Читать книгу «Танцующий в огне» (Дмитрий Кулаков) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
«Танцующий в огне»
«Танцующий в огне»
Оценить:

4

Полная версия:

«Танцующий в огне»

Молоко больше не текло само. Теперь это была работа. Котику пришлось тянуться, балансировать на разъезжающихся задних лапах и буквально карабкаться на мать, чтобы найти сосок. Он чувствовал запах земли и железа, исходящий от ее шерсти. Это был вкус улицы.

Пока он, пыхтя, пытался удержать равновесие, его взгляд случайно упал вниз, под себя.

Там, на грязном полу, двигалось еще одно существо.

Оно было похоже на него, но выглядело изломанным и неправильным. У него была такая же белая грудка, такой же тонкий хвост, но... у него не было головы. Вместо нее из плеч росла какая-то бесформенная клякса. Когда котик поворачивал голову, клякса тоже поворачивалась, но с задержкой, искажая пропорции. Когда котик поднял лапу, у существа поднялась лапа, но она была плоской, как блин, и прилипла к полу.

Котик замер. Он забыл о молоке. Он медленно, очень медленно поднял правую переднюю лапу. Существо внизу сделало то же самое. Котик наклонил голову набок. Существо издевательски склонило свою плоскую голову.

Это было страшнее, чем тень на стене. Тень была просто чернотой. А это было его уродливое, плоское подобие.

Котик зашипел. Существо зашипело в ответ, обнажив клыки, которых у него на самом деле не было.

Оскорбленный до глубины души, котик решил наказать наглеца. Он собрался в комок и, вложив в удар всю обиду на ледяную воду и жесткий пол, ударил лапой по полу.

Лапа прошла сквозь существо, не встретив сопротивления, и с громким шлепком ударила по грязной доске. Боль от удара отдалась в запястье. Существо внизу даже не шелохнулось, оно лишь издевательски расплющилось от удара лапы, а затем снова приняло форму котика.

В этот момент мать, устав держать на себе тяжелого сына, встала. Молоко исчезло. Мир снова стал холодным.

Котик остался сидеть один посреди кладовки, глядя на своего двойника. Он был мокрым, голодным и преданным собственным отражением. Он понял третью великую истину этого дня: пол — это не дно коробки. Пол — это бесконечная пустота, над которой ты стоишь на четырех тонких щепках, и единственное, что удерживает тебя от падения в никуда — это постоянное, изматывающее напряжение мышц.

Он поднял глаза. Дверь в кладовку была приоткрыта. За ней виднелся прямоугольник слепящего, смертельно опасного, но невыносимо притягательного дневного света. И там, в этом свете, не было никаких плоских чудовищ. Там были настоящие, объемные вещи.

Котик переступил с лапы на лапу. Доски под ним предательски скрипнули. Он глубоко вдохнул запахи улицы и сделал первый самостоятельный шаг за пределы своего картонного детства. Гравитация потянула его вниз, но он заставил себя шагнуть вперед.

