Читать книгу Хроники Последней Эпохи: Fiat Lux in Agonia (Дмитрий Александрович Пархомов) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Хроники Последней Эпохи: Fiat Lux in Agonia
Хроники Последней Эпохи: Fiat Lux in Agonia
Оценить:

5

Полная версия:

Хроники Последней Эпохи: Fiat Lux in Agonia

Павел один — полз к обломкам: корпус треснутый, гриф сломанный, струны разорваны. Собрал дрожащими руками, слёзы смешивались с дождём и кровью. «Не сломаюсь. За тебя, мама. За грохот».

Дома восстанавливал ночами — в темноте, чтобы отец не увидел. Пальцы опухшие, в ранах — склеивал клеем из хлеба, укреплял проволокой со свалки, натягивал леску, пропитанную кровью. Каждый шов — как игла матери. Боль в теле лишь фон. Настоящая боль — предательство Марко жгло ножом в сердце. «Почему даже друг — предатель?» Шёпот отвечал: «Ты недостоин. Приносишь боль».

Учился помнить, не прощать. Гитара ожила — в шрамах, звук глубже, тяжелее, пропитанный кровью и яростью. Играл громче — риффы пронзали тишину, как крик в ночи.

В музыке нашёл силу — горькую, как кровь на языке, но настоящую. Силу не сломаться. Силу продолжать жить. Без матери. Без друзей. Но с побоями отца.

Отец вернулся той ночью зверем, которого уже не держали цепи алкоголя и стыда. Дверь распахнулась с треском. Перегар ударил в лицо — густой, сладковато-кислый, смешанный с потом и чужими духами. Отец стоял в проёме: глаза красные, как угли в забытой печке, кулаки сжаты до белых костяшек, вены на шее вздулись верёвками.

Павел сидел на полу — гитара в руках, пальцы липкие от свежей крови после улицы. Не успел встать. Кулак обрушился на плечо — кость хрустнула тихо, интимно, как сухая ветка в тишине. Боль ворвалась белой вспышкой, прошла по нервам до позвоночника. Павел упал на бок, гитара выскользнула, струны звякнули жалобно.

«Ты всё ещё играешь эту фигню?! — заорал отец, голос хриплый, ржавый. — Музыка дьявола! Из-за тебя мать сдохла! Из-за тебя я пью!» Схватил за волосы — рванул вверх. Павел закричал коротко, но крик утонул в ударе в лицо: нос хрустнул, кровь хлынула горячей волной, залила рот, горло, подбородок. Упал на спину — рука висела плетью, кость торчала под кожей углом, белая, острая.

«Я сломаю тебя, щенок, — прохрипел отец, поднимая ногу». Каблук опустился на сломанную руку — хруст, боль взорвалась снова, Павел завыл по-звериному, гортанно. Кровь текла по руке, капала на пол, смешиваясь с пылью в красные пятна.

Мать уже не могла встать на его сторону. Она лежала в земле.

Павел не помнил, как встал. Помнил только боль — сильнее страха. Рванулся вперёд — одной рукой схватил отца за горло. Пальцы вцепились — отец захрипел, глаза вылезли. Павел толкнул — неумело, слабо, но с яростью. Отец отшатнулся, споткнулся, упал на спину. Павел стоял над ним — кровь капала на грудь отца красными точками. «Ты её убил, — прошептал, голос ломался. — Не я. Ты».

Отец смотрел снизу — в глазах мелькнул страх. Павел повернулся медленно — каждый шаг отдавался в руке, — взял гитару одной рукой, прижал к груди. Ушёл. Дверь осталась открытой. Дождь лил за порогом — холодный, как слёзы по матери.

Бродяжничал по Риму — спал в подворотнях, где крысы грызли пальцы ног, оставляя гноящиеся точки, сладковато-гнилостные. Прятался под мостами — вонь мочи, мокрый камень, ржавчина. Воровал — хлеб, проволоку, клей, дерево — тащил в подвал под фабрикой, где пахло плесенью и крысиным дерьмом. Восстанавливал гитару ночами при свете свечей — пальцы дрожали, кровь капала на дерево, смешиваясь с клеем в красные заплатки. Каждый шов — как игла матери. Рука срослась криво, ложный сустав, но он играл — одной рукой, зубами зажимая струны, кровоточащими пальцами выдавливая риффы. Звук стал тяжелее, злее — гитара потеряла всё, как он.

