Два бойца одного ринга

Она молчит. Смотрит на свою пижаму и чёрные бинты, которые так и не сняла. На босые ноги. Он не должен видеть её такой. Не сейчас. Не когда она не готова.

— Жди внизу. Я спущусь.

— Я уже у двери Ванесса, твой консьерж оказался очень сговорчивым, — с усмешкой сказал он — так что открывай дверь принцесса, я жду.

У неё внутри — холодный яростный озноб. Она не знает, как он попал в подъезд, но это неважно. Он здесь. И он не уйдёт, пока не получит, что хочет.

Ванесса отпускает кнопку, на мгновение замирает, глядя на свою пижаму. Потом идёт в гардеробную, натягивает чёрное облегающее платье с коротким рукавом, хватает первые попавшиеся колготки — плотные, матовые. На запястьях — чёрные бинты.

Он врывается в мой дом, в мою ночь, в мою тишину. Он не имеет права.

— Иду, — бросает она в воздух, хотя он не слышит.

↼⇁

Дверь открывается, и она видит его.

Он заполняет собой весь дверной проём. Рост — почти два метра, плечи — как перекладина. Чёрный костюм, рубашка расстёгнута на три пуговицы, под ней — татуировка, уходящая вверх на шею. Волосы коротко стрижены по бокам, сверху взлохмачены. Лицо жёсткое, скулы выступают, и прямо между глаз — тонкий белый шрам, который рассекает переносицу. Он смотрит на неё — и в его глазах, чёрных, почти без зрачков, — нет ничего. Только выжидающая тишина.

А рядом с ним — фон. Её квартира. Белая. Стерильная. Чужая. Он видит это.

За его спиной, в коридоре, она замечает ещё две фигуры — массивные плечи, напряжённые позы. Охрана. Двое. Они стоят неподвижно, как статуи, но их взгляды прикованы к ней. Она видит, как один из них делает едва заметный шаг вперёд, когда Дрейк переступает порог. И в этом движении — привычка защищать. Но Дрейк поднимает руку — ладонь обращена к ним — и они замирают. Без слов. Без вопросов.

Этот жест — он видит. И понимает: его люди подчиняются ему мгновенно, как части одного организма.

Она не отводит взгляда.

— Что тебе нужно? — она говорит холодно, резко, вставая между ним и комнатой.

Он делает шаг вперёд. Она не отступает. Он выше почти на тридцать сантиметров, но её голова вскинута, взгляд — как лёд.

— Я пришёл поговорить о твоём отце.

— Он не здесь, — она сжимает кулаки, и чёрные бинты натягиваются. — И если ты думаешь, что я стану передатчиком твоих угроз...

— Нет. — Он усмехается одними глазами. — Я пришёл не к нему. Я пришёл к тебе.

Ванесса чувствует, как кровь приливает к лицу. Он не угрожает. Он просто констатирует факт. Как будто она уже принадлежит ему. Как будто он решил, что она — часть его игры.

— Я не знаю, что ты обо мне слышал, но я не из тех, кто...

— Я знаю. — Он смотрит на её бинты, гадая, что же она под ними скрывает, — это то, чего он не знает, и это начинает его раздражать. А её очень напрягает, как он смотрит на её руки, поэтому она убрала их с дверного проёма за спину.

— Но я пришёл не за твоими секретами. Я хочу посмотреть тебе в глаза.

Она смотрит. В его глазах — пустота. Та же, что она видит в зеркале каждое утро. И это бесит её больше, чем угроза.

— Значит, ты думаешь, что можешь просто прийти...

— Я могу всё.

Он говорит это ровно, без нажима. Без хвастовства. И она понимает — это правда. Он может.

Но она — не тряпка.

— Тогда, — она улыбается, и это не улыбка — оскал, — я покажу тебе, что я тоже могу.

И бьёт.

Удар — короткий, резкий, от бедра, всей массой тела, в челюсть. Она вкладывает в него всю свою злость. На отца. На белую комнату. На пустоту, которую он посмел в ней узнать.

Дрейк не успевает среагировать. Его голова дёргается в сторону, и он падает на одно колено, ударяясь плечом о стену. Секунду он просто сидит, опустив голову, — огромный, чёрный, неподвижный.

