Два Рузи

Дмитрий Тампио

Два Рузи

Глава 1. Время между

Тишина в этом городе без названия казалась особого свойства: не пустота, а вязкая субстанция, наполненная невысказанными словами, недослушанными разговорами, молчаливыми жизнями. Она нависала над крышами, струилась в переулках, просачивалась в щели между брусчаткой, налипала на стёкла фонарей и окна спящих домов. Её можно было пощупать – на коже оставалось ощущение прохладной плёнки, лёгкой неосязаемой тяжести.

Под шелест забытых обещаний в осеннем ветре Рузи Давыдов возвращался с работы, сам становясь частью этой тишины.

Он шёл по улице Светлая. С позапрошлого века газовые фонари здесь зажигали раньше и чаще, чем в других кварталах – озаряли путь купцам и чиновникам, возвращавшимся из ресторана. Теперь фонари горели через два-три, нервно мигали, словно устали от службы. Ресторан давно сожгли, светить стало некому. Стеклянные колпаки покрылись изнутри слоем пыли с трупиками мошек. Свет, пробивавшийся сквозь эту грязь, был жёлтым и больным – не разгонял тьму, только подчёркивал её присутствие. Тени между фонарями казались плотными, как грязь. Со страху чудилось – цепляются за пальто, липнут к ногам. Шаг замедляют. Чтобы остановить. Задушить.

Первый осенний воздух – холодный, влажный. Першило в горле, дыхание превращалось в клубы пара, тающие за секунду.

Рузи поправил очки, привычным жестом протёр линзы краем вязаного жилета. Он носил эти жилеты всегда – коричневый, серый, тёмно-синий, шерстяные, поношенные на локтях. Не мода, а броня. В юности, студентом медицинского, Рузи работал с деревом – научился у соседа, старого мастера Прохора. Тот пах смолой и терпением, говорил, поглаживая доску: «Дерево помнит руки, которые его касались. Впитывает тепло, намерение, душу. Хранит». Теперь Рузи касался душ, а не досок – но принцип оставался тем же. Каждый человек как порода дерева: со своими заусенцами, внутренними напряжениями. Работа в том, чтобы слой за слоем снимать повреждения, не задевая сердцевины.

Рузи шёл на встречу с Рузи.

Три месяца назад это совпадение казалось странным. В маленькой чайной, островке тепла в холодном море города, они одновременно потянулись к последней пачке пуэра. Извинились. Представились.

– Рузи.

– Рузи.

Молчание на несколько секунд – неловкость, удивление, странное чувство общности. Потом улыбки, сначала недоумённые, затем широкие, рассыпавшиеся морщинками у глаз. Так завязалась их дружба. Двух мужчин с одним персидским именем в городе, где оно звучало чуждо и неуместно.

Чайная светилась изнутри. Стемнело окончательно, ночь навязчиво обнимала маленькие окошки. Старик Геннадий, хозяин – за много лет ставший частью пейзажа, как фонарный столб или трещина в асфальте – кивнул Рузи, не отрываясь от лампового радиоприёмника. Оттуда тихо, с шипением, лилась классика.

– Ждёт уже, – хрипло сказал Геннадий, кивнув в дальний угол.

Там, у окна, покрытого конденсатом, сидел второй Рузи – Рузи Белов. Низкий, коренастый, с широкими плечами и короткой шеей – поэт, похожий больше на слесаря, в простой тёмной куртке из грубой ткани. В свои двадцать семь сохранивший во взгляде что-то детское, незащищённое. Сирота с семи лет, переводчик с трёх мёртвых языков. Замолчавший. Ушедший внутрь себя. Он писал в потёртом блокноте; рука двигалась коротко, почти судорожно.

– Ты опоздал на сорок минут, – сказал Рузи Белов, не поднимая головы.

– Сеанс затянулся. Клиент не хотел отпускать.

– Опять тот мальчик с кошмарами?

– Девушка. С тишиной. Боится, когда вокруг слишком тихо. Жалуется – в тишине начинают звучать голоса.