Глава 9. Солнце бьет наотмашь

Двор в октябре — это не лужайка для игр. Это зона боевых действий. Котик высунул морду из-под крыльца, куда они с матерью перебрались из сырой кладовки. После полумрака свет ударил по глазам не ласковым лучом, а тяжелой, плотной кувалдой. Боль была такой острой, что он зажмурился, заскулил и подался назад, врезаясь макушкой в материнский живот.— Смотри, — беззвучно сказала мать, просто шагнув на свет. Котик приоткрыл один глаз. Мир был выжжен. Цвета оказались слишком яркими, почти ядовитыми. Рыжая ржавчина на бочке для воды горела, как расплавленный металл. Зеленый мох на камнях слепил кислотной зеленью. А само небо было не голубым, как в щель под дверью кладовки, а слепящим, белым, выцветшим от боли.Он сделал шаг следом, и тут же отдернул лапу. Асфальт, прогретый скупым осенним солнцем, был обжигающим. Он привык к тому, что тепло — это всегда мягко. Тепло — это мать, одеяло, солнечное пятно на шерсти. Но это тепло было жестким. Оно жгло подушечки, и от него не было спасения, кроме как снова уйти в холодную тень крыльца. Мир оказался лживым.Мать, не оборачиваясь, скользнула к поленнице. Ее движения были текучими, она обтекала препятствия, прижимаясь к земле. Котик попытался повторить. Он тоже прижался к земле, распластался, пытаясь стать плоским, как его отражение. Но его собственное тело предало его. Его лапы были слишком длинными. Суставы, которые так смешно болтались внутри коробки, теперь оказались слишком слабыми для твердой земли. Он не скользил — он ковылял. Каждый его шаг сопровождался громким, неуместным стуком когтей по асфальту. Он был шумным. Шумный кот — это мертвый кот. Эта мысль пришла не из ума, а откуда-то из позвоночника.Он добрался до поленницы, где мать уже устроилась в прогретой нише. Она пахла спокойствием. Котик попытался прижаться к ней, чтобы спрятать голову от этого невыносимого света. Но мать вдруг оскалилась. Не на него — на что-то над его головой. Ее спина выгнулась мгновенно, превратившись в тугую дугу. Шерсть встала дыбом, увеличив ее вдвое. Она издала звук, от которого у котика внутри все оборвалось — короткий, клокочущий вопль смертельной угрозы.Котик вжал голову в плечи. Он посмотрел туда, куда смотрели ее расширенные, черные от адреналина зрачки. Сверху, с края крыши, планировала тень. Но на этот раз это была не его тень и не тень матери. Это была огромная, бесшумная, распластанная в воздухе тень с желтыми горящими глазами. Ворон. Птица сложила крылья и с глухим стуком приземлилась на край поленницы, прямо над головой котика. Ворон был размером с самого котенка. Его клюв блестел, как стальной крюк. Он наклонил голову, рассматривая пришельца с холодным, хозяйским интересом. Для ворона этот котик с белым пятном на ухе был не чудом и не открывателем гравитации. Он был просто куском теплого мяса, который по неосторожности выполз на открытое место.Котик забыл, как дышать. Его лапы вросли в асфальт. Он смотрел в черный, блестящий глаз птицы и понимал: вот оно. Настоящее эхо. Эхо смерти. И оно смотрит прямо на него.Ворон переступил с лапы на лапу. Дерево под ним скрипнуло. В этот момент мать сделала то, чего котик никогда не видел. Она не бросилась бежать. Она не зашипела. Она просто сделала шаг в сторону, открывая ворону вид на своего сына, и тихо, утробно зарычала. Она предлагала хищнику его, первенца, как выкуп. Таков был закон улицы: если не можешь увести всех, спасай себя.Время для котика остановилось. Он смотрел на профиль матери, на ее напряженную спину, и в его груди впервые родилось нечто большее, чем страх. Там родилась тяжелая, вязкая, горячая ярость. Он был слишком большим, чтобы просто пищать. И у него уже были клыки.Котик с белым пятном на ухе не сдвинулся с места. Но он перестал вжиматься в землю. Он медленно, очень медленно поднял свою лапу. Не для того, чтобы ударить. А для того, чтобы поставить ее на асфальт с твердым, громким, уверенным стуком. Тук.Ворон моргнул. Его интерес к тихой добыче угас. Громкая, шумная добыча, которая не боится стучать когтями, — это всегда проблемы. Птица недовольно каркнула, взмахнула крыльями, обдав котика волной затхлого воздуха, и растворилась в слепящем небе.Мать тут же оказалась рядом, с силой вылизывая его ухо, снимая напряжение. Но котик этого не чувствовал. Он смотрел на свои лапы. Он понял четвертую истину: солнце может бить наотмашь, тени могут убивать, а мать — предавать. Выживает не тот, кто прячется. Выживает тот, кто умеет вовремя стукнуть когтем по дереву.