И в эту секунду за его спиной — взрыв. Охрана делает синхронный шаг вперёд, и Ванесса видит, как они тянутся к оружию. Лица перекошены от неверия и ярости. Один из них уже открывает рот, чтобы закричать, но Дрейк поднимает руку — даже не глядя в их сторону. Просто поднимает ладонь — и они застывают. Как вкопанные. Слышно только их тяжёлое дыхание.

Дрейк медленно поднимает голову, касается пальцами челюсти, смотрит на кровь. И — улыбается. Не злобно. Не угрожающе. А так, как будто она сделала ему подарок.

— Ты, — говорит он, поднимаясь на ноги и смахивая кровь с губы. — Ты настоящая.

Он делает шаг вперёд, и она снова сжимает кулаки. Но он не трогает её. Он смотрит на неё — и его глаза больше не пустые. В них горит что-то новое, опасное, живое.

Потом он протягивает руку, медленно, почти невесомо, и касается её подбородка. Два пальца — холодные, чуть шершавые — приподнимают её лицо, заставляя смотреть прямо в его глаза.

— Ты не боишься меня, — говорит он, и это звучит не как вопрос, а как открытие. — Ты боишься себя. И того, что я могу в тебе увидеть.

Она дёргается, отшатывается, но он уже убирает руку. Он не настаивает. Он просто смотрит на неё сверху вниз, и в его взгляде — уверенность, которая говорит больше, чем слова.

За его спиной охрана переглядывается. Они всё ещё в шоке, но уже не двигаются. Ждут его приказа. Но Дрейк не смотрит на них.

— Теперь я не уйду, — говорит он.

Глава 4

Он не ждёт приглашения.

Дрейк переступает порог, и Ванесса чувствует, как воздух в квартире сгущается. Она делает шаг назад, пытаясь сохранить дистанцию, — он заполняет собой весь проём, входит следом, и она снова отступает, уже в коридор. Коридор тянется за её спиной, длинный, узкий, и она мечтает, чтобы в нём было больше места.

Он идёт за ней, не ускоряясь, но сокращая расстояние с каждым шагом. Она упирается руками в его грудь, пытаясь остановить, оттолкнуть.

— Ты не войдёшь, — говорит она, и голос срывается. — Ты не имеешь права...

Он не слушает. Он просто берёт её за талию — легко, как пустую вещь, — поднимает и переставляет глубже по коридору, ставит на ноги и проходит мимо, даже не оглянувшись.

— Дрейк! — кричит она ему в спину. — Ты не можешь просто...

Он уже в гостиной.

И останавливается.

Ванесса вбегает следом, готовая кричать, бить, снова сломать ему нос, но замирает, потому что он просто стоит — огромный, чёрный, чужой — и смотрит на её гостиную.

Белый диван у окна. Огромный плазменный телевизор напротив. И — посередине комнаты, чуть ближе к стене — боксёрская груша. Тяжёлая, кожаная, вся в следах от ударов.

Дрейк смотрит на неё долго. Смотрит так, как будто она только что заговорила.

А потом переводит взгляд на неё. На её руки. На чёрные бинты.

— Это, — говорит он тихо, почти шёпотом, — то, что ты скрываешь?

Ванесса не отвечает. Она стоит в проходе, сжав кулаки, готовая драться, хотя знает — он в два раза больше, он сильнее, он может сломать её, если захочет.

Но он не хочет.

Он отворачивается от груши, медленно обходит гостиную — изучает её белую клетку. Проводит пальцем по подоконнику, по спинке дивана, будто собирает улики. Останавливается у закрытого ящика. Дёргает за ручку — заперто. Усмехается.

— Твой отец покупает тебе белые стены. А ты прячешь ключи от себя самой.

Она молчит. Она ненавидит его. Она ненавидит, что он всё понимает.

— Что тебе нужно? — повторяет она, и в голосе уже не злость, а усталость.

Дрейк поворачивается к ней. Медленно опускается на белый диван — чужой, слишком светлый, слишком правильный для него. Он откидывается на спинку, и вместо того чтобы скрестить ноги, как делают все, он поднимает правую ногу, кладёт голеностоп на левое колено, чуть разворачиваясь вполоборота к ней.

Этот жест — небрежный, почти расслабленный. Но она видит: он не просто сидит. Он занимает пространство. Его колено торчит в сторону, рука свободно лежит на подлокотнике, корпус чуть развёрнут — открытый, уверенный, не требующий защиты. Он не боится её. Он не ждёт удара. Он чувствует себя здесь хозяином, даже на её белом диване.

Ванесса сжимает челюсть. Этот жест говорит ей больше, чем слова: я не уйду, я не боюсь, я здесь, чтобы решать.

— Твой отец, — говорит он медленно, как неразумному ребёнку, — полез туда, куда маленьким мальчикам лезть не надо. Он перекрыл каналы, которые не должен был трогать. Он думает, что может влиять на мои дела. И он ошибается.

— Это твои проблемы, — отрезает она. — Я не имею к этому отношения. И отец мой не маленький, сам решит, что делать.

Он посмеивается, и в этом звуке — холодная насмешка.

— А я и не говорю, что он маленький по возрасту, — голос становится жёстче, острее. — Он маленькая пешка по возможностям во всей Испании. — Он наклоняется вперёд, локти на коленях, пальцы сплетены. — По поводу твоего отношения. Ты имеешь. Ты его дочь. Ты — мой невероятно красивый и дорогой рычаг.

Ванесса сжимает челюсть так, что зубы скрипят.

— Я не буду шантажировать отца.

— Я не прошу тебя шантажировать. — Дрейк качает головой. — Я даю тебе выбор.

Он встаёт. Огромный, почти под потолок. Подходит к ней, останавливается в двух шагах. Она не отступает.

— У тебя есть сутки. Двадцать четыре часа. Либо ты приходишь ко мне в небоскрёб и какое-то время проводишь со мной, — он делает паузу, — либо с твоим отцом что-то случится. Он уже перешёл черту. Я не буду его предупреждать. Ты станешь его предупреждением.

Она смотрит на него снизу вверх. Внутри — ярость, смешанная с ужасом. Он говорит это ровно, без угрозы — как факт. Как будто уже всё решил.

— Ты не посмеешь, — шепчет она.

— Я посмею. — Он наклоняет голову, и шрам на его носу ловит свет. — Ты уже видела, что я могу. Удар, — он касается своей челюсти, — был достойным. Но он ничего не меняет.

Она хочет ударить его снова. Хочет закричать. Но внутри неё — странная тишина. Она чувствует, что он прав. Он может. И если она скажет «нет», он сделает так, что её отец исчезнет.

— Какое-то время — это сколько? — выплёвывает она, чётко, как отбивает удары о грушу. — Мне нужны рамки.

— Хм, — он усмехается, — я ещё не решил, Белоснежка. А я так понимаю, ты уже задумалась над моим предложением.

Прозвище впивается в неё, как заноза. Белоснежка. Белая клетка. Белая маска. Белая ложь, которую он увидел насквозь. Она сжимает кулаки, чтобы не огрызнуться.

— Почему я? — выдыхает она. — Почему ты не мог просто... просто приказать ему?

— Потому что он будет слушать только тебя, — Дрейк делает шаг назад, давая ей воздух. — И потому что я хочу знать, способна ли ты на что-то, кроме ударов.

Она не отвечает. Она стоит, сжав кулаки, и чувствует, как внутри неё поднимается что-то новое. Не страх. Не ярость. А странное, холодное, как сталь, понимание.

Я ударила его, и он не сломался. Он встал и улыбнулся. Я могу ударить его снова. Но он всё равно будет стоять. Я должна стать сильнее. Должна превзойти его. Должна найти ту силу, которую всегда прятала.

Дрейк идёт к выходу. У порога он оборачивается — и смотрит на неё через плечо.

— Сутки, Ванесса. Завтра в это же время я буду ждать тебя у моего небоскрёба, в деловом квартале на север от площади Кастилии. Или не буду. Выбор за тобой.

Он не ждёт ответа. Он просто уходит.

Дверь закрывается, и в квартире становится тихо. Слишком тихо.

Ванесса падает на белый диван, смотрит на свои руки. На чёрные бинты. На шрамы, которые они скрывают.

