
Полная версия:
Непростые истины: Наследие Демиургов
Солнечный дворик с липой и столиками не исчез – он просто раздвинулся, как неплотно задёрнутая штора. Прямо за плечом незнакомца, в полуметре от цветущей ветки, Тая увидела угол совершенно другой комнаты. Густой, медово-жёлтый свет восковых свечей в тяжёлом бронзовом подсвечнике. Край массивного дубового стола, заваленного шершавыми листами старинной бумаги. Кожаные корешки фолиантов на полках и каменную сводчатую стену, хранившую первозданный, доэлектрический сумрак. Оттуда, из этого разреза в воздухе, прямо в лицо Тае пахнуло горячим сургучом, старой кожей и сухим холодком глубокого подземелья.
Виде́ние продержалось одну секунду – ровно столько, сколько старик опускал руку, – и бесшумно схлопнулось, снова сменившись белой штукатуркой институтского фасада.
Тая не шевелилась. Свои обычные видения она знала с детства: чтобы заглянуть в прошлое предмета, ей нужно было коснуться вещи или сознательно сфокусировать взгляд, приоткрыть внутреннюю дверь. Здесь же чужое пространство вторглось само, просто потому, что этот человек стоял слишком близко. Вокруг него реальность словно проседала под невидимым весом, обнажая старые слои.
– Вы переводите только с современных языков? – спросил он, будто ничего не произошло.
– Сегодня с немецкого на английский, – голос Таи прозвучал чуть глуше, чем ей хотелось.
– А когда не связаны контрактом?
– Читаю то, что оставили на полях.
Старик едва заметно улыбнулся уголками губ: ответ ему явно пришёлся по вкусу.
– Опасная привычка, Таисия. На полях иногда пишут вещи, ради которых сам текст задумывался лишь как упаковка.
Он перевёл взгляд на её ладонь, всё ещё сжимавшую картонные очки.
– Замёрзли?
– Ветер с реки.
– Сегодня он дует не с реки, – негромко поправил он. – Позвольте представиться официально: Матвей Севе́рин. Реставратор старинных рукописей.
– Таисия Голубева. Впрочем, вы уже назвали меня по имени.
– Ваше имя значится в листе регистрации у входа, – вежливо пояснил Севе́рин.
Объяснение казалось безупречным, но Тая знала: в листе регистрации значилось только «Т. Голубева». Полного имени в программе семинара не стояло.
Тем временем полуденная тьма начала понемногу отступать. Тень Луны сползала с солнечного диска, и сотни маленьких серпов на асфальте под липой расплывались, теряя остроту рогов и вновь превращаясь в привычные бесформенные блики.
– Когда докладчик показывал четырнадцатый лист, вы перестали смотреть на текст и уставились в пустой центр круга, – негромко сказал Севе́рин, глядя, как гаснут серпики у его ботинок. – Почему?
Холод снова тонкой иглой кольнул Таю под лопаткой, но отступать было поздно. Честность перед тем, что она видит, всегда оставалась её главной опорой – и единственной защитой.
– Потому что он не был пустым, – глядя прямо в его прозрачные глаза, ответила Тая. – Там проходила линия.
Севе́рин не удивился и не переспросил, о какой линии речь. Он только медленно кивнул, словно закрыл наконец долгие архивные поиски.
– В таком случае нам стоит пройтись до конца террасы, Таисия. Здесь слишком много лишних ушей.
* * *Они медленно пошли вдоль каменного парапета к дальнему углу сада, куда не долетали голоса кофейной очереди. На большом пальце правой руки Севе́рина Тая заметила свежую узкую царапину от бумажного края и въевшуюся под ноготь тёмную пыль – точь-в-точь такую же, как на пальцах безымянного писца из её недавнего видения в зале.
– Наш мюнхенский коллега счёл незамкнутый круг досадной оплошностью копииста, – заговорил Севе́рин, заложив руки за спину. – А как поступили бы вы, если бы переписывали этот лист начисто? Довели бы перо до точки?
– Нет.
– По какой причине? Из уважения к древней ошибке?
– Мы не исправляем то, устройства чего не понимаем, – отчеканила Тая.
– Ну а если бы точно понимали устройство?
– Тогда тем более не тронула бы.
Севе́рин остановился у куста дикого жасмина и с интересом повернул к ней голову:
– Вы рассуждаете не как филолог, Таисия. Скорее как сапёр перед чужой растяжкой. Что именно вы увидели на том слайде?
