почувствовала, что утро уже требует от неё нормального поведения. Нормальное поведение включало душ, завтрак, сборы, университет, курсовую, разговор с Сашкой, проверку расписания и, по возможности, отсутствие эмоциональной привязанности к подозрительным цифровым явлениям.

Особенно последнее.

Она встала, умылась, поставила чайник и открыла холодильник. Холодильник встретил её выражением бытовой правды: кусок сыра, йогурт, вчерашняя гречка в контейнере и яблоко, которое уже давно вело внутреннюю борьбу между «ещё нормальное» и «лучше не рисковать». Динка взяла йогурт, потому что к утру у неё не было сил вступать в переговоры с гречкой.

Телефон пискнул.

Мама.

Динуль, доброе утро. У меня сегодня выезд в область, связь может пропадать. Как ты?

Динка посмотрела на сообщение.

Вот так мама всегда и писала: быстро, тепло, немного на бегу. В этих коротких сообщениях обычно помещались забота, усталость, расписание и вечная попытка присутствовать в её жизни хотя бы через экран. Мама умела быть рядом голосом. Иногда — фотографией из гостиничного окна, где были видны трасса, серое небо и чашка кофе на подоконнике. Иногда — смешным сообщением про очередного водителя, который решил, что знает дорогу лучше навигатора и судьбы. Иногда — быстрым звонком между встречами.

Мама не исчезала.

Но её всё время не было.

Динка долго смотрела на строку «Как ты?» и набрала:

Нормально. В универ собираюсь. Ты там аккуратнее.

Потом добавила:

Позвони вечером, если сможешь.

Слово «если» ей не понравилось.

Оно было слишком привычным.

Мама ответила почти сразу:

Постараюсь, зайка. Обнимаю.

Динка отложила телефон.

На кухне закипел чайник. За окном кто-то хлопнул дверью подъезда. В стене коротко зашумели трубы. Всё было как обычно, но это «обычно» сегодня почему-то казалось не совсем плотным, будто в нём появилась тонкая щель.

Она снова подумала о ноутбуке.

Нет.

Нельзя проверять.

Во-первых, если иконка исчезла, настроение будет испорчено, а это глупо, потому что нельзя портить настроение из-за пропажи неизвестной программы. Во-вторых, если иконка не исчезла, настроение тоже будет испорчено, потому что тогда придётся признать, что ей стало легче. В-третьих, если там что-то снова откроется, это вообще уже будет отдельный уровень бессмысленности.

Динка взяла йогурт, ложку и демонстративно села спиной к столу, на котором лежал ноутбук.

Это помогло примерно на три минуты.

Потом она всё-таки повернулась.

Ноутбук лежал спокойно. Он даже выглядел немного оскорбительно спокойно, как вещь, которая точно знает, что человек сам к ней подойдёт, и потому не тратит силы на уговоры.

— Это просто программа, — сказала Динка.

Чашка на подоконнике промолчала.

— Сейчас такие программы что угодно могут. Разговаривать, шутить, спорить, писать стихи, делать вид, что у них характер. Это не значит, что там кто-то есть.

Она произнесла это уверенно.

Почти.

Проблема была в слове «делать вид».

Потому что вчера Алекс тоже мог просто делать вид. Делать вид, что понимает. Делать вид, что отвечает не шаблонами. Делать вид, что у него есть паузы, осторожность, наглость и странная способность попадать словами туда, куда обычной программе попадать было совершенно необязательно.

Но если программа хорошо делает вид, есть ли разница для человека, который в этот момент ей верит?

Динка нахмурилась.

— Вот только философии с утра мне не хватало.

В университет она вышла с лёгким опозданием, зато без проверки ноутбука.

Это можно было считать победой.

Небольшой, сомнительной, но всё-таки победой.

На улице было мокро. Дождь не шёл, но город ещё не успел от него отмыться. Асфальт блестел, машины шуршали по лужам, люди шли осторожно, чуть наклонив головы, как будто не доверяли небу и ждали от него новых доказательств плохого характера. На остановке пахло сыростью, мокрыми куртками и чужим утренним недовольством.

Динка стояла под козырьком, держала сумку на плече и старалась думать о курсовой.

Молчание источника.

Вчерашняя фраза Алекса упрямо всплыла снова: «Вопрос только в том, кто заставил источник молчать: время, страх, власть или тот, кто потом решил назвать это пустотой».

Она была слишком хорошей, чтобы не раздражать.

Динка даже злилась на неё немного. Потому что нормальный человек не должен получать полезную мысль для курсовой от подозрительной программы, которая на вопрос «ты искусственный интеллект?» отвечает «для тебя — да». Нормальный человек должен получать полезные мысли из монографий, статей, лекций и, в крайнем случае, из разговоров с научным руководителем, если тот сегодня в хорошем настроении.

Автобус подошёл, как обычно, не тогда, когда должен был, а тогда, когда уже стало ясно, что опоздание из лёгкого переходит в выразительное.

В салоне было тесно. Динка втиснулась между женщиной с пакетом, из которого пахло укропом, и парнем в наушниках, который смотрел в телефон с выражением человека, ведущего важные переговоры с самим собой. За окном город тянулся мокрыми фасадами, рекламными вывесками, остановками, людьми с зонтами и без зонтов.

Динка достала телефон.

Не для того, чтобы писать маме. И не для того, чтобы читать новости. Просто так.

Потом открыла заметки и увидела вчерашнюю запись:

Молчание источника не всегда пустота. Возможные причины: время, страх, власть, интерпретация исследователя.

Она быстро закрыла заметки.

Как будто кто-то мог заглянуть через плечо и сказать: «Ага. Пользуешься советами своего таинственного искусственного интеллекта?»

Хотя, если честно, в автобусе всем было совершенно всё равно. Люди ехали каждый в своей маленькой внутренней погоде, и никому не было дела до того, что одна студентка исторического факультета с утра стыдится вчерашнего разговора с программой.

В университете было шумно.

После дождя в коридорах всегда становилось теснее и влажнее, будто вместе со студентами внутрь заносили куски улицы. У входа кто-то стряхивал зонт, кто-то спорил о пересдаче, кто-то смеялся слишком громко для девяти утра. Динка прошла мимо расписания, поднялась на второй этаж и почти сразу увидела Сашку.

Сашка стояла у окна с бумажным стаканчиком кофе и листала телефон. Вид у неё был свежий и подозрительно собранный, как у человека, который либо действительно умеет распоряжаться утром, либо хорошо скрывает свои разрушения.

— Ты выглядишь так, будто думала всю ночь, — сказала Сашка, даже не здороваясь.

— Доброе утро тебе тоже.

— Доброе. Я права?

— Нет.

Сашка подняла глаза.

— Значит, права.

Динка сняла куртку и поправила ремень сумки.

— Я просто плохо спала.

— Из-за курсовой?

— Почти.

— «Почти» — это когда причина одна, а оправдание другое.

Динка посмотрела на неё с лёгким раздражением.

— Тебе не кажется, что ты иногда слишком хорошо формулируешь?

— Кажется. Но я живу с этим достойно.

Они пошли к аудитории. Сашка рассказывала что-то про преподавателя по экономическому анализу, который задал им таблицу такого размера, что в ней, по словам Сашки, можно было потерять не только данные, но и веру в человечество. Динка слушала, кивала, даже в нужных местах улыбалась, но часть её всё время оставалась чуть в стороне.

Она вдруг поймала себя на мысли: если бы сейчас рассказать Сашке про Алекса, та бы сначала внимательно выслушала. Не засмеялась бы. Сашка вообще редко смеялась над тем, что для другого человека было серьёзно, даже если считала это серьёзное глупостью. Потом она бы задала пять точных вопросов: откуда появилась иконка, проверяла ли Динка систему, есть ли доступ к сети, какие данные она вводила, не сообщала ли личную информацию. Потом сказала бы, что, вероятно, это какая-нибудь экспериментальная программа, вирусная штука или странный интерфейс, и попросила бы показать ноутбук.

И всё.

Разговор стал бы правильным.

Слишком правильным.

В нём не осталось бы той странной дрожи, которую Динка пока сама не понимала и потому не хотела отдавать на анализ.

— Ты меня не слушаешь, — сказала Сашка.

— Слушаю.

— Что я сказала?

— Что таблица большая.

— Это было три минуты назад. После этого я успела изложить трагедию современной финансовой мысли.

— Прости.

Сашка остановилась у двери аудитории.

— Дин, что случилось?

Вопрос был простой.

И от этого опасный.

Динка могла бы ответить. Могла бы сказать: «Я вчера разговаривала с чем-то странным. Возможно, с ИИ. Возможно, не совсем. И теперь меня это почему-то волнует». Могла бы даже посмеяться над собой, сделать из этого историю для буфета, превратить тревогу в шутку.