Я должна стать сильнее, — думает она. — Я должна стать такой, чтобы его выбор оказался ошибкой.

Глава 5

Она не спит почти до утра.

Лежит на белом диване, глядя в белый потолок, и прокручивает в голове каждое его слово. Каждый жест. То, как он сидел на её диване, положив ногу на ногу, — расслабленный, властный, чужой. То, как он назвал её «Белоснежкой». Как будто он видел её насквозь. Как будто он знал, что белый цвет — это не её выбор.

Она злится. Она хочет ненавидеть его. Но внутри, под слоем ярости, — что-то другое. Любопытство. Он сказал, что она способна на что-то, кроме ударов. Он сказал, что хочет увидеть, что она может. И она хочет увидеть, что она может. Что она почувствует. Проснётся ли наконец.

Она поворачивается на бок, смотрит на свои руки. На чёрные бинты, которые она так и не сняла. На шрамы, которые они скрывают, ведь видит она их даже сквозь бинты.

Я иду к нему не ради отца, — думает она. — Я иду ради себя. Чтобы узнать, кто я, когда я не дочь судьи. Когда я не та, кто улыбается и молчит. Я иду, чтобы увидеть, могу ли я быть сильной не только в этой квартире, но и в его мире.

И это решение — её первое за долгие годы. Она чувствует его внутри, как холодную сталь. Она улыбается в темноте.

↼⇁

Утро. Она не едет к отцу. Впервые за долгое время она не надевает маску «идеальной дочери». Она просто наматывает боксерские бинты, но уже не как медитацию, а как разогрев перед боем.

Тренер тоже уже пришел, как она и попросила. Он видит её, когда она входит, — видит в её глазах что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Она не говорит ему о Дрейке. Она просто подходит к груше и начинает бить.

Удары — не как раньше. Они тяжелее, злее, точнее. Она вкладывает в них не боль — она вкладывает решение.

— Что случилось? — спрашивает он, когда она останавливается, тяжело дыша.

— Я сделала выбор, — говорит она. — Сама.

Он смотрит на неё долго, прищурившись. Потом медленно кивает.

— Ты знаешь, что клетка открывается только изнутри, — говорит он тихо. — Ты можешь войти в любую клетку. Но если ты не будешь помнить, что дверь открыта, ты останешься в ней навсегда.

Она смотрит на него. Он прав. Идти к нему — не значит сдаться. Это значит войти в его мир, но не потерять себя.

— Спасибо, — шепчет она.

Он не отвечает. Просто смотрит, как она уходит.

↼⇁

Четыре часа дня. Она на своей машине.

Додж Демон — чёрный, низкий, злой — рычит на парковке у её дома. Она любит эту машину. Она купила её сама, на свои деньги, без отца. Это единственное, что она выбрала по-настоящему.

Она садится за руль, проводит рукой по рулю, чувствуя вибрацию двигателя. Машина — продолжение её. Такая же быстрая, такая же опасная, такая же недооценённая.

Она решает заехать в магазин. Она не знает, сколько продлится это «какое-то время». Но она знает одно: если она будет ходить в его доме в чём-то, что он выбрал, она будет чувствовать себя гостьей. А она не хочет быть гостьей. Она хочет быть той, кто приходит и забирает.

Она покупает три вещи. Короткое чёрное платье с открытой спиной. Шёлковую комбинацию, почти прозрачную. И красное бельё. Тот цвет, который он назовёт «твоя броня». Она платит за них своей картой, чувствуя, как в груди поднимается странное волнение.

Он думает, что я приду как жертва. Он ошибётся.

↼⇁

Вечер. Она стоит перед зеркалом в своей квартире.

Платье. Чёрное, облегающее, с коротким рукавом. Чёрные колготки, плотные, матовые. Чёрные бинты на запястьях. И красные туфли на шпильке — её любимые, её изюминка. Она берёт маленькую красную сумку в тон туфлям, кладёт туда телефон и карту. И на мгновение задумывается.

Она не берёт с собой купленные вещи. Она оставляет их дома.

Если я приду с ними, он будет знать, что я готовилась. А я хочу, чтобы он гадал. Я возьму его рубашки. Я буду ходить в них по его дому, и он будет смотреть на меня и не понимать, что происходит.