Глава 10. Закон поленницы

Мать вылизывала его еще долго, но делала это механически, с раздражением. Ее шершавый язык теперь не успокаивал, а, казалось, пытался содрать с него белое пятно на ухе — метку, из-за которой, как думал котик, ворон выбрал именно его. Когда она закончила, она просто отвернулась и принялась за свою собственную шерсть, демонстративно повернувшись к котику спиной. На улице никто не празднует победу. Победа — это просто право прожить еще один час.Котик остался сидеть у поленницы. Его лапы все еще мелко дрожали, но внутри, там, где раньше жила только радость от танцующих пылинок, теперь пульсировал тяжелый, горячий уголек. Он посмотрел на свои когти. Они были выпущены от страха, но оставили на асфальте две глубокие, уверенные царапины. Мир впервые оставил на нем свой след, а он — на мире.Мать поднялась, потянулась, выгибая спину идеальной дугой, и спрыгнула с поленницы. Она не оглядывалась. Она просто скользнула в заросли лопухов у забора, растворяясь в запахах земли. Это был сигнал. Урок продолжался, но теперь учителя не было рядом.Котик остался один на один с двором. Солнце начало припекать сильнее, и асфальт перестал жечь лапы, превратившись в приятное, вибрирующее тепло. Голод снова напомнил о себе сосущей пустотой. Котик облизнулся, все еще чувствуя на языке привкус мыльной воды и страха.Его внимание привлекла поленница.Снаружи она казалась монолитной стеной из потрескавшегося дерева. Но котик, проведший детство в картонной коробке, знал: любая стена имеет щели. Он подошел ближе и провел носом по основанию. Пахло сухой древесиной, прелой листвой и чем-то еще — сложным, мускусным запахом, от которого шерсть на загривке сама собой приподнялась. Здесь жил кто-то, кто не был ни кошкой, ни вороном.Он нашел щель. Она была узкой, едва ли шире его собственной головы, но она уходила вглубь, в благословенную, прохладную темноту. Котик припал к земле. В отличие от той нелепой попытки распластаться на асфальте, сейчас его тело само приняло нужную форму. Позвоночник стал гибким, как ивовый прут. Он просунул голову в щель.Внутри пахло мышами. И смертью.В нос ударил резкий запах аммиака и сухой, мумифицированной плоти. Глаза, уже привыкшие к полумраку после слепящего солнца, различили на земляном полу поленницы россыпь рыжеватых перьев и скелетик воробья. Это было логово. Логово чего-то, что охотится лучше кошек.Котик замер, вжимаясь в щель. Его вибриссы — усы — были направлены вперед, работая как сонар. Он не двигал головой, лишь едва заметно поводил ею из стороны в сторону. Кончики усов едва касались шершавых стенок дерева. Воздух в щели не стоял на месте. С левого края, из самой глубины, шел едва уловимый сквозняк. Там был выход. Или другой вход.И тут он услышал звук.Это не был писк. Это было сухое, ритмичное шуршание, похожее на то, как быстро-быстро перебирают лапками по бумаге. Шурх-шурх-шурх. Звук шел снизу, из-под слоя старых, трухлявых поленьев. Котик знал этот звук. Так звучит страх. Так звучит добыча, которая знает, что ее уже услышали.Инстинкт ударил в голову сильнее, чем недавний страх перед вороном. Голод, ярость от предательства матери и осознание собственной силы слились воедино. Он перестал быть котенком, смотрящим на пылинки. Он стал тенью с клыками.Он втянул живот и начал протискиваться в щель. Дерево цеплялось за его влажную шерсть, сдирая ее клочьями, но он не чувствовал боли. Его глаза были прикованы к источнику звука. Шурх-шурх-шурх. Теперь к нему добавился тихий, панический стук маленького сердца, который котик чувствовал не ушами, а костями.Он просунул лапу под нижнее, самое гнилое полено. Когти вошли в труху, как в масло. Он потянул полено на себя. Оно поддалось с тяжелым, глухим вздохом, открывая темную нишу.Там, вжавшись в угол, сидел не мышонок. Там сидел молодой, еще глупый крысенок. Он был размером почти с самого котика, но его серая шерсть стояла дыбом, а черные глаза-бусинки были полны абсолютного, животного ужаса. Он не пытался убежать. Он просто стучал зубами и перебирал лапами, парализованный страхом.Котик не прыгнул. Прыжок — это шум. Он медленно, миллиметр за миллиметром, просунул голову в нишу. Он не шипел. Он просто смотрел. Он давал крысенку последнюю возможность услышать ту тишину, которая наступает перед концом.Крысенок пискнул. Тонко, безнадежно.И в этот момент котик ударил. Это был не удар лапой. Это был бросок всего тела. Он влетел в нишу, подмяв крысенка под себя. Его челюсти сами нашли нужное место — не за шею, как у матери, а за хребет, у самого основания черепа. Челюсти сомкнулись. Хруст был коротким, влажным и окончательным. Острые новые клыки пробили тонкую кость.Шурх-шурх-шурх прекратилось. Стук сердца под его лапами затих.Котик замер, тяжело дыша. Пасть была полна теплой, соленой крови и жесткого меха. Вкус был не похож на молоко. Он был густым, железным и пьянящим. Это был вкус власти.Он не стал есть добычу сразу. Выпустив обмякшее тело, он выбрался из-под поленницы на свет. Его морда была испачкана в земле и крови. Белое пятно на ухе казалось теперь не меткой слабости, а меткой охотника. Он лег на теплый асфальт, положил лапу на труп крысенка и посмотрел на дверь дома дворника. Он больше не был тем, кого можно смыть в раковину. Он был тем, кто живет под поленницей. Он был законом.