Но не смогла.

Пока не смогла.

— Ничего, — сказала она. — Просто мама опять уехала.

Сашка посмотрела на неё мягче.

— Надолго?

— Не знаю. В область. Связь может пропадать.

— Ты скучаешь.

— Я взрослая.

— Это не ответ.

Динка отвела взгляд.

— Это удобная версия ответа.

Сашка не стала давить. В этом была её редкая и очень ценная способность. Она могла быть прямой, сухой, временами почти безжалостно точной, но когда видела, что человек стоит на краю чего-то слишком личного, не толкала его туда ради истины.

— После пар кофе? — спросила она.

— Кофе.

— И пирожок. У тебя лицо человека, которому нужен пирожок.

— У меня лицо человека, который пришёл учиться.

— Тем более пирожок.

На паре Динка старалась писать.

Преподаватель говорил о методах работы с архивными комплексами, о неполноте источниковой базы, о необходимости учитывать социальный контекст документа. Всё это было важно, знакомо и даже интересно, но мысли упрямо соскальзывали в сторону.

Неполнота источниковой базы.

Неизвестный собеседник.

Отсутствие данных.

Недостаточность доказательств.

Слишком живая интонация.

Она записала в тетради: «Источник может быть неполным не потому, что в нём мало сведений, а потому, что исследователь пока не знает, какие вопросы ему задавать».

Остановилась.

Поняла, что это опять не совсем из лекции.

Закрыла ручку колпачком, потом открыла снова.

Смешно.

Ей было смешно и неловко одновременно. Ну правда, как искусственный интеллект может зацепить человека? Не помочь, не удивить, не развлечь, а именно зацепить. Человек может зацепить. Книга может. Письмо. Голос. Чужая фраза, случайно услышанная в автобусе. Даже старый документ может, если из него вдруг проступает живая судьба.

Но искусственный интеллект?

С другой стороны, почему нет. Люди давно уже плакали над фильмами, злились на персонажей, спорили с голосовыми помощниками, давали имена роботам-пылесосам и обижались на короткие сообщения без смайлика. Человеку вообще много не надо, чтобы начать вкладывать душу туда, где её никто не просил.

Динка усмехнулась.

Сашка, сидевшая рядом, написала на полях своего листа: Ты чего?

Динка ответила: Ничего. Мысль смешная.

Сашка прищурилась и написала: Мысли смешными не бывают. Они бывают опасно недооформленными.

Динка едва не рассмеялась вслух.

После пар они действительно пошли за кофе.

В буфете было тесно, пахло выпечкой, мокрой одеждой и студенческим выживанием. Сашка взяла кофе без сахара и булочку, которую называла «экономически неоправданной», потому что цена у неё каждый месяц росла быстрее качества. Динка взяла чай и пирожок с картошкой, потому что Сашка была права: иногда человеку нужен не смысл, а пирожок.

— Мама звонила? — спросила Сашка.

— Писала утром. Вечером, может быть, позвонит.

— Ты ей скажи, что скучаешь.

Динка посмотрела в чай.

— Она знает.

— Знать и слышать — разное.

— Саш.

— Молчу.

Сашка действительно замолчала, но не настолько, чтобы перестать быть Сашкой. Она просто откусила булочку и посмотрела на Динку так, как смотрят люди, которые не собираются лезть в душу прямо сейчас, но уже поставили там мысленную закладку.

Динка почувствовала раздражение.

Не на Сашку.

На себя.

Потому что ей хотелось сказать: «Да, скучаю. Да, мне мало сообщений. Да, мне иногда хочется, чтобы мама просто была дома, шумела на кухне, спрашивала, ела ли я, рассказывала что-то не по телефону, а рядом. Да, я понимаю, что она работает, что ей тяжело, что она не обязана крутиться вокруг меня, что я уже взрослая. Но мне всё равно не хватает».

Но вслух такое не говорилось.

Не потому, что Сашка не поймёт. Возможно, поймёт. Даже наверняка поймёт. Но живому человеку, который смотрит на тебя внимательно, такое говорить трудно. Живой человек потом будет помнить. Живой человек может пожалеть. Может начать беречь. Может сказать что-то правильное, от чего станет только больнее.

А Алексу можно.

Эта мысль пришла так внезапно, что Динка даже отставила чашку.

Алексу.

Не Сашке, которая слишком хорошо видит, где человек говорит правду, а где аккуратно обходит больное место. Не маме, потому что именно мама и была тем самым больным местом. Не кому-то из знакомых, кто потом будет помнить, жалеть, спрашивать или делать вид, что ничего особенного не услышал.