Марко нашёл через три месяца — на той же площади. Павел играл «Iron Man» — медленнее, тяжелее, с привкусом крови и гноя. Марко подошёл — ирокез выцвел, глаза холодные, но с мелькнувшим страхом. «Ну что, додик? Всё орёшь своё говно?»

Павел поднял глаза — один заплыл шрамом, второй горел. Встал медленно — рука висела, но вторая сжимала гриф до белых костяшек. Марко засмеялся нервно: «Думаешь, теперь сможешь? Тогда был один. Теперь тоже».

Павел шагнул. Марко пустил в дело кулаки. Павел увернулся — боль в руке вспыхнула молнией, но не остановился. Ударил — со всей яростью, всей виной, всей любовью к матери. Кулак вошёл в челюсть — хруст, даже кровь брызнула, зуб вылетел, упал на асфальт. Марко упал на колени — рот открыт в беззвучном крике.

Павел стоял над ним. «Ты предал меня. Сломал гитару. Сломал то, что осталось от мамы.».

Павел повернулся спиной. Ушёл — гитара на плече. Марко остался на коленях — в луже собственной крови и стыда.

Он давно не возвращался в ту щель между обшарпанными многоэтажками — где стены сочились сыростью, пол скрипел, как кости на изломе. Жил в подвалах, на крышах заброшенных фабрик, в подворотнях — крысы стали соседями, их зубы на пальцах ног — утренним зудом. Гитара всегда с ним — потрёпанная, в шрамах от панковских кулаков, струны новые, но уже пропитанные кровью свежих ран. Играл на улицах громче, злее — риффы рвали воздух, как крик, который не мог издать в детстве. Монеты падали реже — люди шарахались от лица в шрамах и грязи, от глаз, где характер выкован болью и лишениями.

Отец умер через четыре года после ухода Павла. Угасал медленно, как гниёт дерево. Цирроз стал тенью образа жизни: кожа пожелтела, глаза жёлтые, как воск оплывающей свечи, живот раздулся, будто внутри чужой ребёнок, которого отец никогда не хотел. Пил до последнего. Хотел заглушить тишину дома без родных. Перешёл с дешёвого вина на самогон.

Сидя на краю кровати, где умерла Мария, шептал в темноту: «Прости… Я не хотел… Не умел». Голос хриплый, надорванный. Вспоминал её пальцы — изрезанные, кровоточащие, но тёплые. Как шила до утра, чтобы купить ботинки, а он пропивал деньги. Как бил — не сильно, но оставлял синяк под платком. «Я свинья… Бухающая свинья. А ты была святая».

О сыне вспоминал реже. Помнил хруст кости в руке, крик Павла, эхом каждую ночь. «Ты ушёл — и правильно. Я бы тебя убил». Плакал тихо, по-мужски — кулаками по матрасу, пока кожа не лопалась, кровь капала красными пятнами.

Цирроз убивал медленно. Слабость приковала к кровати — смотрел в потолок, трещина ползла, как чёрная вена вины. Кровь изо рта — тёмная, густая, железная. Асцит — живот блестел, натянутый, как барабан. Не ходил к врачу — знал: наказание. «Я заслужил. Убил её. Прогнал его. Я — свинья».

Последние дни был один. Соседи не приходили — боялись запаха смерти. Лежал на той же кровати — живот огромный, кожа жёлтая, глаза мутные, но боль жила. Шептал им:

«Мария… прости… Не умел любить… Только бить… Павел… сынок… если слышишь… знай… я тебя любил… по-уродски… но любил… Прости, что сломал руку… Прости, что сломал всё…»

Умер в ночь на 3 октября — тихо, выдохнул и не вдохнул. Глаза открыты — жёлтые, мутные, полные вины. Кровать пропиталась кровью и желчью, простыня коричневая, как карта ошибок. Никто не пришёл. Никто не закрыл глаза. Только мухи кружили — чёрные, жирные, жужжали роем воспоминаний и ошибок.

Павел узнал через год — от старухи-соседки на улице. «Твой отец сдох. В луже собственной желчи. Звал тебя до последнего. Говорил: "Сынок… прости…"»

Павел стоял молча. Дождь лил — холодный. Не пошёл на могилу. Не поставил крест. Кивнул старухе и ушёл — гитара на плече, рука криво сросшаяся, шрамы на спине чесались напоминанием.