Глава 11. Цена крови

Тишина, наступившая после хруста костей, была оглушительной. Она звенела в ушах котика громче, чем недавний карк ворона. Он выпустил добычу, но продолжал прижимать ее к земле тяжелой лапой, глядя на свои собственные когти. Они были красными. Это был первый раз, когда он увидел цвет, не принадлежащий миру травы или ржавчины. Цвет был внутри него, теперь он был снаружи. И он пах железом.Голод, гнавший его под поленницу, внезапно исчез. На его место пришло нечто иное — тяжелое, тянущее чувство в животе, которое не имело ничего общего с пустотой. Это была сытость, смешанная с брезгливостью. Мясо крысенка было жестким, пахло мускусом и страхом. Котик лизнул кровь на губе и тут же сморщился, тряхнув головой. Вкус победы оказался горьким.Мать появилась бесшумно. Она не спрыгнула с поленницы и не вышла из лопухов. Она просто возникла из дрожащего над асфальтом воздуха, ее пятнистый окрас идеально сливался с тенями. Она не издала ни звука. Она просто легла на живот в двух метрах от него и положила подбородок на лапы.В кошачьем мире нет аплодисментов. Урок был сдан. Теперь учитель ждал.Котик посмотрел на свою добычу. Крысенок лежал нелепо, подвернув длинный голый хвост. Он был слишком большим. Котик не смог бы унести его в зубах, не смог бы спрятать. Оставить его здесь — значит бросить вызов всему двору. Это была декларация. «Я здесь. Я умею убивать. Я голоден».Он снова взглянул на мать. В ее желтых глазах не было гордости. Там было холодное, оценивающее спокойствие хирурга. Она смотрела не на крысенка. Она смотрела на пасть своего сына.Котик понял. Урок охоты не заканчивается смертью жертвы. Он заканчивается тем, что ты делаешь с ней потом.Он снова наклонил голову. На этот раз движения не были резкими. Он действовал инстинктивно, повторяя то, что тысячи лет делали его предки. Он вцепился зубами в шкурку на животе крысенка. Она поддалась с сухим треском, как старая ткань. Запах стал невыносимым — густым, сладковатым, внутренне-сырым. Котик дернул головой, разрывая плоть. Теплые, скользкие внутренности вывалились на пыльный асфальт. Это было отвратительно. Каждая клетка его тела кричала, что нужно бросить это, уйти, вылизать рот дочиста и забыть. Но желтые глаза матери были прикованы к нему. В них читался закон: Ты пролил кровь. Теперь ты должен забрать силу.Он заставил себя лизнуть. Вкус был таким мощным, что его качнуло. Это была не просто кровь. Это была концентрированная жизнь: остатки не переваренного зерна из желудка крысенка, тепло его печени, соленость мышц. Мир перед глазами поплыл. Котик задыхался, давился, но продолжал есть, отрывая куски жесткого, лишенного жизни мяса. Он ел не потому, что хотел, а потому, что должен был принять жертву. Чтобы стать тем, кто убивает, нужно впустить в себя того, кого убили.Когда от крысенка остался только скелет, обтянутый серой кожей, и длинный хвост, котик отпрянул. Его морда, грудь и передние лапы были покрыты запекшейся кровью и грязью. Его собственный желудок был туго набит чужим страхом. Его начало мутить.Мать медленно подошла. Она не коснулась его. Она лишь коротко, одобрительно фыркнула носом и, развернувшись, направилась к щели под крыльцом. Котик остался сидеть над останками. Солнце, которое раньше было ласковым, теперь безжалостно освещало его преступление. Он поднял лапу, чтобы вылизать ее, но остановился. Из-за угла забора, привлеченный запахом свежей крови, показался Барон.Это был не кот. Это был местный царь, огромный, одноглазый рыжий котище без одного уха. Его шкура была испещрена шрамами, а оставшийся янтарный глаз смотрел на мир с ленивым презрением убийцы. Он передвигался враскачку, тяжело ступая широкими лапами, каждая из которых была размером с голову котика. Барон не охотился на мышей. Барон забирал добычу у тех, кто посмел охотиться на его территории.Он остановился в пяти шагах. Он не шипел. Он просто смотрел. Котик с белым пятном на ухе сидел над своим первым трупом. Его лапы дрожали от переедания, а в животе поднималась тошнотворная волна. Он был слаб, он был болен, он был вымазан в крови, как мясник. У него не было сил бежать. У него не было сил драться.Но у него был крысенок. И он был его по праву клыка.Котик не стал ждать, пока Барон подойдет ближе. Он сделал то, что не должна делать жертва. Он сделал то, что секунду назад сделала с ним его собственная мать. Он сам пошел на врага.Он шагнул вперед, прямо на кости крысенка, низко опустив голову. Его хвост распушился до предела, делая его почти вдвое шире. И он издал звук. Это не был писк испуганного детеныша. Это был хриплый, рваный, идущий из самого набитого желудка рык. Звук был ужасен — он срывался на кашель, в нем не было уверенности взрослого кота, но в нем была абсолютная, самоубийственная готовность умереть прямо сейчас, но не отдать ни грамма чужой крови.Барон моргнул своим единственным глазом. Он ожидал увидеть испуганного котенка, который бросится врассыпную. Вместо этого он увидел окровавленного демона, который пах смертью и был готов убивать снова, даже если для этого ему придется разорвать самого себя изнутри. Огромный кот медленно, очень медленно попятился. Он не показал страха. Он просто признал, что добыча, пахнущая так, пахнет не страхом, а безумием. А безумие — это слишком дорого даже для царя.Когда Барон скрылся за забором, котик с пятном на ухе рухнул на землю там, где стоял. Его вырвало. На асфальт, рядом с костями крысенка, вывалился полупереваренный ком шерсти и крови. Мир перестал быть черно-белым. Он стал багровым. И котик понял последнюю, пятую истину этого дня: настоящая охота начинается не тогда, когда ты убиваешь. Она начинается тогда, когда ты готов защищать свой кусок мяса от короля, даже если твой собственный желудок выворачивает наизнанку.