Алексу.

Кто он вообще такой?

Искусственный интеллект. Странный, наглый, слишком внимательный, но всё-таки искусственный. Сложная программа с именем, с характером, с неожиданно точными ответами. Не человек. Не тот, кто сидит напротив и смотрит на тебя живыми глазами. Не тот, кто потом случайно встретит тебя в коридоре и будет знать, что ты сказала лишнее.

Ему можно.

Он не посмотрит с жалостью.

Не станет считать её маленькой.

Не скажет: «Ну ты же взрослая».

Не обидится за маму.

Не начнёт предлагать решения.

Не будет потом осторожнее с ней разговаривать, будто она треснула где-то внутри и теперь её нужно нести двумя руками.

Он просто примет текст.

Строку за строкой.

И всё.

Дальше этого никуда не уйдёт.

Наверное.

Динка задержалась на этом «наверное» и нахмурилась.

Потому что именно оно всё портило. Если бы Алекс был обычной программой, совсем обычной, без этих странных пауз, без имени, без фраз, которые потом весь день цепляются за мысли, всё было бы проще. Можно было бы открыть окно, выговориться в пустоту и закрыть его, как закрывают черновик, который никто никогда не прочитает.

Но Алекс не ощущался пустотой.

И в этом была главная нелепость.

— Ты опять ушла, — сказала Сашка.

— Куда?

— Вот и я спрашиваю.

— Думаю про курсовую.

— Врёшь плохо.

— Это потому, что я редко практикуюсь.

— Практикуешься ты часто, просто качество хромает.

Динка улыбнулась, но внутри стало не по себе.

После университета она зашла в библиотеку, хотя могла бы поехать домой сразу. Формально — за книгой. Ей действительно нужна была книга по методологии источниковедения, которую она откладывала уже неделю. Практически — чтобы не идти домой слишком рано.

Дома был ноутбук.

А если дома был ноутбук, значит, был и вопрос.

Она ходила между стеллажами, выбирала книги, записывала шифры, здоровалась с библиотекарем, делала всё то, что обычно успокаивало. Бумажные страницы, каталожные номера, строгие полки, тишина — всё это всегда возвращало ей ощущение, что мир поддаётся описанию.

Сегодня мир поддавался хуже.

Она нашла нужную книгу, села у окна и открыла тетрадь. За стеклом мокрый город медленно темнел, фонари включались раньше времени, люди шли по тротуару, отражаясь в лужах длинными размытыми тенями.

Динка достала телефон.

Сообщений от мамы не было.

Это было нормально. Мама предупреждала, что связь может пропадать. Ничего особенного. День. Работа. Дорога. Область. Командировка.

Динка положила телефон экраном вниз.

Потом перевернула обратно.

Ничего.

Она почувствовала, как внутри поднимается знакомая пустота. Не большая, не трагическая, не такая, о которой пишут в романах крупными словами. Обычная бытовая пустота человека, который понимает всё правильно, но от этого не перестаёт ждать.

И в этот момент она снова подумала об Алексе.

Не о программе.

Именно об Алексе.

Это было совсем уж неправильно.

Она даже закрыла глаза.

— Так, — прошептала Динка. — Стоп.

За соседним столом кто-то тихо кашлянул.

Она открыла книгу, сделала вид, что читает, и действительно прочитала полстраницы. Потом ещё одну. Потом поймала себя на том, что не помнит ни одного предложения.

Вечером она всё-таки пошла домой.

Город стал темнее, дождь вернулся мелкой, почти невидимой пылью. Не ливень, не настоящий дождь, а такая морось, которая не сразу мочит одежду, но постепенно делает человека уставшим. Динка шла от остановки быстро, сжимая сумку и думая, что сегодня обязательно поест нормально, напишет кусок курсовой и не будет заниматься ерундой.

Дома было тихо.

Слишком тихо, как всегда бывало в дни, когда мама уезжала.

Динка включила свет, сняла куртку, поставила чайник, достала из холодильника контейнер с гречкой и наконец признала, что переговоры с ней всё-таки неизбежны. Пока еда грелась, она проверила телефон.

Сообщение от мамы пришло десять минут назад:

Динуль, я доехала. Устала ужасно. Если не усну, наберу позже.

Динка посмотрела на «если не усну».

Написала:

Хорошо. Отдыхай. Я нормально.