В ту ночь играл на крыше фабрики — громче, чем когда-либо. Риффы рвали воздух, как крик у могилы отца. Кровь капала на струны, смешиваясь с дождём, звук густел, тяжелел. Не плакал. Слёзы кончились. Вместо них — ярость, чистая, как огонь, выжигающий лишнее.

«Ты был свиньёй. Бухающей свиньёй. Но моим отцом. Я тебя ненавижу. И люблю. И эта любовь — тоже моя боль».

Гитара стонала под пальцами — в крови, грязи, воспоминаниях. Играл до утра — пальцы онемели, голос сорвался в хрип, небо посветлело над Римом.


Семинария и гром, который не молчал

Рим, 1991–1992 годы. Павлу восемнадцать — девятнадцать.

Он вошёл в семинарию не как блудный сын, ищущий прощения, а как подбитый бездомный пёс, забивающийся в глубокую нору, чтобы зализать раны и не сдохнуть от голода на римском асфальте. Тяжёлая дубовая дверь, отполированная веками чужого благочестия, захлопнулась за спиной с глухим стуком крышки гроба. Внутри стоял застывший, музейный холод: ладан, перетёртый воск и книжная труха. Этот запах не утешал — он напоминал о склепе, в котором заживо заперлись люди, начисто забывшие вкус настоящей крови и уличной грязи.

Келья походила на каменный пенал: узкая, голая, без единой лишней детали. Дощатая койка с матрасом толщиной в ладонь, грубый табурет и окно под потолком — маленькое, перечёркнутое ржавой решёткой, за которой виднелся клочок сизого, выцветшего неба. Кормили скудно, по расписанию: серый вчерашний хлеб, пустая похлёбка из разваренной фасоли, сухой овечий сыр. Павел не крестился перед трапезой и не благодарил небеса. Он сметал всё за пару минут, машинально заслоняя миску локтем, как в подворотне, боясь, что еду отберут. Он пришёл сюда не спасать душу — души в нём не осталось со дня похорон матери. Ему нужны были крыша без дыр, кусок хлеба и стены, в которые ночью не вламывается пьяный отец с ремнём.

Старые прелаты скользили по нему взглядами, полными усталой жалости и скрытой брезгливости. — Ты ищешь Господа, сын мой? — спросил его ректор на первом допросе. Павел исподлобья смерил его глазами, в которых ещё тлела волчья уличная злоба, и процедил сквозь зубы: — Я ищу еду.

Вера казалась ему дешёвой сказкой для сытых. Где был их Бог, когда мать гнила заживо, задыхаясь от сепсиса на засаленном матрасе, пока он боялся разбить витрину аптеки? Где Он прятался, когда подошва отца вбивала его собственную ключицу в доски пола? В каменных коридорах семинарии царило то, что Павел ненавидел больше всего на свете — стерильная, лицемерная тишина.

Но тишина не спасала. По ночам она наваливалась на грудь бетонной плитой. В темноте оживали призраки: свист кожаного ремня, жёлтый предсмертный пот матери, гогот Марко в подворотне и хруст дерева разбитой гитары. Чтобы не сойти с ума от этих шорохов, Павел зажигал огарок свечи и открывал Писание. Сначала просто скользил глазами по строчкам, механически цепляясь за буквы, лишь бы занять руки. Литургические славословия вызывали глухую тошноту. Но Ветхий Завет внезапно ударил под дых.

Он наткнулся на Исход:«И был гром, и молнии, и густое облако над горою, и трубный звук весьма сильный; и вострепетал весь народ, бывший в стане» (Исх. 19:16).

Павел замер. Пальцы впились в пергамент так, что бумага хрустнула. Гром. Не елейный шепоток каноников. Не благостное бормотание вечерни. Гром, от которого крошился базальт и земля ходила ходуном под ногами перепуганных кочевников. Неумолимый, первобытный грохот, который не выпрашивает смирения, а вбивает осознание величия прямо в нутро.

Павел закрыл глаза. В висках с утроенной силой запульсировал старый рифф «War Pigs». Низкий, грязный перегруз баса Гизера Батлера, железо Тони Айомми, набат барабанов — всё это внезапно встало на свои места. Это был тот самый Синай. «Если Ты являлся в раскатах бури, почему эти святоши заставляют Тебя шептать? — думал он, глядя в пляшущий огонёк свечи. — Если Твой голос сотрясает горы, почему я должен прятать свою ярость по подвалам?»