Она улыбается своему отражению.

— Ты не знаешь, что начал, Дрейк, — шепчет она.

↼⇁

Ночь. Она выходит из квартиры, закрывает дверь и спускается вниз. Её Додж Демон ждёт у подъезда — чёрный, низкий, пульсирующий.

Я не боюсь тебя, — думает она. — Ты показал мне свою пустоту. А я покажу тебе свою силу.

Она нажимает на газ, и Додж срывается с места. Город проносится мимо — огни, тени, лица, которые она не замечает. Она едет в деловой квартал на север от площади Кастилии. К его небоскрёбу. К его миру.

Впервые в жизни она делает выбор сама. И этот выбор — войти в его клетку и перекрасить её в свой цвет.

Дрейк ждёт её у входа в небоскрёб. Он не стоит у дверей — он стоит в вестибюле, у стойки охраны, спиной к стеклянным дверям. Он смотрит на часы. Сутки почти истекли. Он почти решил, что она не придёт.

И тут он слышит звук. Низкий, тягучий рык мотора, который не вписывается в тишину делового квартала. Дрейк поворачивается к стеклянным дверям — и замирает.

Додж Демон летит прямо на них. Машина не сбавляет скорость. Она врезается в стеклянные двери, и те взрываются тысячами осколков, разлетающихся по мраморному полу вестибюля. Брызги стекла сверкают в свете люстр, падают на капот, на крышу, на асфальт. Додж въезжает в вестибюль и медленно катится по мраморному полу, оставляя за собой след из битого стекла и тишины.

Охрана шарахается в стороны, один из охранников хватается за кобуру, но Дрейк поднимает руку — стоп. Он смотрит, как машина останавливается в десяти метрах от него.

Она выходит из машины. Медленно. Спокойно. Как будто разбивать стеклянные двери на Додже — самое нормальное, что она делала сегодня. Осколки хрустят под её красными туфлями.

Чёрное платье. Чёрные колготки. Чёрные бинты на запястьях. И красные туфли на шпильке, которые цокают по мрамору, когда она идёт к нему.

Дрейк не двигается. Он смотрит на неё, на машину, на осколки стекла, разбросанные по полу.

Я думал, она придёт как жертва, — проносится в его голове. — Я думал, она будет бояться. А она разбила мои двери и въехала в мой вестибюль как королева. Она не боится меня. Она пришла не ради отца. Она пришла, потому что выбрала.

Она останавливается перед ним, поднимает голову, смотрит в его глаза, ее глаза ледяные, спокойные, без страха.

— Ты сказал, что я могу войти в твой мир, — говорит она. — Я здесь.

Он смотрит на неё. На осколки стекла у её ног. На её красные туфли. На чёрные бинты, которые она не сняла.

— Белоснежка, — говорит он тихо, почти шёпотом. — Ты даже не представляешь, что только что сделала.

Она улыбается. Не той дежурной улыбкой, которую она носит для отца. А настоящей — опасной, тёмной, живой.

— Я только начинаю, Дрейк.

Он смотрит на неё, и его глаза — тёмные, почти чёрные — впервые за долгие годы наполняются чем-то, кроме пустоты. Он смотрит на осколки стекла, разбросанные по полу вестибюля, и понимает: она не просто вошла. Она ворвалась. И его мир больше не будет прежним.

Начиная идти дальше в сторону лифтов, она останавливается, поворачивается к охране и мило говорит — Зайчик, будь другом, припаркуй мою машинку на парковку, желательно рядом с его машиной. — Бросая ключи одному из охранников на которого у нее упал взгляд, она мило поворачивается на Дрейка и говорит — Мы так и будем тут стоять?

Она шла к лифту, не оглядываясь. Её красные туфли цокали по мрамору, осколки стекла хрустели под ними.

Дрейк смотрел ей в спину. Он чувствовал, как внутри него поднимается что-то, чего он не чувствовал годами.

Один из его людей, стоящий у стены, негромко сказал другому:

— Ненормальная. Кто она вообще такая, чтобы так себя вести?

Дрейк замер.

Он медленно повернулся. Его глаза — чёрные, пустые — смотрели на того, кто это сказал. Мужчина побледнел, попятился, но Дрейк уже шёл к нему.

— Что ты сказал? — спросил Дрейк, и его голос был тихим, почти шёпотом.

— Я... я ничего, босс...

Дрейк схватил его за горло, прижал к стене, приподняв над полом. Его лицо ничего не выражало.

— Она — не ненормальная. Она — та, кто сломала мне нос. Она — та, кто вошла в мою жизнь и перевернула её. Если ты ещё раз скажешь о ней что-то подобное, я убью тебя. Не предупреждая. Просто убью.

Он отпустил его, и мужчина упал на колени, хватая ртом воздух.

Дрейк развернулся и пошёл к лифту, где Ванесса стояла, глядя на него. Она видела всё. Она видела его лицо, его глаза, его потерянный контроль.

Она не испугалась.

Она посмотрела на него, и в её глазах было что-то новое.

— Ты не должен был этого делать, — сказала она.

— Я знаю, — он подошёл к ней, встал рядом. — Но я бы сделал это снова.

Двери лифта закрылись за ними, оставляя за спиной тишину и страх в глазах его людей.

Глава 6

Лифт закрывается за ними, и тишина становится густой, как смола.

Она стоит к нему спиной — или почти спиной, чуть повернув голову в сторону зеркальной стены. Её отражение смотрит на его отражение. Она молчит. Он тоже молчит. В динамике играет тихая музыка, которую он сам выбрал для этого лифта, но сейчас она кажется слишком громкой, слишком навязчивой.

Он не отводит взгляда от её отражения. Она стоит ровно, руки свободно опущены, и он замечает — она не сжимает кулаки. Она не боится. Она ждёт.

— Ты всегда разбиваешь чужие двери? — спрашивает он, нарушая тишину, и его голос звучит в лифте слишком низко, слишком ровно.

Она не поворачивается.

— Только когда чужие двери стоят на моём пути.

Он усмехается. Она слышит это — лёгкий, почти беззвучный смешок, но он есть.

— Ты знаешь, что я мог бы тебя просто… не пустить?

— Но ты пустил. — Она наконец поворачивается к нему, и их взгляды встречаются в зеркальной стене. — Ты дал мне выбор. Я сделала его. Теперь ты не имеешь права отступать.

Он смотрит на неё. Тёмные глаза впиваются в её отражение, как будто он пытается прочитать её мысли. Но она не даёт ему этого. Она просто улыбается — той же опасной улыбкой, что у входа.

— Отступать? — переспрашивает он тихо. — Я не отступаю, Белоснежка. Я всегда иду до конца.

В его голосе — предупреждение. Вызов. Она принимает его, не моргнув.

Лифт останавливается. Двери открываются, и он пропускает её вперёд — жестом, который едва заметен. Она выходит первой, и он смотрит ей в спину, на то, как чёрное платье обтягивает её плечи, как она ступает на чёрный камень его пентхауса.

↼⇁

Она останавливается в центре гостиной.

Вокруг — чёрный диван посреди комнаты, бар в углу, панорамные окна в пол, за которыми город мерцает внизу. Её квартира — белая клетка. Его — чёрный замок. Она чувствует разницу. И не показывает, что впечатлена.

Он проходит мимо неё, обходит диван, садится в кресло напротив панорамного окна. Жестом приглашает её сесть.

Она не садится.

Вместо этого она обходит комнату — медленно, изучая его мир. Проводит пальцем по спинке дивана, по стене, по краю барной стойки. Он следит за ней глазами, ни на секунду не отрываясь.

— Ты выглядишь как королева в моём замке, — говорит он, и в голосе — не насмешка, а странная, почти неуверенная, тихая усмешка.

Она поворачивается к нему, подходит ближе. Останавливается в полуметре от его кресла, смотрит сверху вниз.

— Ты думал, я буду бояться твоего величия?

— Я думал, ты хотя бы удивишься.

— Я удивлена, — говорит она, и её голос становится тише, почти шёпотом. — Ты живёшь в крепости, но в ней нет ничего, кроме пустоты. Твоя квартира — как ты сам. Идеальная оболочка без содержания.