Рузи Белов поднял глаза. Тёмные, глубокие, с вечно блуждающим недосказанным.

– Тишина бывает разной, – сказал он, закрывая блокнот. На обложке из чёрного дерматина пятна чернил – фиолетовые, размытые, как синяки. – Бывает тишина пустоты. А бывает тишина ожидания. Давит. В ней есть звук, который вот-вот родится.

– Знаю, – кивнул Давыдов. Сел напротив, снял очки, протёр их о шерсть жилета. – Как ты?

– Слышал голос.

– Голос?

– Вчера ночью. У окна. Шёпот. Чёткий, ясный. – Белов улыбнулся одним уголком губ, скептически, без веселья.

Давыдов отложил очки. Посмотрел внимательно – не как психотерапевт, оценивающий симптомы. Как друг.

– И что говорил?

– Не разобрал. Шёпот… с намерением. Поток. Голос знакомый. Очень. Как будто… – Белов замолчал, отвёл глаза к окну. В стекле – отражение их двоих. – …как будто я должен его знать. Как своё дыхание.

Геннадий принёс два стакана чая без спроса. Поставил с лёгким стуком. Чай крепкий, чёрный, с ложечкой вишнёвого варенья на блюдце. Старик никогда не спрашивал, что клиенты хотят. Ставил то, что считал нужным, и уходил.

– Спасибо, – сказали оба одновременно. Голоса слились.

Эхо. Оно случалось всё чаще. Начинали и заканчивали фразы друг за друга. Заказывали одно и то же, не сговариваясь. Давыдов иногда ловил себя на мысли: знает, что скажет другой Рузи, до того, как тот откроет рот.

– Я случайно нашёл кое-что, – тихо сказал Белов, оглянувшись. Достал из внутреннего кармана фотографию – потёртую по краям, пожелтевшую, чёрно-белую. Положил на стол.

Давыдов взял, поднёс к лампе. На снимке – мужчина средних лет, строгий, в пальто с каракулевым воротником, на фоне старого дома с колоннами. Лицо нечёткое, смазанное, но поза выразительная: скованная, настороженная, плечи подняты, будто от холода.

– Кто это?

– Не знаю. Купил на блошином рынке, в пачке со старыми бумагами. Фотография была в конверте без адреса.

Давыдов перевернул. На обороте, поблёкшими чернилами, поспешным почерком: «Лес… 17-А. Если что – ищи здесь». И ниже, ещё бледнее: «Не опаздывай».

– Семнадцать-А?

– Лесная. Заброшенный особняк. – Белов отхлебнул чай, поморщился. – Тот самый, про который легенды.

– Зачем тебе это?

– Не знаю. Чувствую… – Белов снова посмотрел в окно. – Мне кажется, я должен туда пойти.

– Один? Там полы прогнившие, крыша рухнет.

– Я и хотел спросить. Пойдёшь со мной?

Тишина повисла между ними. Густая, как перед шагом в неизвестное.

– Почему именно туда?

Белов открыл блокнот, пролистал до середины, показал. На странице, среди перечёркнутых стихов, – карандашный набросок: контур дома с остроконечной крышей, как на фотографии, фигура человека у двери.

– Я видел этот дом во сне. Несколько ночей подряд. Стоял перед ним. И каждый раз там был этот мужчина. – Он ткнул пальцем в размытое лицо на снимке. – Стоял у двери и звал. По имени.

– И как назвал?

Белов посмотрел прямо, не мигая.

– Рузи. Чётко. Ясно.

Часы над стойкой – огромные, с круглым белым циферблатом – громко, медленно пробили десять. Звук резал слух, вибрировал. Давыдов вздрогнул. Холод изнутри, из глубины груди, разлился ледяной волной.

– Когда? – спросил он. Голос прозвучал чужим.

– Завтра. В сумерках. Время между.

– Я пойду с тобой.

Белов кивнул медленно, почти торжественно.

– Спасибо. Я знал.

И замолчал.

Молчание затянулось. Стало не паузой, а чем-то отдельным, третьим, что сидело с ними за одним столом. Давыдов слышал, как за стойкой звякнула посуда, как далеко за рекой заходился воем пёс. Звуки вползали в тишину и тонули в ней.

Белов смотрел в окно. В тёмное стекло, где ничего не было видно, кроме отражения лампы и двух расплывчатых силуэтов. Он ушёл. Давыдов чувствовал кожей: друг сидел напротив, но его здесь не было.

Давыдов ждал. Считал удары сердца. Смотрел на фонарь напротив – тот качался на ветру, бросал нервные тени. Потом мигнул раз, другой, третий – и погас. Улица за окном провалилась в черноту. Только слабый свет из павильона падал на тротуар, выхватывая из тьмы куски асфальта с проросшей травой.

Белов моргнул. Очнулся. Посмотрел на Давыдова так, будто только что заметил его присутствие.

– А у тебя что? – спросил коротко. Без афоризмов. Просто спросил.

Давыдов помедлил. Посмотрел на свои руки, лежащие на столе. Крупные, широкие, с короткими сильными пальцами, со шрамом от стамески.

– У меня тоже был… странный случай сегодня. На сеансе. С той девушкой, о которой говорил. Во время гипнотического транса… она назвала имя. Не из своей истории.

Белов качнулся вперёд. Тень на стене выросла, накрыла половину комнаты.

– Она произнесла чётко. Холодным, безэмоциональным голосом: «Рузи ждёт. Не опаздывай». И замерла статуей. Когда я вывел из транса, ничего не помнила.

Они посмотрели друг на друга через стол. В воздухе снова повисло то самое эхо – густое, необъяснимое.

– Завтра, – повторил Белов, вставая. Стул громко скрипнул. – У Лесной, семнадцать-А. В восемь.

– Буду.

Белов кивнул, натянул капюшон, вышел. Колокольчик звякнул над дверью.

Давыдов остался сидеть. Смотрел, как тёзка уходит в темноту – растворяется через несколько шагов.

Геннадий начал закрывать чайную. Задвинул ставни, выключил свет, оставил только тусклую лампу над кассой.

– Уходи, доктор, – хрипло сказал он, не глядя. – Ночь глубокая. Ночь не для людей.

– А для кого?

Старик поднял глаза. Мутные, выцветшие.

– Для памяти. Ночью память просыпается. Ходит по улицам, ищет свои места.

Рузи вышел на улицу.

Холодный воздух ударил в лицо. Рядом текла река. Безымянная, тёмная.

Он остановился.

Каждый раз, проходя мимо, он считал шаги. Тридцать семь от фонаря до моста. На тридцать восьмом можно свернуть, не смотреть. В двадцать лет он не успел свернуть. Вода была холодной – как сейчас. Кто-то кричал. Он так и не понял, кто – тот, кто тонул, или он сам.

Рузи заставил себя отвести взгляд. Надел очки, поправил жилет, застегнул пальто. Пошёл к своей квартире.

Перед тем как свернуть, остановился. Оглянулся.

Улица Светлая лежала в абсолютной темноте. Ни один фонарь не горел. Только луна, бледная, почти полная, пробивалась сквозь облака, бросала на лужи призрачные пятна.

В окне дома напротив, где много лет никто не жил, замаячил свет. Тусклый, колеблющийся – как от керосиновой лампы.

Или показалось?

Рузи зажмурился. Открыл глаза.

В оконном проёме, на фоне света, стоял силуэт. Высокий, прямой, неподвижный. Мужчина смотрел вниз, на улицу. Смотрел на Рузи.

Сердце заколотилось. Палец медленно, плавно поднялся и указал в сторону Лесной.

Свет погас резко, будто его задули. Окно сделалось чёрным, пустым квадратом.

Давыдов стоял, прислонившись к холодной стене, слушая, как кровь стучит в ушах. Потом глубоко вдохнул и зашагал домой.

В кармане жилета, у сердца, лежала фотография. Белов забыл её на столе. Тонкий картон, который весил как кирпич.

Утро началось не с рассвета, а с дождя. Осеннего, затяжного, пронизывающего до костей. Он начался ещё ночью, а к утру набрал силу, превратившись в сплошную серую пелену. Дождь монотонно стучал по крышам, стекал по водосточным трубам, превращал улицы в чёрные зеркала.

Рузи стоял у окна и смотрел на мокрый, размытый мир. Чашка кофе, уже остывший, застыл в руке. Он не спал полночи. Силуэт в окне не выходил из головы. Тот жест – палец, указывающий на Лесную.

На столе, под лампой, лежала фотография. Рузи взял снимок, поднёс к свету. Вгляделся в фон. Окна на здании за спиной мужчины – одно из них, на втором этаже, было забито фанерой. Криво, наискосок. Именно так выглядело окно дома 17-А. Он видел его несколько лет назад, проходя мимо.

Значит, фотография действительно была сделана там.

Телефон зазвонил резко, разрывая тишину.

– Алло? Давыдов слушает.

– Рузи, это Иван Норден. Извините за ранний звонок.

Голос полицейского звучал напряжённо. Норден – бывший пациент. Три года назад Рузи помог ему справиться с паническими атаками.

– Слушаю, Иван.

– Вы… вы знакомы с человеком по имени Рузи Белов?

Холод пробежал по спине. Рузи сжал трубку.

– Да. Мы друзья. Что случилось?

Пауза. На том конце слышались далёкие голоса, шум аппаратуры.

– Вчера вечером, около одиннадцати, у лесопилки за рекой нашли тело. Мужчина, лет сорока. Убит. Ножом.

Рузи закрыл глаза.

– И при чём здесь Белов?

– Рядом с телом нашли блокнот. Кожаный, потрёпанный. Со стихами. На обложке – имя: «Р. Белов». В городе зарегистрирован только один Рузи Белов.

– Он не мог этого сделать. Мы были вместе до десяти. В чайной на Светлой. Геннадий подтвердит.

Норден что-то записывал.

– Хорошо, я проверю. Но, Рузи… – голос полицейского понизился. – Этот случай странный. На месте нет следов борьбы. Как будто человек сам подошёл к убийце. И ещё одна деталь. Рядом с телом лежала фотография. Старая, чёрно-белая. На ней двое мужчин. Один из них – убитый. А второй… очень похож на вашего друга. На Белова.

Линия заполнилась шумом.

– Иван? Вы там?

– Да. И ещё один вопрос. Ваш отец, Семён Давыдов, был детективом…

– Был. А что?

– Убитый – бывший сотрудник милиции. Двадцать лет назад он вёл одно дело вместе с вашим отцом. Дело о пропавшем без вести.

– Как звали пропавшего?

Снова шум. Голос Нордена пробивался сквозь помехи, прерывистый, искажённый:

– …зи… имя… Рузи…

Связь прервалась.

Рузи медленно опустил трубку. Руки дрожали. Он подошёл к книжному шкафу, достал с нижней полки коробку с отцовскими вещами. Старый компас, зажигалка, медали. И папка, перевязанная ниткой.

Он разложил содержимое на столе. Свидетельство о рождении. Фотографии. Отец молодым, с пронзительными серыми глазами. И рядом с ним – другой мужчина. Чуть ниже, коренастее, с восточными чертами лица. Они смеялись, глядя в объектив.

На обороте отцовским почерком: «С Рузи. Август 1983. Перед всем».

Рузи. Опять.

Звонок в дверь заставил его вздрогнуть.

Он подошёл, прильнул к глазку. На площадке стоял Рузи Белов. Бледный как смерть, под глазами фиолетовые тени. На куртке – тёмные, почти чёрные пятна.

Рузи открыл дверь.

– Входи.

Белов прошёл в комнату, скинул куртку на пол, опустился на стул. Руки его дрожали.

– Я не помню, – выдохнул он, не поднимая глаз. – Вчерашний вечер. После того как ушёл от тебя.

– Куда ты пошёл?

– Домой. Я помню, как вышел на улицу… а потом туман. Провал. – Он поднял глаза. В них был животный ужас. – Я проснулся сегодня утром. На полу, в прихожей. На ботинках – грязь. Лесная, с хвоей. И что-то тёмное. Как будто я ходил по крови.

Он достал из кармана смятый платок, развернул на столе. Внутри лежал нож. Охотничий, с широким клинком, с тёмными подтёками на лезвии.

– Я нашёл это у себя в кармане. Не помню, откуда.

Рузи смотрел на нож. Рациональный ум кричал: «Вызови полицию!». Но что-то другое шептало: «Подожди».

– Ты слышал новости? Об убийстве?

Белов кивнул, не поднимая глаз от ножа.

– По радио. Утром. И мне снилось… – он сглотнул. – Мне снилось, что я иду по лесу к реке. Там стоит человек спиной. У меня в руке этот нож. А потом темнота.

– Мы должны пойти в тот дом, – сказал Рузи. – Сейчас. Не вечером. Сейчас, пока день.

– Зачем?

– Потому что там могут быть ответы. О тебе. Обо мне. О том, почему нас зовут одним именем. И о том, что случилось двадцать лет назад с моим отцом.

Белов помолчал, потом кивнул.

– Хорошо. Пойдём.

Он взял нож, собираясь спрятать, но Рузи остановил его:

– Оставь. Мы идём за ответами, а не с оружием.

Белов положил нож на стол. Рядом с фотографиями.

Через пятнадцать минут они вышли под дождь. Город был пуст, безлюден. Они шли молча, ускоряя шаг по скользкой брусчатке.

Улица Лесная находилась на окраине, где город редел, сменяясь пустырями, а потом начинался лес. Дома здесь были в основном заброшенными, с провалившимися крышами.

Дом 17-А стоял в самом конце. Двухэтажный, с облезлой краской, с покосившимся балконом. Все окна первого этажа заколочены крест-накрест. Кроме одного – на втором этаже болталась оторванная фанера.

Они остановились перед калиткой.

– Здесь, – сказал Белов. – Дом из снов.

Переступили через упавший забор, прошли к крыльцу. Дверь не поддалась.

– С другой стороны, – вспомнил Белов. – Окно в подвал. Разбитое.

Они обошли дом. В углу фундамента чернел квадратный проём. Стекла не было.

Белов полез первым. Рузи за ним. Темнота внутри была абсолютной. Они оказались в маленькой кладовой с земляным полом. Пахло сыростью, плесенью.

Из кладовой вели низкая дверь в коридор. Они вышли. Справа – лестница наверх. В конце коридора пробивался серый свет.

– Наверх, – решил Рузи.

Поднялись по скрипучим ступеням. На втором этаже было темно. В конце коридора – массивная дубовая дверь с латунной ручкой.

Рузи толкнул её. Дверь легко открылась.

Большая комната с высоким потолком. У окна – письменный стол, кожаное кресло. Вдоль стен – пустые полки.

На столе лежала толстая тетрадь в кожаном переплёте. Рядом – чернильница, перо, бронзовый подсвечник. Свеча горела. Ровным, спокойным пламенем.

Кто-то был здесь совсем недавно.

Рузи подошёл к столу. Открыл тетрадь. Первая страница:

«Начал эту тетрадь сегодня. Если ты читаешь эти строки – значит, я либо мёртв, либо пропал. Ищи ответы здесь. Но помни: некоторые двери лучше не открывать. Особенно те, что ведут в прошлое.»

Почерк отца. Он узнал бы его из тысячи.

Перевернул страницу.

«Рузи жив. Я чувствую это каждой клеткой. Он где-то рядом, в этом городе. Но Рузи – это не человек. Рузи – это имя. А имя не умирает. Оно переходит. Наследуется. Завладевает.»

Рузи читал вслух. Белов слушал, стоя у двери.

«Два Рузи. Один дух.»

Ещё страница.

«Сегодня видел его снова. В окне пустующего дома на Светлой. Стоял и смотрел. И указывал пальцем. Всегда указывает.»

Белов шагнул ближе. Тени от свечи плясали на его лице.

– Тот же жест…

– Да.

Рузи перевернул ещё несколько страниц.

«Два мальчика. Мои мальчики, мои ошибки. Я дал им имя. Одно на двоих. Думал, что так смогу защитить. Но теперь понимаю – я подписал им приговор. Рузи найдёт их. Или страшнее – они сами станут им. Частью его. И тогда круг замкнётся.»

Рузи замер. Рука с листом дрогнула.

– Мои… мальчики? – голос сел до шёпота. – Что значит – мои мальчики? У меня… у меня есть брат?

Он поднял глаза на поэта. Тот сидел бледный, вцепившись в край стола.

– Ты слышал?

– Да.

Слово «брат» повисло между ними. Тяжёлое, невозможное.

Рузи закрыл тетрадь. Руки дрожали.

– Он знал. Знал, что это произойдёт. Знал, что мы встретимся.

Ветер снаружи усилился, завыл в трубах. Фанера на окне застучала. Пламя свечи заметалось.

И тогда они услышали.

Шаги. Снизу. Медленные, тяжёлые, размеренные. Кто-то ходил по первому этажу.

Они замерли.

Шаги приблизились к лестнице. Скрипнула первая ступень. Вторая. Третья. Кто-то поднимался.

Дверь в комнату была приоткрыта. Из щели пробивался тусклый жёлтый свет – не дневной, от фонаря.

Шаги остановились на площадке. Прямо за дверью.

Тишина. Долгая, невыносимая.

Потом скрипнула дверная ручка. Дверь медленно открылась.

В проёме стоял мужчина. Высокий, прямой, в длинном тёмном плаще, в шляпе, скрывающей лицо. В руке – фонарь, свет которого бил прямо в глаза.

– Я знал, что вы придёте, – сказал он. Голос низкий, спокойный, безжизненный. – Рано или поздно. Все Рузи приходят сюда.

Рузи, щурясь, попытался разглядеть лицо. Свет сместился, и он увидел.

Это был тот мужчина с фотографии. Тот, кого убили вчера у лесопилки. Он стоял перед ними. Дышал. Смотрел пустыми, мёртвыми глазами.

– Я – память, – произнёс он. – Память вашего отца. Память этого дома. Память имени, которое вы носите. Я – эхо того, что было, и тень того, что будет.

Он медленно поднял руку, вытянул указательный палец. Тот самый жест. Указал на одного, потом на другого.

– Вы пришли за ответами. Они здесь. Но будьте осторожны. Некоторые ответы не освобождают. Они меняют всё.

За его спиной, в тёмном коридоре, зашевелились тени. Сгустились, приняли очертания. Несколько силуэтов. Высоких, тонких, неестественно вытянутых. Они стояли неподвижно, ждали.

Мужчина улыбнулся. Улыбка была мёртвой, механической.

– Добро пожаловать домой, Рузи. Ваше время пришло.

Фонарь в его руке погас.

Комната погрузилась в темноту. Только свеча на столе ещё горела – слабым, трепещущим светом, который уже не мог разогнать тьму.

А шаги раздались снова. Множество шагов. Со всех сторон. Из коридора, с лестницы, из-за стен. Они приближались.

Глава 2. Имя

Темнота, в которую они погрузились после того, как погас фонарь Сторожа, была не просто отсутствием света. Она была живой, плотной, тяжёлой субстанцией – осязаемой, как влажная шерстяная ткань, обволакивающей со всех сторон, проникающей под одежду, в лёгкие. Рузи Давыдов замер, вцепившись в край стола. Сердце колотилось где-то в горле. Рядом слышалось прерывистое дыхание поэта – звук чистого, животного страха.

– Не двигайся, – прошептал он. – Ни звука.

Шаги вокруг них – те самые множественные, шуршащие – затихли так же внезапно, как и начались. Только тихий скрип старых половиц под чьим-то невидимым весом. Потом – полная, гнетущая тишина.