Он достал из-под топчана инструмент. Старая дека, собранная из кусков на клей и проволоку, хранила следы засохшей крови. Вместо фабричных струн тускло поблёскивала толстая леска. Павел сел на край койки, упёрся подбородком в гриф и осторожно коснулся натяжения.

Стены кельи были тонкими, шуметь запрещалось уставом, поэтому он играл почти беззвучно. Но само дерево вибрировало в костях. Он вёл рифф пальцами, срезая свежую кожу на подушечках: медленно, тяжело, свинцово. С каждым тактом пустота внутри отступала. Боль от потерь и предательств больше не была гноящейся раной — она становилась топливом. Напряжение копилось в жилах, пока плотина не треснула.

Это не было озарением святого с иконы. Это был взрыв. Гром с Синая хлынул через него электрическим разрядом, сплавившись с тяжестью Black Sabbath. Вибрация прошла от пальцев по сломанной руке прямо в сердце, выжигая страх. По щекам покатились редкие, злые слёзы — не от жалости к себе, а от дикого облегчения.

Тьма в углах кельи больше не давила — она отступила перед звуком, который он нёс внутри. Павел не стал примерным послушником и не уверовал в кроткого пастыря с картинных витражей. Но в каменной броне его души появилась глубокая трещина, сквозь которую вместо яда хлынуло первозданное пламя.

Свеча зашипела и погасла. За окном на древние крыши Рима обрушился холодный ливень, и в раскатах далёкой ночной грозы Павел впервые услышал не угрозу, а ответ. Он больше не боялся, что этот рёв разорвёт его на части.

Он боялся только одного — замолчать.

Гром на Синае

Рим — Синай — Иерусалим, 1992 год. Павлу девятнадцать.

Тишина каменных коридоров семинарии душила его вернее петли. Это было не безмолвие покоя, а липкая пустота, сочившаяся из стен, как болотная сырость. Звук внутри — сплавленный из ярости Ветхого Завета, винила Black Sabbath и запекшейся крови на грифе — требовал ответа. Не утешения. Не сладких обещаний загробной жизни. Доказательства. Он должен был знать наверняка: Тот, Кто говорил из бури на Синае, действительно слышит вопль ободранных и покалеченных, или это лишь его собственное эхо, метавшееся по черепной коробке.

Он пришёл к отцу Иоанну. Старый монах сидел в полумраке кельи среди осыпающихся фолиантов; его лицо походило на растрескавшуюся от засухи глиняную маску. Павел замер в дверях — тощий, в полинявшей рясе не по росту, с перекошенной от криво сросшегося перелома рукой. Гитара за плечом тянула книзу, словно виселица.

— Я не умею верить так, как вы, отче, — голос Павла звучал наждаком. — Но я читал про громы и молнии на Синае. Если Тот Бог настоящий — отправьте меня туда. Я должен стать перед Ним сам. Услышать. Или понять, что всё это — просто моя личная агония, которую я по ошибке назвал молитвой.

Отец Иоанн смотрел долго, сквозь него. В выцветших глазах старика не было ни гнева, ни нравоучений — лишь глухое, пугающее понимание. — Поезжай, — тихо произнёс монах, и тень от свечи дрогнула на его лице. — Но помни, Павел: когда Синай отвечает, он не гладит по голове. Этот гром ломает кости.

Спустя две недели за окном скрипящего автобуса уже стлалась серая пелена египетской пустыни. В заплечном мешке — истёртый требник, обрывок ситца от старого платья матери и замотанный в холстину инструмент. Павел молчал всю дорогу, впитывая иссушающий зной, бензиновую гарь и бесконечный горизонт, где скалы вздымались к выжженному небу, словно окаменевшие вопли.

Синай встретил ледяным ветром. Павел поднимался на вершину в глубокой тьме. Острые кремни вспарывали подошвы стоптанных башмаков, холодный воздух обжигал лёгкие, ладони саднили от цепких каменных выступов. Когда он выбрался на плоское скалистое плато, мир внизу утонул во мгле. Были только звёзды, ветер и стылый монолит под ногами.

Он опустился на колени, стянул холстину и положил изувеченное дерево гитары на бедро. Пальцы одеревенели от холода, но, когда ногти рванули струны, по скалам прокатился глухой, утробный рык. Это был рифф «War Pigs» — сыгранный медленно, тяжело, с первобытной яростью загнанного зверя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner