Лицензиар Аномалий

Первый рефлекторный порыв инспектора был абсолютно предсказуем: упаковать.

— Так, — пробормотал он, возвращаясь на кухню, как в свой полевой штаб. — Артефакт, категория «эмоционально-резонансный», тип «деревянный». Потенциально нестабилен. Требует временной изоляции до выяснения протокола утилизации.

Он положил птичку на стол, открыл свой верный портфель и достал из специального отделения стерильный вещевой мешочек с завязками, предназначенный для хранения мелких аномальных предметов. Он осторожно взял птичку и попытался опустить ее в мешочек.

И ничего не вышло.

Птичка физически не проходила в отверстие, хотя была втрое меньше. Это было так, словно он пытался засунуть кота в мышиную норку. Он повертел ее так и этак. Результат был тот же.

— Странно, — пробормотал он, откладывая мешочек. — Ладно. План «Б».

Он решил положить артефакт просто в боковой карман портфеля, между запасными бланками и пеналом с карандашами. Он опустил птичку в карман. Но портфель не закрылся. Замок щелкал, но не защелкивался, словно что-то мешало. Авдей вынул все из кармана, кроме птички. Портфель все равно не закрывался. Он словно давился этим теплым комочком дерева, выталкивая его обратно.

— Не хочет, — тихо сказала Серафима Аркадьевна, наблюдавшая за его манипуляциями. — Портфель твой, он для бумаг — для мертвого. А птичка — она живая, ей там не место.

Авдей Петрович посмотрел на свой портфель, который впервые за годы службы оказал ему неповиновение. Потом на теплую, вибрирующую птичку на своей ладони. Она была права. Это было всё равно что пытаться подшить к делу солнечный зайчик.

— Но что же с ней делать? — спросил он, обращаясь скорее к самому себе. — Нельзя же ее просто так оставить. Это нарушение отчетности!

— А Любаша птиц любила, — вдруг сказала старушка, словно отвечая на незаданный вопрос. — Особенно журавлей. Всегда на них смотрела, когда они осенью на юг летели. Говорила: вот бы и мне так, крылья расправить и улететь от всего этого.

Она вздохнула.

Авдей вдруг понял. Утилизация? Нейтрализация? Это были слова из его старого мира. Мира, где всё, что не укладывалось в рамки, уничтожалось или запиралось. Но эта птичка не была мусором. Это была мечта. Запертая мечта.

— Мне нужно посоветоваться, — решил он.

С птичкой в руке он вернулся в горницу.

Картина изменилась. Холод окончательно отступил. В комнате пахло нагретым камнем и чем-то еще, неуловимо приятным, — умиротворением. А главное — портреты вернулись.

Они снова висели в своих рамах, но теперь выражения их лиц были иными. Не было больше осуждения или насмешки. Было ожидание. Словно экзаменационная комиссия, выслушавшая ответ студента, ждала от него решающего вывода.

Авдей подошел к портрету прадеда Ефима.

— Задание выполнено, — доложил он, показывая на ладони деревянную птичку. — Источник эмоционального засора обнаружен и извлечен.

Нарисованные глаза Ефима опустились на птичку, затем снова поднялись на Авдея.

— Ты вынул занозу, — раздался в тишине комнаты его низкий, хрипловатый голос. — Это хорошо. Боль утихла. Но рана осталась открытой.

— Рана? — не понял Мышкин.

— Эта вещь, — Ефим кивнул на птичку, — не должна быть в руках. Она не должна быть в тайнике. Она не должна быть в портфеле. Она вообще не должна быть. Она должна лететь.

— Лететь? — Авдей посмотрел на крохотный кусок дерева. — Но как? Это же дерево.

— Ты нашел ее, — отрезал прадед. — Тебе и решать, что это — дерево или птица. Ты хотел понять суть нашего дома? Вот она. Дом — это не стены. Это гнездо. А из гнезда птенцы должны вылетать. Эта «печаль», как ты ее назвал, сидит в гнезде сто лет. Пора.

На этом аудиенция снова была окончена. Портреты замерли, превратившись в обычные изображения, хотя Авдей был готов поклясться, что в глазах дамы в чепце блестело одобрение.

Он остался один посреди комнаты, с невыполнимым заданием на руках. «Заставить деревянную птицу лететь». Это звучало как загадка из тех, что задавал люк на чердак, но куда более сложная.

Он подошел к большому запыленному окну, выходящему в сад. За садом начинались бескрайние поля, а над ними — высокое, свободное небо. Он посмотрел на птичку в своей руке, потом на небо.

