Звездочет 3. Девять месяцев и девять дней

— Почему?

— Потому что это твой мир. Ты его создал. Из своих воспоминаний, чувств, поступков. Ты строишь его каждым своим выбором.

Михаил помолчал, переваривая.

— Второе, — продолжил отец. — За проход нужно платить. Некоторые двери открываются просто так. Другие требуют платы. Это не фигура речи, Миша. Мир в прямом смысле будет забирать у тебя что-то.

— Что именно?

— То, что ты отдашь.

— А если я не захочу отдавать?

— Тогда дверь не откроется. Ты застрянешь. Останешься здесь навсегда.

По спине — которой не было — пробежал холодок.

— И третье. Самое важное. Слушай внимательно.

Михаил весь обратился в слух. Отец редко говорил таким тоном — только когда речь шла о действительно серьёзных вещах. О безопасности. О жизни и смерти.

— Не отдавай то, что делает тебя тобой, — произнёс отец медленно, чеканя каждое слово. — Память о родителях. Способность любить. Внутренний стержень. То, ради чего ты живёшь. Это — не плата. Это — ты сам. Если отдашь это — вернётся оболочка. Не ты.

— А что тогда отдавать?

— То, что притворяется тобой. Гордыню. Иллюзию контроля. Страх одиночества. Привычку к боли. То, что ты носишь как маску, но что не является твоей сутью. Мир возьмёт это с радостью — и взамен откроет путь.

Михаил задумался. Гордыня. Иллюзия контроля. Привычка к боли. Да уж, список был прямо про него. Особенно гордыня — он годами убеждал себя, что справится в одиночку, что не нуждается ни в чьей помощи, что его охота на Звездочёта — это его личная война.

— Я понял, — сказал он. — Есть ещё правила?

— Много, — отец вздохнул. — Но эти — главные. Остальные узнаешь по дороге.

— По дороге куда?

— Через комнаты.

— Какие комнаты?

Но отец не ответил. Воздух вокруг снова пришёл в движение — на этот раз тревожное, как рябь на воде перед штормом. Присутствие отца стало слабеть, истончаться, словно его оттягивало назад какое-то течение.

— Я не могу оставаться долго, — сказал он, и голос его звучал уже глуше, дальше. — Меня здесь держит только твоя нужда. Когда ты справляешься сам, я отступаю. Когда тебе нужна помощь — возвращаюсь.

— Не уходи! — Михаил рванулся к нему, но было поздно.

— Я рядом, Миша. Даже когда ты меня не слышишь. Помни: этот мир — твой. Ты создал его. Ты можешь его изменить. Сделай шаг — и вода будет держать.

— Подожди! Ещё один вопрос!

Тишина. Присутствие истончилось до почти неощутимого фона — как запах, который ещё висит в воздухе, хотя его источник уже исчез.

— Что с моим телом? — спросил Михаил в пустоту. — Я жив?

Молчание. Долгое, бесконечное. А потом — уже на грани слышимости, как шёпот из другого мира:

— Девять месяцев и девять дней. Ровно столько, сколько нужно, чтобы родиться заново.

И тишина. И тьма. Но теперь другие — не мёртвые, а живые. Наполненные потенциалом. Ожиданием. Михаил остался один, но одиночество теперь было иным. Не брошенность — а самостоятельность.

Он сделал шаг.

Тьма приняла его шаг и вернула движением — лёгким, ободряющим, почти дружеским. Как вода, которая держит пловца.

Впереди — пока ещё невидимо, но ощутимо — что-то было. Что-то ждало его. Комнаты. Испытания. Ответ на вопрос, который он ещё даже не сформулировал до конца.

Михаил шагнул ещё раз. И ещё.

Тьма расступалась перед ним, и в её глубине начали проступать очертания.

Сначала — смутные, как силуэты в тумане.

Потом — яснее.

Стены. Пол. Потолок.

Первая комната.

Глава 3

Комната проявилась не сразу.

Сначала были только стены — даже не стены, а ощущение стен. Вертикальные плоскости, ограничивающие пространство, превращающие бесконечную тьму в замкнутый объём. Пол — твёрдая поверхность под ногами. Потолок — давящая тяжесть сверху. Михаил не видел их, но знал: они есть. Они здесь. Комната существует.

А потом пришёл свет.

Не свет даже — серость. Размытая, неверная, как утренние сумерки перед рассветом, когда мир уже не чёрен, но ещё не цветной. Она проступала медленно, слой за слоем, как изображение на фотобумаге, опущенной в проявитель. Контуры становились чётче. Детали — различимее.

Это была комната для допросов.

Михаил узнал её сразу — слишком много часов он провёл в таких комнатах по обе стороны стола. Бетонные стены, крашенные грязно-зелёной краской, которая шелушилась на углах. Лампа дневного света под потолком, забранная мелкой решёткой — чтобы нельзя было разбить. Стол — металлический, привинченный к полу. Два стула. На одном сидел он сам.