Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности

«Нуллификационный кризис» был более серьезным. В 1832 году с одобрения президента Джексона и под фактическим руководством экс-президента Джона Куинси Адамса был разработан новый тариф, который должен был заменить чрезмерно высокий тариф 1828 года. Однако и он оказался для значительной части южан слишком высоким. Президент Джексон подписал компромиссный тариф 1 июля 1832 года, который был поддержан большинством северных конгрессменов и половиной южных. Однако Южная Каролина не желала принимать этот компромисс. Подбадриваемая бывшим джексоновским вице-президентом Джоном Кэлхуном[47], взяв на вооружение «доктрину нуллификации» (то есть что штат может обнулить, «нуллифицировать», действие федеральных законов в пределах своей территории), 24 ноября Южная Каролина приняла «Ордонанс о нуллификации Южной Каролины», которым с весны 1833 года отменяла действие тарифов 1828 и 1832 года на своей территории. В этот напряженный момент президент Джексон, как и всегда, проявил твердость и решительность. Он твердо и решительно выступил против сепаратизма, провозгласив, что «нуллификация означает мятеж и войну». Оппозиция, до этого проклинавшая Джексона за «злоупотребления» исполнительной властью, поддержала его по южнокаролинскому вопросу. Несмотря на все различие своих взглядов, Клей и Уэбстер, с одной стороны, и Джексон – с другой, были настоящими американскими патриотами и националистами и не могли смириться с тем, чтобы их Отечество рвали на куски. В декабре 1832 года президент выпустил «Прокламацию к народу Южной Каролины», в которой он в принципе осудил всякую сецессию, дав ясно понять, что не остановится перед применением войск для подавления мятежа. Более того, в этой прокламации Джексон фактически принял взгляды своих оппонентов в Сенате (вроде Клея и Уэбстера), что США представляют собой единое целое, а не только лишь сообщество штатов, связанное договором[48]. Более того, проправительственная пресса начала активно искать следы иностранного (то есть в данном случае британского) вмешательства:

Желая еще больше закрепить в массовом сознании губительность идеи нуллификации, Блэр использовал идею «английской угрозы» и «иностранного заговора». В его газете была опубликована «Секретная история нуллификации», сочиненная журналистом Т. Хэлмом. Главной идеей публикации был разговор с неким британским политиком, рассуждающим, каким образом Англия может помешать прогрессу Америки. Рецепт оказывался весьма простым: «…путем внушения южанам убеждения, что тариф угнетает их, лишая выгод торговли и побуждая к сопротивлению… Менее чем через пять лет мы сможем добиться разделения Союза»[49].

Примечательная смена риторики и политики, особенно учитывая, что Джексон во многом пришел к власти благодаря голосам южан. В зиму 1832/33 года стороннему наблюдателю могло бы даже показаться, что в Белом доме сидит не демократический, а федералистский или национал-республиканский президент, который ссорится с южным штатом из-за протекционистского тарифа и опирается на поддержку северян. В эти дни США балансировали на грани войны: южнокаролинские сепаратисты вооружались, губернатор Роберт Хейн призвал население штата формировать отряды добровольцев, и в эти отряды записалось 25 тысяч человек. В свою очередь, президент Джексон назначил командующим правительственными войсками в Южной Каролине генерала Уинфилда Скотта и добился принятия в Конгрессе Force Bill, согласно которому президент имел право использовать военную силу во всех случаях, когда это необходимо для взимания пошлин.

Благодаря усилиям Генри Клея и антиджексоновской оппозиции, не доверявшей президенту и не желавшей доверять ему использование армии, был достигнут компромисс. В рамках этого соглашения Южная Каролина отменяла свой ордонанс о нуллификации, а США, в свою очередь, соглашались постепенно, в течение 10 лет, понизить таможенные пошлины до уровня 1816 года. Это не означало перехода к политике свободной торговли, но всего лишь смягчение покровительственной политики. Фактически из трех элементов «Американской системы» (Национальный банк, тарифы, «внутренние улучшения») действующим на общенациональном уровне остался только тариф.

Однако сам компромисс был неустойчивым. Прежде всего во время кризиса выяснилось, что хотя далеко не все одобряют радикализм Южной Каролины, многие, особенно в южных штатах, сочувствовали ей и находили жесткий подход Джексона вредным и неправильным. Одной из первых реакций стала «обида большинства демократов, особенно их южного крыла партии. Согласно отчету из Ричмонда, “…Прокламация президента открыто осуждается его бывшими сторонниками – над его верностью правам штатов насмехаются как пустой и лицемерной – а его доктрины клеймятся как ультрафедералистские” […] Другой источник отмечал: “Прокламация, в общем, считается южными политиками, и с полным на то основанием, ультрафедералистской. Один известный сенатор из сторонников генерала Джексона сказал сегодня, что она является почти полностью анти-Джефферсоновским документом”»[50]. Однако эта реакция южными штатами не ограничивалась. Северные демократы и лично вице-президент Ван Бюрен всеми силами стремились направить президента на путь уступок Южной Каролине, как в переписке с ним, так и отказом безоговорочно поддержать его Прокламацию:

Нью-Йорк сыграл ключевую роль в нуллификационном кризисе. Он был цитаделью Джексона с 1828 года и президент рассчитывал на его прочную поддержку в своем воинственном подходе к решению проблемы Южной Каролины. В особенности он хотел, чтобы легислатура штата Нью-Йорк формально поддержала Прокламацию […] Долгая задержка со стороны нью-йоркской легислатуры в сочетании с нежеланием ван Бюрена и его друзей в «регентстве»[51] безоговорочно поддержать воинственный подход президента к Южной Каролине несомненно сыграл свою роль в том, что заставил президента понять, что ему следует пойти, пусть и нехотя, на какой-то компромисс[52].

Причиной такого поведения значительной части сторонников президента было то, что они были сторонниками свободной торговли, в первую очередь с Британией. Поэтому в южных штатах, чья плантаторская элита была в большинстве своем заинтересована в беспрепятственном обмене своего сырья на промышленные товары англичан, сочувствие к Южной Каролине было общим. Это же объясняет и мягкий подход Ван Бюрена: он тоже выступал за снижение тарифов. Из-за того что штат Нью-Йорк выступал в общем и целом за протекционизм, Ван Бюрен старался избегать открытого выражения своей позиции по вопросу пошлин. До такой степени, что это дало повод одному из современников отметить: «Ясно одно из двух: либо Ван Бюрен сторонник протекционизма и хочет, чтобы на юге думали, что он противник протекционизма; либо он противник протекционизма и хочет, чтобы народ Нью-Йорка думал, что он сторонник протекционизма»[53].

Именно поэтому та часть Демократической партии, что стояла за тариф, в основном в северных и западных штатах, все-таки поддержала президента Джексона. Ярким примером такого демократа являлся губернатор штата Нью-Йорк Уильям Марси. Более того, Прокламацию поддержали многие из тех, кто до этого был в оппозиции президенту. Она «была тепло принята националистами и сторонниками Американской Системы, особенно адвокатами высоких пошлин и федералистами. Эта поддержка была настолько значительной и рьяной, что один из наблюдателей поверил, что Прокламация “заложила фундамент новой организации партий”. […] В Нью-Йорке Филипп Хон[54] описал Прокламацию как “именно такой документ, который мог бы написать Александр Гамильтон, и который Томас Джефферсон бы осудил”»[55]. Сам же президент Джексон с его умеренной позицией по вопросу тарифов – он считал, что тарифы необходимы с фискальной точки зрения и для защиты производства важнейших военных материалов, – оказался между молотом и наковальней.

В итоге Прокламацию Джексона поддержали только Пенсильвания (21 декабря 1832 года), Иллинойс (26 декабря 1832 года), Индиана (9 января 1833 года), Делавэр (16 января 1833 года), Мэриленд (9 февраля 1833 года), Нью-Джерси (18 февраля 1833 года), Огайо (25 февраля 1833 года), Массачусетс (11 марта 1833 года), Коннектикут (май 1833 года).

Можно сказать, что этот кризис высветил, что существует три основные политических силы в стране: это сепаратисты на юге и их союзники из числа радикальных сторонников свободной торговли на севере; это сторонники президента Джексона, занимавшие умеренную позицию по вопросам тарифа и требовавшие единства страны в первую очередь; и это американские националисты.

Нуллификационный кризис стал в конечном счете победой южнокаролинцев. Они согласились остаться в составе США, но не только получили снижение тарифа, но еще и не понесли никакого наказания за свои действия. Непосредственным результатом стало то, что сторонники нуллификации эффективно поставили под свой контроль национальную гвардию и чиновничество штата и убедились в том, что федеральный центр пойдет на уступки, если на него надавить, и не осмелится силой их усмирить. Характерным выражением их идеологии стал роман Натаниэля Такера «Вождь партизан», опубликованный в 1836 году. Действие романа происходило в 1849 году. Согласно сюжету, Мартин Ван Бюрен шел на четвертый срок, пользуясь контролем над армией и флотом. Его протекционистская политика вынудила все штаты южнее Виргинии отделиться и образовать независимую Конфедерацию, которая процветает за счет особого соглашения с Британией, по которому она обменивает свое сырье на английские промышленные товары. Главный положительный герой формирует партизанские отряды, громит федеральные войска и добивается присоединения Виргинии к этой южной Конфедерации.

Сюжет, конечно, ураган, но здесь интереснее то, что в «Вожде партизан» открытым текстом были выражена проанглийская ориентация значительной части южан. Главный интерес – поддержание торговли с Британией на, по сути, колониальных условиях и недовольство всеми теми американскими политиками, которые тем или иным образом мешали этому. Неслучайно умереннейший в таможенном вопросе Ван Бюрен под пером Такера стал рьяным протекционистом и централизатором. Еще более интересно то, что, по мнению этих радикалов, США вот так вот просто взяли и смирились с сецессией всех южных штатов. В каком-то смысле эта уверенность в легких победах – следствие компромисса 1833 года, когда шантаж федерального центра сецессией прошел в том числе и из-за нежелания большинства штатов безоговорочно поддержать жесткую политику президента. Это было предвестием того, что в будущем решающую победу сможет одержать та сила, которая сумеет привлечь на свою сторону большинство колеблющихся умеренных – как на севере, так и на юге.

Кроме того, именно после 1832 года в южных штатах значительно усилились настроения, связывавшие его интересы с сохранением и расширением рабства; на смену старому подходу, характерному для Отцов-основателей, когда за наличие рабства оправдывались практическими соображениями (невозможность немедленной отмены рабства в связи с обстоятельствами текущего момента и так далее), пришел новый, который прямо оправдывал рабство американских негров с «научной», расовой точки зрения. Одним из главных его проповедников был Джон Кэлхун.

Фактически именно тогда, во время нуллификационного кризиса, были посеяны семена будущей гражданской войны. Начала создаваться пропагандистская инфраструктура, оправдывавшая сецессию южных штатов от США с опорой на Англию; начала создаваться пропагандистская инфраструктура, активно превозносившая специфический образ жизни южных плантаторов и опиравшаяся на «права штатов» в качестве боевого лозунга.

Но тогда все же кризис 1832 года удалось решить. Более того, президент Джексон сохранил, несмотря на потерю южан-радикалов, достаточно электоральной поддержки, чтобы выполнить принципиальные пункты своей политической программы. Об одном из них, о ликвидации Второго банка США, мы говорили выше. Другим важным пунктом было изгнание индейцев за реку Миссисипи. Несмотря на решение Верховного суда США от 1831 года, Джексон поддержал усилия отдельных штатов США решить «индейский вопрос» с помощью беспощадных депортаций индейцев, в том числе в первую очередь так называемых пяти цивилизованных племен, то есть индейских племен, перешедших к оседлой жизни. В этом отношении Джексон всегда имел за собой поддержку большинства. В конечном счете оно было по-своему право. Американцы к тому времени уже продемонстрировали полную неспособность уживаться с представителями небелых рас. Вряд ли индейцев, сколь угодно цивилизовавшихся, ожидала в американском обществе участь лучше, чем участь негров. Кроме того, президенту Джексону удалось на втором сроке выполнить еще одну часть своей программы и избавиться от государственного долга.

Такой феноменальный успех генерала Джексона как политика в условиях жесткой оппозиции со стороны значительной части американского истеблишмента объясняется тем, что Джексон знал и понимал своего избирателя. В самом начале главы было сказано о некоторых особенностях джексоновского национализма. Однако сам этот национализм был лишь частью более широкого мироощущения и мировоззрения, характерного для американской истории. Важнейшими чертами этой идеологии были:

1. Превознесение аграрной экономики. Джексоновские демократы были настроены достаточно решительно против индустриализации страны. «По мнению Democratic Review, “было почти преступлением против общества отвлекать человеческую предприимчивость от лесов и полей к металлургическим заводам и хлопковым фабрикам”. […] Boston Weekly Reformer полагал, что “городским механикам следует тесные каморки на узких городских улицах в которых они зажаты ради широкого горизонта и здорового воздуха сельской местности”. Democratic Review было уверено в том, что “природа говорит нам оставаться плантаторами, фермерами и лесорубами”»[56].

2. Решительное недоверие к высшим классам. Идеология джексоновской демократии ставила в центр своего мировоззрения мелкого фермера и городского рабочего «в тот самый период, когда ее важность и статус уступали путь новым экономическим интересам, жизнь фермера прославлялась в риторике джексоновцев. Democratic Review объявляло, что жизнь фермера “более естественна, более независима, более мужская”, чем жизнь горожанина. Hampshire Republican добавлял: “Как философия, так и здравый смысл подчеркивают факт высших добродетелей независимого земледельца”. […] А среди горожан свою долю хвалы получали трудящиеся, как только с ростом новых отношений между нанимателем и рабочим и новых видов производства стало ясно, что труд ценится обществом меньше. Партия Джексона верила в то, что городские рабочие вместе с фермерами являются истинными производителями богатства страны»[57]. В свою очередь, главными злодеями в их представлении были «аристократы, спекулянты, […] правительство и все юристы – и список далек от завершения»[58]. Слова «привилегия» и «привилегированный» были для них почти ругательствами.

3. Недоверие к правительству и государству. Джексоновские демократы, выше всего ставившие равенство и индивидуализм, с подозрением относились к сильному правительству и противопоставляли ему в первую очередь «права штатов» и строгое истолкование Конституции. «Мало было позитивного содержания в демократической концепции Союза. В представлении джексоновцев государство следовало поддерживать и уважать не так за то, что оно делает, как за то, чего оно не делает и не позволяет делать другим. Единственной целью государства было охранять свободу, поддерживая порядок. Поскольку такое правительство было неспособно действовать в частных интересах, ему также не хватало способности объединять индивидов ради коллективных интересов»[59]. Такое отношение распространялось не только на взаимоотношения между центральной властью и штатами, но и на отношения между государством и индивидом. Как писала, одна из демократических газет, «в самом слове правительство кроется скрытая опасность»[60]. Это распространялось в том числе и на Конституцию США, в которой, с их точки зрения, было слишком много консервативных сдержек для воли большинства[61].

4. Экспансионизм. Следствием убежденности в превосходстве аграрной экономики было то, что демократы стремились к расширению американской территории, чтобы обеспечить достаточное количество земли для мелких фермеров. Из этого же вытекало благожелательное отношение к иммиграции (разумеется, «белой), ибо для колонизации требовалось большое количество рабочих рук.

5. Ресентимент, следствие из пунктов 2–3. Демократы джексоновской закалки склонны были изображать себя в качестве жертв более высокопоставленных, образованных и богатых политических соперников. Показательно то, с какой готовностью демократы той поры «признавали превосходство вигов – в богатстве, во власти, в способностях вождей»[62]. Закономерным следствием такой самомаргинализации стало то, что, с одной стороны, «джексоновцы казались особенно чувствительными к мнению элиты общества. Они не освободили себя от чувства почтения к тем, кого они считали стоящими выше по социальной лестнице»[63], а с другой – «джексоновцы чувствовали, что мир устроен так, чтобы препятствовать их амбициям […] джексоновец был склонен верить, что он всегда дает миру больше, чем получает от него. Если дела его шли плохо, он этого не заслуживал. Если шли на лад – значит, шли на лад вопреки препятствиям, воздвигаемым на пути. Если дела шли хорошо, значит, он мог справиться лучше. Какую-то награду от него всегда скрывали. […] мир джексоновцев составляли жертвы и преступники, закованные и свободные, изгои и посвященные. Во всех случаях джексоновец принадлежал к первым»[64].

6. Склонность к преувеличению классовых противоречий в рамках общества. «Они указывали на разницу в положении между рабочим и его нанимателем. Они подчеркивали разницу между богатыми и бедными, банкирами и фермерами, городом и сельской местностью, вигами и демократами. […] Всегда существовало подспудное убеждение, что единство может быть достигнуто только за счет их образа жизни»[65].

7. Антиевропеизм. Демократы отвергали Западную Европу на концептуальном уровне. Характерным обвинением в адрес политических противников было то, что они желают привнести те или иные западно-европейские обычаи или учреждения в США. Например, президент США от демократов Джеймс Полк, протеже самого Эндрю Джексона, клеймил «Американскую систему» как заговор сторонников создания американской аристократии, чтобы США стали еще одним по-европейски устроенным государством:

Это началось, утверждал Полк, после 1815 года, когда некоторые американцы стали сомневаться в жизнеспособности республиканского правительства. Не доверяя способности свободного народа управлять собой самостоятельно, эти люди стали с тоской глядеть на Старый Свет, а особенно на Британию, чтобы найти там примеры более сильных правительств. Они с восхищением глядели на правительства «основанные на другом устройстве общества и потому задумали передать всю мощь нации в руках тех немногих, которые безо всяких сдержек или ответственности контролировали и облагали налогами всех». Они были очарованы «удобством, роскошью и видом высших слоев, которые извлекали свое богатство из усилий миллионов трудящихся». Но поскольку конституция США не признает титулов и сословий, была разработана система мер с целью «постепенно и тихо отнять власть у штатов и у народных масс и путем строительства приблизить наше правительство к европейскому образцу, заменив аристократию сословий и титулов аристократией богатства». Полк утверждал, что «Американская система» была тем механизмом, с помощью которого система Старого Света была навязана Америке.[66]

Это утверждение глубже, чем кажется, оно не сводится только к заурядной партийной распре, в которой обе стороны рады обвинять друг друга в пресмыкательстве перед иностранцами. Американское партийное деление на «партию с идеями» и «партию с голосами» отражало две разные традиции, на которых были возведены США.

С одной стороны, революционная традиция американской ветви французского просвещения, для которой США – площадка великого социального эксперимента, общества без монархии, аристократии, уникального общества, которое превзошло общества западноевропейских стран и более с ними не связано никак. Эта традиция очень способствовала чувству американской исключительности, так как она дополнительно накладывалась на представление (унаследованное от пуритан) о себе как о «граде на холме». Сверх того, она способствовала идее о желательности и неизбежности распространения американских порядков в другие страны. Таким образом, в рамках этой революционной традиции подразумевалось, что США являются одновременно и уникальной страной, и в то же время образцом, по которому будут преобразованы другие общества. Кроме того, она в момент своего создания опиралась на достаточно прочный базис: действительно, большую часть XIX века США были единственной крупной и успешной федеративной республикой.

С другой стороны – государственная традиция, разделяемая большинством Отцов-основателей, в рамках которой США – это государство, которому, конечно, предназначено стать великим, но которое по своему существу не отличается от прочих государств (в первую очередь, конечно, западноевропейских, особенно – Британии) и вынуждено решать те же проблемы, что и они, и разделяет ту же культуру, что и Британия, и что населяет ее отдельный народ с английским ядром, а не просто совокупность индивидов самых разных (тогда – только белых) наций.

Лучшим выражением первой традиции, которую можно назвать «идеалистически-демократической», являются труды Томаса Джефферсона. Лучшим выражением второй, «реалистически-государственной», можно назвать «Заметки Федералиста», чьим главным автором был Александр Гамильтон.

Пока у руля Америки стояли непосредственно Отцы-основатели, близко знавшие друг друга и понимавшие, что, несмотря на все свои разногласия, они делают общее дело, в большинстве случаев проявлялось сотрудничество этих традиций, а не вражда. После демократизации американской жизни в 1828 году и наделения в 1830-х годах большинства американских белых мужчин правом голоса противоречия между этими традициями обострились. На новом уровне первую традицию воплощала «джексоновская демократия», ставшая более воинственной и жесткой; вторую – «Американская система» вигов. И эти традиции продолжают бороться за право определять судьбу Америки. Без первой традиции Америка не смогла бы достичь независимости, ибо ей было бы нечем оправдывать свой мятеж против власти короля Англии; без второй она не смогла бы распорядиться своей обретенной независимостью и стать великой страной. Поскольку обе эти идеи были заложены в фундамент американского государства, они не могут искоренить друг друга, поскольку в таком случае рухнут самые идеологические основы американского государства; но они могут господствовать в общественной и политической жизни в определенный период времени. И в годы «джексоновской демократии» господствовала именно первая традиция. И для нее отождествление Европы со своими политическими противниками-вигами имело глубочайший смысл: и те и другие были силами «порядка», силами контрреволюционными, которые мешали наследникам американских революционеров 1776 года создавать эгалитарное общество для белых.

Но, возвращаясь в эру второй партийной системы, описанное выше мироощущение джексоновских демократов, если говорить начистоту, это мироощущение маргинала, человека, которого общество всю жизнь бьет палкой по голове, в крайнем случае – радикальной оппозиционной партии – и потому вдвойне и втройне странно ее наблюдать у успешной (с электоральной точки зрения) политической партии. Характерно, что единственным положением их программы, которое не сводилось к отрицанию (индустриализации, аристократии, государства, Европы и так далее), было расширение Соединенных Штатов Америки – практичный пункт, в котором отозвался вековой голод западноевропейского крестьянина, переехавшего и переезжавшего в Америку, по своей, именно своей собственной земле. Собственно, Демократическая партия США того периода 1830–1840-х годов, если перенести ее в европейские координаты, будет больше всего напоминать восточноевропейскую или балканскую крестьянскую партию, с той лишь разницей, что роль европейского антисемитизма в США играл направленный против негров расизм.

Джексон и его сторонники создали Демократическую партию как своего рода химеру, составленную из разных, плохо уживающихся друг с другом частей. На юге ее столпами были плантаторы, преимущественно выращивавшие хлопок, и на юге она выступала как партия «белого человека», призывавшая к консервации социального строя и сплочению вокруг него всех белых на основании общего цвета кожи и создании своего рода «демократии расы господ» над негритянским населением. На западе оплотом джексоновской демократии были фермеры, захватывавшие и заселявшие индейские земли, ненавидевшие всякие власти и всякие высшие классы всем нутряным анархизмом крестьянина, но все же желавшие и государственной защиты от индейцев, и государственной же защиты от хищничества банков; на севере же демократы опирались на городских иммигрантов, преимущественно католиков, занимавших нижние ступени общественной лестницы и озлобленных на англо-американских протестантов, буднично унижавших и дискриминировавших «понаехавших тут» рабочих. Тем самым на юге демократы были в самой правой части политического спектра, а на севере – в самой левой. И эта коалиция, объединенная преимущественно неприязнью к гегемонии (культурной, экономической, социальной) высших классов Новой Англии, смогла дотянуть (и добиваться политических побед) вплоть до 1960-х годов, когда демократы потеряли южные штаты.