В его голове не было ни одной инструкции, ни одного параграфа, который мог бы ему помочь. Он был один на один с чудом.

Он вернулся на кухню, открыл свой «Журнал» и долго думал, глядя на чистую страницу. Затем его рука начала выводить строки, которые были уже не отчетом, а чем-то вроде плана полетов.

*«Исполнение задания №1. Завершающий этап. Получено указание о необходимости изменения агрегатного состояния артефакта — перевода из „статичного“ в „динамическое“.

Поставленная задача: разработать и применить протокол, обеспечивающий первый и, предположительно, последний полет деревянного орнитологического объекта.

Предварительные гипотезы:

Аэродинамический запуск (ручной бросок).

Ритуальный запуск (требует уточнения деталей ритуала).

Психокинетический запуск (требует наличия отсутствующих у исполнителя способностей).

Статус: в разработке».

Он поставил точку и решительно закрыл журнал. Хватит теории. Пора переходить к экспериментальной орнитологии.

Глава 8. О провале аэродинамики, последнем ингредиенте и первой записи в бортовом журнале

Научный подход требовал последовательности. Прежде чем прибегать к туманным «ритуалам» или недоказуемой психокинетике, Авдей Петрович был обязан исчерпать все возможности, предоставляемые твердой, понятной, а главное, измеряемой физикой. Это означало, что гипотеза №1 — «Аэродинамический запуск» — должна быть проверена со всей доступной ему дотошностью.

— Мне нужен оперативный простор, — заявил он Серафиме Аркадьевне с видом инженера, готовящегося к запуску ракеты. — Задний двор подойдет.

На заднем дворе, заросшем высокой травой и цветущим шиповником, было тихо и солнечно. Авдей Петрович положил свой «Журнал» на старую, вросшую в землю скамейку и вышел на середину поляны. В руке он держал теплый, вибрирующий артефакт.

Сначала он провел замеры. Поднял палец, определил направление ветра (слабый, юго-западный). Оценил влажность воздуха (умеренная). Выбрал оптимальный угол броска (примерно тридцать пять градусов к горизонту для максимальной дальности). Все эти данные он мысленно заносил в протокол испытаний.

— Что это ты удумал, милок? — спросила Серафима Аркадьевна, с тревогой глядя на него с крыльца.

— Провожу испытание летных характеристик объекта! — отрапортовал Мышкин.

Он принял стойку, отвел руку назад, как метатель копья, на мгновение замер, концентрируясь, и с силой бросил птичку в небо.

Деревянный журавлик, вместо того чтобы взмыть ввысь, описал короткую нелепую дугу и с глухим стуком шлепнулся в заросли лопуха метрах в пяти от него. Он рухнул с аэродинамическим изяществом кирпича.

— Ай! — вскрикнула старушка. — Сломаешь ведь!

Авдей Петрович, красный от досады, побрел к лопухам. Птичка лежала на большом листе целая и невредимая, и, как ему показалось, ее вибрация стала чуть более осуждающей.

«Гипотеза №1 провалилась с треском», — мысленно заключил он. Он подобрал птичку, отряхнул с нее пыль и вернулся к скамейке. В «Журнале» напротив первого пункта он вывел одно-единственное слово: «Неприменимо».

— Не летит, — констатировал он, подходя к крыльцу.

— А с чего бы ей лететь? — пожала плечами хозяйка. — Ты её швырнул. А ей не швырок нужен. Ей помочь надо.

— Помочь? — переспросил он, чувствуя, что переходит к таинственному второму пункту своего плана. — Какой ритуал требуется?

— Да какой ритуал, Господь с тобой, — отмахнулась она. — Всё просто. Пойдем к сердцу. К очагу.

Они вернулись в горницу. Печь, избавившаяся от векового холода, теперь излучала мягкое, бархатное тепло, хотя в ней не было ни единого уголька. Комната словно ожила.

— Любаша у огня сидела, когда о нем думала, — сказала Серафима Аркадьевна. — Огонь — он всё очищает. И помогает. Протяни-ка птичку к нему. Да не бойся, не сожжешь.

Авдей недоверчиво, но послушно подошел к огромной печи и протянул руку с птичкой к черному зеву топки.

Деревянный журавлик, оказавшись в потоке тепла, мелко задрожал, словно оживая. Дерево на глазах начало менять цвет: из тусклого и старого оно становилось золотисто-медовым, будто впитывая невидимый свет. По комнате распространился тонкий, пьянящий аромат — запах нагретой древесины, степных трав и свободы.

— А теперь, — прошептала старушка, подходя совсем близко, — последний ингредиент. Самый главный.