Свеча на столе догорала. Пламя сократилось до маленького голубоватого ядрышка, готового вот-вот исчезнуть.

– Фонарь, – хрипло сказал Рузи Белов. – У него был фонарь.

Щелчок. Холодный белый свет ударил в глаза. Когда Рузи проморгался, мужчина в плаще стоял всё там же, в дверном проёме. Фонарь горел, но теперь свет был приглушённым, рассеянным. Комната пуста. Никаких других силуэтов в коридоре.

– Кто вы? – повторил Рузи Давыдов, делая шаг вперёд, заслоняя собой поэта. – На этот раз ответьте по-человечески.

Мужчина медленно опустил руку с фонарём. Свет упал на его лицо – тот самый человек с чёрно-белой фотографии. Но теперь Рузи увидел детали, которых не могло быть на старом снимке: глубокие морщины, восковую бледность, пустые глаза.

– Я уже сказал. Память, – повторил он монотонно. – Но если вам нужно имя… называйте меня Сторожем.

– Сторожем чего?

– Этого места. Этой истории. Этого имени, которое витает здесь, как запах гнили. – Он сделал шаг в сторону, пропуская свет в коридор. – Пойдёмте вниз. Здесь оставаться небезопасно.

– Что здесь может быть небезопасного, кроме вас?

– Тени помнят гораздо больше, чем живые люди. Им хочется, чтобы их боялись. – Сторож обернулся, и в его пустых глазах на мгновение мелькнуло что-то живое – глубокая, неизбывная тоска. – Ваш отец… он тоже это понял. Поздно, но понял.

Они спустились по скрипучей лестнице, прошли по длинному коридору и вошли в маленькую комнату – бывшую кухню. Русская печь с разбитой заслонкой, огромный деревянный стол, два стула с плетёными сиденьями. На столе горела керосиновая лампа – тёплый, живой свет.

Сторож сел, жестом указал им на стулья.

– Вы промокли. Садитесь.

Только теперь Рузи почувствовал, как ему холодно. Промокшая одежда липла к телу, жилет впитал воду и тянул вниз ледяной тяжестью.

– Вы знали нашего отца? – спросил Рузи Давыдов, не садясь, прислонившись к косяку.

– Знаю. До сих пор знаю. Он приходил сюда часто. Сидел за тем столом наверху, писал в тетради. Искал ответы.

– А почему вы похожи на того человека, которого вчера убили у лесопилки?

Сторож медленно повернул голову. Шея скрипнула, как несмазанная дверная петля.

– Убили? – в голосе впервые появилась эмоция – лёгкое удивление. – Значит, уже началось. Раньше, чем я ожидал.

– Что началось?

– Передача. Цикл. – Сторож уставился на пламя лампы. – Вы оба носите Имя. Имя – это не просто набор звуков. Оно обладает силой. Особенно то, что было заряжено ненавистью, болью, одержимостью. Оно становится аккумулятором.

– Вы говорите об имени Рузи?

– Ваш отец дал вам, своим сыновьям, имя своего врага. Думал, что так запутает следы, сделает вас невидимыми. Но он не понимал: имя – это сосуд. Если годами наполнять его страхом и яростью, оно перестаёт быть просто словом. Становится сущностью. И начинает жить своей жизнью.

Рузи Белов опустился на стул, схватившись за край стола. Костяшки пальцев побелели.

– Хотите сказать, Рузи был человеком? А потом превратился… в это?

– Был человеком. Конкретным, из плоти и крови. Ваш отец работал с ним. Потом что-то случилось. Предательство. Или страшная ошибка. Это сломало вашего отца. Он посвятил жизнь поискам, мести. И каждый раз, когда он ненавидел в тишине своего кабинета, когда записывал мысли в ту тетрадь… он подпитывал Имя. Наполнял его своей силой. И Имя начало расти. Кристаллизоваться.

Сторож взял со стола потрёпанную пачку сигарет, закурил от лампы. Дым заклубился в свете, принимая причудливые очертания.