Палач богов

Рая часто рассказывала сыну об отце. Он был храбрым воином, защищавшим городской порядок. Подрабатывал сопровождающим караванов часто проходящих через Привальный. Погиб он в последней битве, когда Арин еще не появился на свет. Защищая очередного нанимателя от банды разбойников на пути в порт Лазурный.

С каждым днем способности Арина становились все очевиднее. Он мог определить, когда человек говорит неправду, чувствовал приближение опасности и умел находить общий язык даже с самыми дикими животными. Местные дети тянулись к нему, а взрослые начали относиться с уважением, видя в нем не просто необычного ребенка, а будущего защитника.

В тот день, когда Арин впервые победил в спарринге с Гардом, небо над городом снова треснуло. Из разрыва хлынул свет – не солнечный, а холодный, сине‑черный. Старейшины закрыли ворота, а дети прятались в домах, шепча: «Это он возвращается».

Солнце едва поднялось, когда Арин пришел на пустырь за кузницей. Гард бросил ему деревянный меч:

– Ну что, герой, опять будешь показывать чудеса?

Арин поймал клинок. Взмахнул – и вдруг замер: перед глазами вспыхнул черный меч с алыми рунами. Видение исчезло, но тело уже двигалось само.

Первый удар ушел в песок.

– Ты где так хват поставил? – удивился Гард.

– Не знаю… они сами приходят, – признался Арин.

За недели тренировок он прошел путь от неуклюжих движений до уверенных выпадов. Гард все чаще отступал под его атаками.

Однажды на закате кузнец остановил занятие:

– Покажи это снова.

Арин закрыл глаза, вдохнул запах земли – и позволил телу вспомнить. Меч засвистел: шаг, поворот, двойной выпад, отскок. В воображении мелькнул разрушенный храм, эхо битвы…

Гард долго молчал, потом коснулся его плеча:

– Ты не учишься. Ты вспоминаешь.

Арин сжал меч:

– Еще раз.

Глава 3. Кровавая чаша

Ночь не шла.

Она висела – как дым над погребальным костром, как тень на пороге закрытой двери, как дыхание человека, затаившего его в ожидании конца.

Брон сидел на обломке ветра – камне, выветренном в форму скрюченных пальцев. Его черная накидка, сотканная не из шерсти, а из плотной ткани, пропитанной воском и древесной смолой, не шелестела. Даже ветер не касался ее. Капюшон скрывал лицо полностью – не из страха быть узнанным, а потому что взгляды причиняли боль. Не ему – другим.

Позади него, в тридцати шагах, горел костер.

Не бодрый, трещащий, путниковский огонь.

– Тлеющий, задыхающийся, будто кто-то украл у него воздух.

Вокруг – шесть повозок. Караван.

Люди спали под открытым небом, завернутые в одеяла.

Один бодрствовал: – в дозоре, у дальней границы лагеря.

Брон не приближался.

Он нашел его за два часа до восхода.

Тот, кого он выбрал, не спал.

Он сидел у края повозки, уставившись в небо – туда, где разрывы пульсировали темным светом, как живые шрамы на коже мира.

Тевис, возница. Не семьянин уже – осколок. Эпидемия унесла жену и двоих детей три месяца назад. Он не плакал. Он выжил. И теперь каждую ночь сидел вот так – без сна, без покоя, с вопросом, который не имел ответа:

«Почему я?»

Брон почувствовал это, как боль в собственной груди – не физическую, а глубинную, как трещину в фундаменте души.

Он встал.

Подошел к краю лагеря – не к Тевису, а к самому месту, где вопрос стал громче всего.

Опустился на колени у расщелины в земле – там, где почва была мертва, где даже мох не рос.

Достал из-под накидки чашу.

Черный камень. Круглая. Шероховатая. Внутри – впадина, идеально подходящая под ладонь. На краю – семь углублений, как следы пальцев великанов.

Он поставил ее в расщелину.

Потом – семь свечей. Красные. Без фитилей – они горели сами, если поставить их в нужном порядке. Он выстроил их по кругу, на равном расстоянии от чаши. Пламя не дрожало. Оно всасывало свет.

И тогда Брон начал говорить. Не вслух. Не шепотом.

Он протянул мысль, как нить, в сознание Тевиса – прямо в ту трещину, где жил вопрос.

«Ты не виноват».

«Ты – пострадавший».

«Но страдание – это груз. А ты не должен нести его в одиночку».

«Есть способ отдать. Есть способ очиститься».

«Смерть – не конец. Это… передача».

«Пусть они примут боль. Пусть возьмут ее на себя».

«Это акт милосердия. Самый высокий».

Слова не были чужими.

Они были его собственными, вырванными из глубины. Только теперь – обращенными вовне.

Тевис не вздрогнул.

Он не оторвал взгляд от неба.

Но его пальцы, сжимавшие край повозки, медленно разжались.

Брон не останавливался.

«Ты знаешь, что нужно сделать».

«Ты чувствуешь это в руках. В сердце. В крови».

«Сердце – сосуд. Оно должно быть пустым, чтобы принять чистоту».

«Начни с дозорного. Он один. Он не будет сопротивляться. Он поймет».

Тевис встал. Медленно. Бесшумно.

Без бреда, без галлюцинаций – только ясность, резкая, как лезвие.

Он подошел к дозорному сзади.

Рука не дрожала.

Он перерезал горло одним движением – ровно, по сухожилию, без рваных краев.

Кровь не фонтаном – струей, толстой, как веревка.

А потом Тевис опустился на колени – не от ужаса, а в молитве – и, вставив нож в грудь, вырезал сердце.

Оно не билось.

Оно тихло, как будто и в теле-то стучало с неохотой.

Он принес его к чаше. Положил в центр. Кровь из разреза стекала по стенкам, заполняя семь углублений – по капле в каждое. Чаша ожила. Камень потеплел.

А внутри, в отражении крови, на мгновение мелькнул – не Тевис, не сердце – «меч из тьмы», висящий в пустоте.

На лезвии – та же надпись:

«Я не убиваю. Я освобождаю».

Тевис встал. Его глаза теперь не принадлежали ему – но и не были безумными. Они были ясными.

Он подошел к первой повозке. Разбудил старика-торговца. Не криком. – Шепотом, точно таким же, как у Брона:

«Пора. Ты согласен?»

Старик сел, потер лоб, посмотрел на чашу, на сердце… и улыбнулся.

– Да, – прошептал он. – Наконец-то.

Это было не преступление. Это был дуэт. Один за другим он будил людей. Каждому – одно и то же:

«Ты устал. Ты несешь то, что не должен. Позволь себе отдать. Позволь миру принять».

«Это дар. Не смерть. Дар».

Они вставали. Снимали обувь. Завязывали глаза – черными лентами, найденными в повозке.

Сели в круг вокруг чаши. Тевис принес масло. Полил повозки. Колеса. Ящики. Солому.

Зажег.

Огонь взметнулся в небо – не желтый, не оранжевый. – Серый. Как дыхание хаоса.

Пламя не обжигало – не сразу. Оно обнимало. Убаюкивало.

Люди в кругу пели – не гимн, не молитву. Просто звуки. Низкие. Гармоничные. Как звон в черном хрустале.

Когда жар стал нестерпим, Тевис поднял нож.

Первый – дозорный, чье сердце лежало в чаше.

Восемнадцатая. Девятнадцатая. Двадцатая. Двадцать первая – пожилая знахарка. Она сама подняла голову.

– Спасибо, – сказала она Тевису. – Я давно ждала этого дня.

Он убил ее последней. Двадцать два человека.

Огонь съедал плоть, дерево, память.

Но Тевис не лег в круг.

Он стоял над пеплом, с ножом в руках, – последний в живых.

И в этот миг в нем что-то сломалось. Шепот в голове стих. Свет в глазах погас. Он посмотрел на свои руки – в крови не своей семьи, не своих грехов – и содрогнулся.

«Что я наделал?..»

В этот миг – топот копыт. Крики. Факелы на горизонте. Стража.

Тевис бросил нож. Попытался бежать в лес – но ноги подкосились. Не от страха. От осознания. Он не был освободителем. Он был тьмой, орудием.

Его схватили у ручья, когда он вымыл руки. Его повезли в Привальный. В цепях. Без имени. Только с глазами, в которых больше не было покоя – только тень, ускользающая вглубь.

А в ту же минуту, за двадцать километров отсюда.

У окна сидел парень, впиваясь взглядом в разломы неба.

И в его сознании, не из сна, не из забытья – из ясного бодрствования, – вспыхнул голос:

«Справедливость должна быть восстановлена».

Брон в это мгновение остановился. Он почувствовал – что-то ответило. Не враг. Не угроза.

– Весы качнулись.

Он сжал кулак под накидкой – и пошел дальше. На запад.

Глава 4. Казнь

В эту ночь «дыхание хаоса» терзало небо с неистовой силой. Разломы в небесах, словно раны мироздания, пульсировали темным и ледяным светом – казалось, умирали сами звезды. Они ширились, сливаясь в причудливые узоры, и каждый новый разрыв сопровождался глухим, протяжным стоном – будто сам воздух сопротивлялся разрыву.

Арин сидел у окна, впиваясь взглядом в рваные края небесных разломов. Ему исполнилось семнадцать три дня назад. Он еще не знал, это – возраст, когда судьба перестает ждать. Ночь не просто тревожила – она давила, словно сама реальность трещала по швам, и он чувствовал это каждой клеточкой тела.

Не сон – состояние на грани транса. Интуиция не шептала – кричала, пробиваясь сквозь шум ветра и глухие стоны разрывающегося неба. Кожа покалывала, а на руках снова проступили тонкие руны – шрамы, едва заметные, но живые.

Он ощущал: что-то должно произойти. Не просто «что-то» – важное. Неизбежное. Это чувство росло внутри, как вихрь. И тогда в сознании вспыхнула мысль – не его:

Справедливость должна быть восстановлена.

Арин сжал кулаки, пытаясь отогнать ее, но она цеплялась за разум, как острые крючки. Он чувствовал, как внутри что-то просыпается – древнее, чуждое, но в то же время родное. Это было не предчувствие. Это было знание.

Небо вспыхнуло – еще слепящее, почти черное. Разлом расширился, обнажая нечто за небесами: огромную, медленно набухающую серую массу, которая приближалась неумолимо. Воздух сгустился, став почти осязаемым. Арин ощутил, как внутри него что-то отзывается – как струна, натянутая до предела.

И в этот момент – стук.

Резкий, громкий, выбивающийся из ритма ночи. Не стук ветра в ставни, не треск ломающихся веток – человеческий стук. Настойчивый, требовательный.