— Какой? — так же шепотом спросил Авдей, боясь спугнуть зарождающееся чудо. — Заклинание? Магическое слово?

— Простое слово, — улыбнулась она. — Но сказать его надо не языком, а сердцем. Надо пожелать ей того же, чего и Любаша хотела. Чего она сама хочет.

Авдей посмотрел на птичку, которая уже совсем не ощущалась как кусок дерева. Она стала почти невесомой и трепетала, готовая вырваться. Он перевел взгляд на высокое окно, за которым синело небо. Представил себе девушку, сто лет назад смотревшую в это же стекло, в эту же высь. Вся бюрократическая шелуха, все инструкции и параграфы слетели с него, оставив лишь чистое, глубокое человеческое сочувствие.

Он поднес птичку ближе к лицу и, глядя на нее, от всего сердца, вкладывая в это слово всю волю и новообретенную эмпатию, произнес:

— Лети.

В тот же миг птичка в его руке вспыхнула ослепительным золотым светом. Авдей инстинктивно разжал пальцы. Но она не упала.

На долю секунды фигурка зависла в воздухе, а затем дерево начало преображаться. Крылья, до этого бывшие единым целым с тельцем, расправились. Они оказались тонкими, почти прозрачными, по ним пробегали живые всполохи. Головка вытянулась, а крохотные точки глаз превратились в две сверкающие искорки.

Сотканный из тепла и света, журавлик сделал первый неуверенный взмах. Потом второй, уже более смелый. Он бесшумно вспорхнул, сделал круг почета под высоким потолком горницы, пролетая мимо одобрительно взирающих на него портретов.

Затем птица устремилась к окну. Журавлик не разбил стекло — он просто прошел сквозь него, подобно лучу света.

Авдей и Серафима Аркадьевна подбежали к подоконнику.

Они увидели, как золотистый силуэт, вырвавшись на свободу, сделал прощальный круг над крышей старого дома, словно обнимая его на прощание. А затем, набирая высоту, устремился на юг, в сторону бескрайних полей и чистого неба, превращаясь в тающую в синеве искорку.

Когда он исчез, по дому снова прошел вздох. Но на этот раз это был вздох облегчения. Из очага хлынула волна настоящего, живого тепла, наполнившего всю комнату.

Авдей Петрович стоял у окна совершенно оглушенный. Он только что стал соучастником чуда. Он не просто зафиксировал его — он помог ему случиться.

Вернувшись на кухню, он дрожащей рукой открыл свой «Журнал». Напротив пункта «Протокол полета» он вывел:

«Успешно применен комбинированный термо-эмпатический метод запуска. Объект „Печаль материализованная“ успешно трансформирован в „Мечту, летящую“ и отправлен по заданному курсу. Задание №1 считать полностью выполненным».

Он помолчал, а затем добавил ниже, уже для себя:

«Примечание: похоже, у этого дома я научусь большему, чем за все годы службы в Ведомстве».

Глава 9. О повышении в должности, временных парадоксах и диагнозе «Хронометрическая аритмия»

Тепло, исходившее от очага, было не просто физическим — оно проникало в самую душу. Авдей Петрович, сидя за кухонным столом, пил уже остывший чай, но совершенно этого не замечал. Он был согрет изнутри чувством выполненного долга, которое оказалось в тысячу раз приятнее, чем любая премия или благодарность от Павла Игнатьевича. Он сделал нечто, выходящее за рамки служебных обязанностей: он починил душу.

— Совсем другое дело, — счастливо вздыхала Серафима Аркадьевна, подкладывая в вазочку новую порцию варенья. — Дом дышит. Слышишь?

И он слышал. Это не было скрипом половиц или завыванием ветра в трубе. Это был ровный, спокойный, едва уловимый гул, похожий на мурлыканье гигантского довольного кота. Исчезла давящая тишина, испарилось напряжение. Дом отдыхал.

Но Авдей Петрович знал, что его работа не окончена. Он не просто исполнитель, он — ответственное лицо. А это значит, что после завершения задания необходимо доложить заказчику.

— Мне нужно к ним, — сказал он, поднимаясь.

Он вошел в горницу. Теперь это была совершенно другая комната: теплая, залитая мягким светом, который, казалось, исходил от самих стен. И портреты — они смотрели на него с тихим, благосклонным ожиданием.

Авдей подошел к центру комнаты, выпрямился, словно на докладе у высокого начальства, и произнес:

— Задание №1 выполнено в полном объеме. Эмоциональный засор устранен. Объект «Печаль» дематериализован и отправлен по заданному курсу. Очаг функционирует в штатном режиме.