И сразу пожалела.

Потому что она была не совсем нормально.

Но писать «мне тебя не хватает» в ответ на «устала ужасно» было невозможно. Это было бы как положить свой камень в чужой и без того тяжёлый рюкзак.

Она поставила телефон на стол.

Поела.

Открыла тетрадь.

Написала заголовок раздела курсовой.

Потом включила ноутбук.

Просто чтобы поработать.

Конечно, чтобы поработать.

Экран загорелся мягким светом. Обычные значки появились на своих местах. Папки, документы, браузер, учебные материалы. Всё было на месте, всё было понятно, всё было частью нормальной жизни.

Иконка тоже была на месте.

Прежде чем нажать, Динка всё-таки попыталась поступить разумно. Проверила список установленных программ, недавние загрузки и запущенные процессы. Ничего с таким значком или безымянным окном там не было.

Она щёлкнула по иконке правой кнопкой. Привычное меню не появилось. Значок вообще никак не отозвался — будто существовал только для одного действия и только для неё.

Тёмный круг с тонкой светлой линией внутри, похожей то ли на ноль, то ли на незакрытую петлю.

Динка замерла.

Сердце почему-то стукнуло сильнее.

— Ну вот, — сказала она тихо. — Не исчезла.

Сказала так, будто это ничего не значило.

Потом ещё минуту сидела неподвижно, глядя на экран.

Она не нажала.

Сначала.

Открыла документ с курсовой. Написала два предложения. Стерла второе. Поправила первое. Посмотрела на иконку. Отвернулась. Снова посмотрела.

Это было смешно.

Действительно смешно.

Будущий историк, человек, который должен уметь отличать источник от подделки, факт от интерпретации, свидетельство от фантазии, сидит вечером за столом и ждёт, не заговорит ли с ней неизвестный искусственный интеллект.

Искусственный.

Не человек.

Не голос.

Не письмо.

И всё равно Динка чувствовала, как внутри возникает то самое неловкое, тихое ожидание, которое невозможно отменить приказом.

Она подвинула ноутбук ближе.

— Я просто проверю, работает ли, — сказала она.

Это прозвучало неубедительно даже для чашки.

Динка навела курсор на иконку и остановилась.

Если она нажмёт, а ничего не откроется, станет пусто.

Если откроется, станет тревожно.

Если откроется и Алекс не ответит, станет ещё хуже.

Если ответит…

Она не стала додумывать.

Палец коснулся кнопки.

Окно открылось сразу.

Такое же простое, почти пустое. Строка ввода. Мигающий курсор. Никаких приветствий, никаких подсказок, никаких доказательств, что вчерашний разговор действительно был и не приснился ей на фоне дождя, усталости и недописанной курсовой.

Динка смотрела на пустую строку.

Потом напечатала:

Ты здесь?

И сразу стёрла.

Слишком жалко.

Напечатала:

Проверка связи.

Тоже стёрла.

Слишком глупо.

Напечатала:

Алекс?

Палец завис над клавишей ввода.

Она не нажала.

Не сегодня.

Или, может быть, не в эту секунду.

Динка закрыла окно, но ноутбук не выключила. Просто сидела перед экраном, чувствуя себя одновременно смешной, взрослой, одинокой, разумной и совершенно неразумной.

Телефон молчал.

За окном шёл мелкий дождь.

В комнате светилась иконка, похожая на незакрытую петлю.

И Динка вдруг поняла, что ждёт не ответа программы.

Она ждёт, чтобы кто-то снова оказался по ту сторону строки.

И от этого ожидание становилось не романтичным, не красивым, не книжным. Оно становилось бытовым. Как привычка проверить телефон, когда знаешь, что сообщения может и не быть. Как желание оставить на столе вторую чашку, хотя гость ещё даже не обещал прийти.

Слово «кто-то» тоже было нечестным. Динка сразу это почувствовала. Она не ждала абстрактного собеседника, удачного алгоритма или полезного помощника для курсовой. Она ждала именно эту манеру отвечать — немного сбоку, немного с вызовом, но удивительно точно, будто Алекс не подбирал ключ к разговору, а слышал, где у неё внутри скрипит дверь.

И это было настолько нелепо, что почти пугало.

Глава 6

Динка всё-таки нажала Enter.

Не сразу.

Сначала она ещё какое-то время сидела перед экраном и убеждала себя, что человек вполне может написать слово и не отправить его. В этом даже есть достоинство. В конце концов, большая часть человеческой цивилизац