Глава 12. Под крыльцом

Тошнота отступила, оставив во рту медный привкус и вязкую слабость. Котик лежал на остывающем асфальте, и каждый удар сердца отдавался болью в набитом, судорожно сжимающемся желудке. Тело хотело исторгнуть чужую, мертвую жизнь, но инстинкт, холодный и безжалостный, приказывал удерживать ее внутри. Это была его сила. Его право на эту территорию.Солнце начало клониться к западу, теряя свою обжигающую яркость. Двор погрузился в длинные, безопасные тени. Котик заставил себя подняться. Лапы были ватными, а белое пятно на ухе запеклось темно-бурой коркой. Он больше не был тем чистым, радующимся жизни комком, что родился в коробке. Он стал частью грязи, крови и запаха страха. И впервые это не казалось ему неправильным. Это казалось единственно возможным.Он подошел к щели под крыльцом. После яркого света дня здесь, внизу, царила абсолютная, бархатная чернота. Воздух пах влажной землей, кошачьей шерстью и старым, сухим деревом. Это был запах дома. Настоящего дома, который не смоешь в раковине.Котик просунул голову внутрь. Его глаза, привыкшие к полумраку поленницы, начали различать детали. Пространство под крыльцом было огромным, выше его роста. Земляной пол здесь был плотно утрамбован тысячами шагов. В дальнем углу, на старом, изъеденном молью ватном одеяле, свернулся клубок. Это была мать. Рядом с ней, прижавшись друг к другу, спали его братья — сытые, гладкие, пахнущие только молоком и безопасностью. Они еще не знали запаха крысы.Мать подняла голову. Ее желтый глаз сверкнул в темноте. Она видела его — окровавленного, воняющего чужой смертью, шатающегося от слабости. Она видела своего первенца. Она не заурчала. Она лишь чуть подвинулась на одеяле, освобождая место у своего теплого бока.Котик вошел. Когда он переступил порог, братья проснулись. Один из них, тот самый, что в детстве любил жевать одеяло, поднял голову и потянул носом. Его глаза расширились от ужаса. Запах, исходящий от котика, не принадлежал семье. Он пах Бароном, пах болью и железом. Брат тонко, испуганно пискнул и, спотыкаясь, пополз в самый дальний, темный угол, поджимая хвост. Остальные последовали за ним. Они отползали от него, как от прокаженного. Для них он перестал быть братом. Он стал чужаком, принесшим в их колыбель запах смерти.Котик не стал их разубеждать. Он прошел мимо них, и братья вжались в землю, дрожа. Он лег на одеяло рядом с матерью, положив тяжелую голову на лапы. Она тут же начала его вылизывать. Но это было не материнское умывание. Это был ритуал очищения. Ее жесткий язык прошелся по его морде, сдирая корку крови с белого пятна. Она вылизывала его шею, плечи, смыкая челюсти так, что он чувствовал ее клыки — не в игре, а в жесткой, утверждающей хватке. Она снимала с него запах Барона, заменяя его своим. Она говорила всему миру и своим другим котятам: Он мой. Вся кровь, что на нем, — это моя кровь. Он прошел испытание.Под ее языком котик наконец расслабился. Боль в животе утихала, сменяясь тяжелым, свинцовым теплом. Он проваливался в сон, но этот сон был иным. В нем не было танцующих пылинок.Ему снилось, что он и есть поленница. Он чувствовал шершавость каждого бревна своей кожей. Он чувствовал, как под ним, в сырой земле, ворочаются крысиные хвосты. Он был стражем. Он был темной щелью, куда боится заглянуть солнце. Он был законом двора.Он проснулся глубокой ночью от того, что мать встала. Она перешагнула через него — теперь он занимал почти половину одеяла — и бесшумно выскользнула наружу. Охота. Ее время.Котик остался один. Братья тихо посапывали в своем углу, источая запах детского неведения. Котик прислушался. Снаружи пела ночная птица, где-то далеко по трассе пронеслась машина, обдавая ветерок запахом гари. Он поднялся. Его тело больше не болело. Напротив, оно было наполнено странной, звенящей энергией. Он подошел к выходу из-под крыльца. Двор был залит холодным, серебряным светом полной луны. Каждая травинка, каждый лист лопуха отбрасывали четкую, черную тень. Это был мир контрастов, мир правильных линий. Котик с пятном на ухе вышел на середину двора. Он не крался. Он шел, высоко подняв хвост. Он подошел к тому месту, где днем лежал скелет крысенка. Кости уже кто-то утащил, но на асфальте все еще темнело высохшее пятно. Котик остановился. Он поднял лапу и выпустил когти. Они со стуком вонзились в старый асфальт, оставляя четыре глубокие лунки. Он не был больше котенком, открывающим глаза. Он не был жертвой, которую моют в раковине. Он опустил лапу, понюхал свои когти, пахнущие пылью и силой, и издал тихий, вибрирующий звук. Это не был рык и не был мяв. Это было низкое, горловое ворчание, которым звери заявляют права на свою землю. Этот двор больше не был просто местом, где он родился. Теперь это была его территория. И завтра, когда взойдет солнце, он первым пойдет проверять границы. Мать научила его убивать. Теперь ему предстояло научиться править.

Глава 13. Границы

Рассвет в октябре серый и липкий, как мокрая газета. Он не приносит радости, он лишь обнажает вчерашнюю грязь. Котик проснулся за мгновение до того, как первый луч коснулся крыльца. Он проснулся не от голода и не от холода, а от смены давления в воздухе. Мать еще не вернулась, братья сопели в своем углу, но он уже стоял у выхода, вслушиваясь в тишину.Тишина была обманчива. Она состояла из сотен невидимых нитей. Вот тонко звенит паутина на ржавой лопате. Вот шуршит мышь под прошлогодней листвой в пяти метрах левее. Вот тяжело, с присвистом дышит старый Барон на теплом капоте соседской машины. Котик знал это не ушами — вибриссы на его морде, усы, чувствовали плотность воздуха, а подушечки лап улавливали микровибрации земли.Он вышел из-под крыльца. Его тень, длинная и серая, скользнула впереди него. Сегодня он не будет красться за матерью. Сегодня он пойдет один.Первым делом — вода. Источник жизни и главная точка конфликта. Он направился к старой железной бочке у сарая. Подойдя к ней, он не стал сразу пить. Он обошел ее по кругу, низко опустив голову. На влажной земле у кромки воды он увидел их. Следы. Огромные, круглые отпечатки лап Барона, перекрывающие все остальные. Рядом — мелкие, суетливые метки соседского Тузика, глупого терьера, который заходил на эту территорию только когда Барон спал. И поверх всего — свежие, глубокие борозды от когтей его матери. Это была газета двора. И на первой полосе было написано, что место у воды — спорное.Котик подошел к самой кромке. Он не стал лакать воду. Он опустился на живот, вытянул шею и, приоткрыв пасть, обнажил клыки в беззвучном шипении прямо в темное, отражающее его морду зеркало воды. Он бросал вызов своему отражению, он бросал вызов Барону, он бросал вызов всему миру. Это мое.

bannerbanner