Его слова повисли в уютной тишине. А затем произошло нечто невероятное.

Нарисованный прадед Ефим медленно и с достоинством кивнул. Дама в чепце едва заметно улыбнулась. Суровый военный, казалось, чуть расправил плечи. А потом из рам раздался звук — тихий, сухой, похожий на шелест старых листьев. Это был звук аплодисментов. Десятки нарисованных рук, живших и умерших в разные века, рукоплескали ему, инспектору 3-го класса Авдею Мышкину.

У него перехватило дыхание.

— Благодарим за службу, — произнес голос Ефима, когда овации стихли. — Ты показал себя не просто исполнителем. Ты показал себя лекарем.

— Я просто выполнял предписание... — пробормотал Авдей, чувствуя, как краска заливает щеки.

— Предписание можно выполнить по-разному, — возразил прадед. — Горемыкин твой тоже выполнял: мерил, стучал, записывал. А ты — вылечил. Посему, посовещавшись с семьей, мы приняли решение. Отныне ты не просто инспектор. Ты — наш семейный доктор.

«Семейный доктор», — эхом отозвалось в голове Мышкина. Это была не должность, это был статус. Теперь он не внешний агент, а часть этой невероятной системы.

— Это большая честь, — только и смог выговорить он.

— Это большая ответственность, — поправил Ефим. — И раз уж ты теперь наш доктор, у нас для тебя новый пациент. Весь дом.

— Что-то еще? — насторожился Авдей.

— Сердце мы подлечили, — кивнул прадед. — А вот с памятью и временем у него нелады. Путается он, старый. То вперед забежит, то в прошлое вернется. Аритмия у него... хронометрическая.

Авдей лихорадочно достал свой журнал. «Хронометрическая аритмия» — звучало солидно, вполне по-научному.

— Каковы симптомы? — спросил он, принимая свой новый, «врачебный» тон.

— Серафима покажет, — ответил Ефим, давая понять, что теоретическая часть окончена.

«Медсестра» Серафима Аркадьевна взяла его за руку.

— Пойдем, доктор, покажу тебе наши болячки.

Первым делом она привела его к большим напольным часам, стоявшим в углу залы. Они были сделаны из темного, почти черного дуба; медный маятник застыл в неподвижности.

— Вот, гляди.

Авдей посмотрел на циферблат и не поверил своим глазам. Большая и маленькая стрелки шли в обратную сторону. Неспешно, с тихим, едва слышным щелканьем они отсчитывали время вспять.

— Они так уже неделю, — вздохнула старушка. — Сначала просто остановились, а потом назад пошли. Неудобно — жуть. Никогда не знаешь, то ли завтра наступило, то ли вчера еще не кончилось.

Следующим пунктом осмотра была застекленная веранда в задней части дома. В горнице стояло приятное тепло, но стоило Авдею открыть дверь на веранду, как его обдало волной ледяного воздуха.

— Матерь Божья! — вырвалось у него.

Веранда жила в вечной зиме. Стекла покрывали морозные узоры. На старом плетеном кресле лежал сугроб самого настоящего пушистого снега. А в кадке, где летом, по словам хозяйки, росла герань, сейчас торчала обледенелая ветка. Снаружи сияло летнее солнце, а здесь, в двух шагах, царил январь.

— Тут у нас всегда холодно, — пояснила Серафима. — Пробовала обогреватель ставить — он инеем покрывается и перестает работать. Так и живем. Зимой — две зимы, летом — зима и лето.

Последний «симптом» обнаружился в кладовке. Это была маленькая каморка под лестницей, заставленная банками с соленьями и мешками с крупой.

— А тут — наоборот, — сказала Серафима Аркадьевна и указала на лежащую на краю стола краюху хлеба. — Я её вчера утром положила.

Хлеб был не просто черствым — он превратился в камень. Сухой, как столетняя мумия, он казался высеченным из гранита.

— Здесь время слишком быстро бежит. Что ни оставишь — через час уже в труху. Продукты хранить невозможно.

Авдей Петрович вернулся на кухню, чувствуя, как его мозг закипает. Часы, идущие назад. Комната, застрявшая в зиме. Кладовка, работающая как машина времени. Это была не просто «аритмия» — это был полноценный хронокатаклизм в масштабах одного дома.

Он сел за стол и раскрыл журнал на новой странице. Рука сама начала выводить диагноз, облекая безумие в строгие научные термины.

«Задание №2. Диагностика общей нестабильности объекта.

Установлены множественные локальные нарушения пространственно-временного континуума.

Диагноз: Острая хронометрическая аритмия с сопутствующими температурно-сезонными осложнениями.

Зафиксированные симптомы:

1. Ретроградное течение времени (сектор „Часы напольные“).

2. Стабильная сезонная аномалия, „временной карман“ (сектор „Веранда“).

3. Ускоренное старение материи (сектор „Кладовая“).

Задача: выявить первопричину временного сбоя и провести калибровку хронопотоков дома до общепринятой нормы».

Он отложил ручку. Задача была на порядок сложнее предыдущей. Там была одна, пусть и глубоко спрятанная «заноза», а здесь болела вся нервная система дома.

— С чего же начать, доктор? — с надеждой спросила Серафима Аркадьевна.

Авдей Петрович посмотрел на свой безупречный диагноз, потом на чайник, который снова начинал наигрывать какой-то забытый фокстрот.

— Начать, — медленно произнес он, — придется с анамнеза. Мне нужно найти „сердце времени“ этого дома.

Глава 10. О временном анамнезе, артефакте-регуляторе и пульсе прожитых лет

Понятие «сердце времени» было ненаучным, нематериальным и, что хуже всего, совершенно не прописанным ни в одном из известных Авдею Петровичу руководств. Это была чистая поэзия. А с поэзией, как он успел убедиться, в этом доме следовало считаться.

— «Сердце времени», — задумчиво повторил он. — Это нечто, что задает ритм всему дому. Регулятор. Метроном. Серафима Аркадьевна, в доме есть или был какой-то главный, центральный механизм, связанный со временем? Помимо этих сломанных часов.

— Главный механизм? — переспросила она. — Да мы тут всегда по солнышку жили. Петухи кричат — вставать пора. Солнце в зените — обедать. Тень от яблони до колодца дотянулась — корову доить. Какой тут механизм.

Авдей понял, что прямой вопрос не работает. Нужно было зайти с другого конца.

— Хорошо. Давайте рассуждать логически, — он снова почувствовал себя в своей тарелке, едва произнес это слово. — У нас есть три симптома. Часы идут назад, на веранде — зима, в кладовке — ускоренное старение. Они появились одновременно?

— Да нет, что ты, — ответила старушка. — Зима на веранде — та, сколько себя помню, столько и была. Прабабка еще шутила, что это у нас личный ледник для коктейлей. А вот часы... часы-то всего неделю как с ума сошли. И в кладовке беда тоже недавно началась, с месяц, может.

Это была важнейшая улика! Болезнь не была единой. У нее были разные стадии, разные очаги, возникшие в разное время.

— Так, — Авдей начал рисовать в своем журнале схему, похожую на генеалогическое древо болезней. — «Веранда» — симптом хронический, врожденный. «Кладовка» — обострение, месяц назад. «Часы» — острый приступ, недельной давности. Это не одна болезнь. Это осложнения! Что-то сломалось месяц назад и вызвало цепную реакцию!

Он вскочил, полный азарта.

— Серафима Аркадьевна, вспоминайте! Что произошло в доме или рядом с домом примерно месяц назад? Что-то необычное. Упало дерево? Ударила молния? Приезжали дальние родственники?

Она наморщила лоб, перебирая в памяти дни.

— Да вроде ничего такого. Обычная жизнь. Поросята в хлеву, куры на насесте. А, нет, постой. Гроза была. Сильная, какой давно не бывало. Как раз где-то с месяц назад. Молния так шарахнула, аж дом присел. Я думала, в трубу попало. Но нет, обошлось. Только...

— Что «только»? — вцепился в нее взглядом Авдей.

— Да петух наш, Борька, охрип. Испугался, бедолага. Неделю молчал, а потом как закукарекал — все стекла в курятнике задрожали. Да только не по-петушиному, а как-то странно.

— Как — странно?

— Ну, то по-совиному ухнет, то иволгой засвистит. А вчера, слышу, куранты бьют. Натурально, как на Спасской башне. Только двенадцать раз, хотя на дворе и полудня не было.

Авдей замер. Петух, который кукарекает курантами... В этом доме даже домашняя птица была с аномалиями. Но это была не та ниточка.

— Нет, не то. Сама молния! Куда она ударила?

— Да говорю ж, не в дом. Рядом где-то, в поле.

— Мы должны проверить! — решительно заявил инспектор.

Они вышли на задний двор. Серафима Аркадьевна указала на старое, могучее дерево, стоявшее на холме в сотне метров от дома.

— Вроде где-то там бахнуло.

Они пошли через поле. Чем ближе они подходили к дубу, тем сильнее Авдей чувствовал нечто. Воздух становился плотнее, в нем появилась едва уловимая вибрация, похожая на тиканье невидимых часов.