– Я увидела, что вы смотрели не на экран, а на меня, – парировала Тая. – Значит, то, что происходило со слайдом, вы знали заранее.
– Допустим, я знаю этот манускрипт немного дольше, чем ваш докладчик живёт на свете, – без тени рисовки ответил реставратор. – Но мне важно услышать вашу формулировку. Слова – это единственные флажки, которыми мы можем пометить невидимое.
Тая на секунду прикрыла глаза, вызывая в памяти бело-голубую струну и замершее в воздухе пламя свечей.
– Эта линия была швом, – тихо сказала она. – Она держала страницу изнутри, с изнанки. Если бы переписчик опустил перо и замкнул круг в центре, вся конструкция потеряла бы опору и рассыпалась.
Улыбка полностью сошла с лица Севе́рина. Его взгляд стал острым и тяжёлым, как остриё скальпеля у него на груди.
– Вы полагаете, речь шла только о сохранности пергаментной страницы?
– Нет, – твёрдо ответила Тая. – Страница там была только чертежом.
Севе́рин долго молчал, глядя поверх крыш Франкфурта туда, где в сизой дымке угадывались пологие хребты Таунуса.
– Наш докладчик сегодня вскользь упомянул пирамиды и временны́е петли, даже не подозревая, насколько близко подошёл к краю, – негромко заговорил он. – Люди отчего-то убеждены, что время течёт, как ваш Майн за стеной, а история пишется с чистого листа. Но времени в человеческом понимании вообще не существует. Это всего лишь выдуманная нами мера расстояния между кадрами, – способ защитить сознание, чтобы оно не сошло с ума от одновременности происходящего.
Он повернулся к Тае и чуть приподнял ладонь, словно взвешивая невидимый диск:
– Представьте себе бесконечный архив, где всё – и ваш сегодняшний завтрак, и падение Трои, и то, что случится через сто лет, – уже давным-давно записано на множестве пластинок. Вся симфония готова от первой до последней ноты. А то, что вы называете «настоящим моментом» или своей жизнью, – просто тонкая иголка вашего внимания, которая скользит по выбранной дорожке. Как на старом граммофоне… – Севе́рин вдруг осёкся, слегка поморщился, словно упёрся в невидимую стену неточного слова, и с нажимом поправился: – Извините, на патефоне. Это важная разница. Игла бежит по канавке, и слушателю кажется, будто музыка рождается прямо сейчас. А пирамиды и такие вот незамкнутые чертежи – это точки, где винил проколот насквозь, с другой стороны. Разметка от тех, кто нарезал саму пластинку.
Тая слушала его, не перебивая. Странная оговорка про «граммофон – патефон» царапнула слух: человек, владеющий речью с ювелирной точностью, споткнулся на пустяковом бытовом существительном так, будто за этой заменой стоял какой-то строгий внутренний регламент.
– И для чего нужна эта разметка? – спросила она.
– Для удержания баланса, – просто ответил Севе́рин. – В этом мире всё, что созидается, созидается исключительно вопреки разрушению. Таков главный закон. Энтропия всегда тянет линию к замыканию, к покою, к нулю. А жизнь существует лишь до тех пор, пока в центре сохраняется свободное пространство. Вы совершенно верно увидели: тот, кто держит перо над центром, не ошибся. Он держит паузу, чтобы пластинка продолжала крутиться.
– Значит, полчаса назад под липой капли дождя остановили в воздухе тоже вы? – прямо спросила Тая. – Просто придержали пальцем край пластинки?
Севе́рин посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом, и в глубине его светлых зрачков мелькнуло нечто похожее на уважение.
– Дождь шёл сам по себе, Таисия. Я лишь на секунду совмещал две соседние дорожки, чтобы разглядеть вас без помех. Обычный человек в такой момент просто моргает и ничего не замечает – мозг послушно склеивает разрыв. Но ваши глаза не склеили.
– А комната со свечами и дубовым столом за вашим плечом? Тоже соседняя дорожка?
– Скорее рабочее место, которое я не всегда успеваю плотно прикрыть за собой, – сухо улыбнулся он. – Как видите, реставрация старых смыслов – занятие пыльное, въедается в пиджак.
Он расстегнул верхнюю пуговицу пиджака и достал из внутреннего кармана плотный прямоугольник матового слонового картона. В центре строгим антиквенным шрифтом стояло только два слова: Матвей Севе́рин. Ниже, в самом углу, мельчайшим курсивом шла какая-то архивная сигнатура из букв и цифр, а поверх неё старик прямо на весу, быстрым размашистым почерком дописал карандашом прямой городской номер.
– Возьмите. Когда линия вернётся – а она непременно вернётся, раз уж вы заглянули за шов, – позвоните мне.
Тая не спешила протягивать руку.
– А если я решу не звонить?
– Это ваше полное право, – спокойно согласился Севе́рин. – Насильно за изнанку мира никого не тянут. Но вы ведь из тех, кто не умеет оставлять книгу недочитанной, если на середине вырвана страница. Верно?
Тая приняла карточку кончиками пальцев. Плотный картон хранил сухое тепло его ладони и едва уловимо пах тем самым сургучом из виде́ния.
– Вы даже не спросили, работаю ли я одна или есть те, кто мне до́рог, – заметила она, когда старик уже сделал шаг в сторону арки выхода.
Севе́рин остановился, вполоборота повернув голову:
– То, что мне действительно важно знать о ваших близких, вы расскажете сами, если сочтёте нужным. А заглядывать в чужие окна без приглашения в нашем возрасте невежливо. Хорошего дня, Таисия.
Он слегка наклонил голову и неторопливым, ровным шагом ушёл в глубокую тень сводчатого проезда. Когда через три секунды Тая шагнула следом к арке, каменный коридор до самой кованой решётки ворот был совершенно пуст.
* * *Из ворот Института палеографии Тая вышла в половине третьего и вместо трамвайной остановки свернула вниз, к набережной Майна. Перед тем как ехать домой, ей нужно было выветрить из лёгких запах старого воска и сверить координаты с единственным человеком, чьим ушам она доверяла как собственным глазам.
Таня нашлась через десять минут у причала прогулочных катеров, на нижней каменной ступеньке у самой воды. На её шее висели массивные студийные наушники с активным шумоподавлением, на коленях лежала раскрытая чёрная тетрадь в твёрдом переплёте, а в руках она крутила бумажный стаканчик с давно растаявшим лимонным сорбетом.
– Можешь ничего не говорить про моё лицо, – с порога предупредила Таня, даже не оборачиваясь на шаги сестры. – В двенадцать двадцать семь у меня в наушниках вырубило шумодав, а потом вся набережная на две секунды просто выключилась из розетки. Я думала, у меня одной крыша поехала от солнечной радиации.
Тая молча опустилась рядом с ней на тёплый, нагретый солнцем гранит. От воды тянуло тиной и речным ветром, мимо с весёлым гамом проплывала байдарка с гребцами в ярких жилетах.
– Значит, ты тоже это поймала, – выдохнула Тая, и только сейчас почувствовала, как отпускает зажатую с полудня пружину под рёбрами.
– «Поймала» – это очень мягкое дипломатическое слово, Тай, – Таня стянула наушники с шеи и постучала костяшкой пальца по пластиковому ободку. – Я вышла после первой пары проветрить голову. Иду вдоль воды, вокруг обычный базар-вокзал: бегуны пыхтят и считают пульс, бариста в киоске мысленно ругает поставщика овсяного молока, такса пытается укусить голубя. Сплошной белый шум, как в московском метро в час пик. И вдруг – раз! – словно кто-то одним движением сдёрнул иглу с пластинки. Ни одной мысли в радиусе километра. Просто звенящая, стерильная пустота, а в животе такой ледяной ком, будто лифт сорвался.
Тая открыла сумку, достала синий блокнот и без слов протянула сестре вложенную между страниц матовую карточку.
Таня взяла визитку двумя пальцами, понюхала зачем-то край картона, затем прищурилась, разглядывая крошечный типографский шифр под именем Матвей Севе́рини дописанный карандашом телефон.
– Ого, – протянула она, и в её голосе мгновенно включилась привычная защитная ирония – верный признак того, что младшая сестра встревожена всерьёз. – Как бы сказал наш папа: от мелкого шрифта на вашей визитке хотя бы не ждёшь подвоха – он просто надеется, что его не заметят. Кто этот любитель конспирации?
– Реставратор. Так он представился, – Тая вкратце, без лишних эпитетов, пересказала сестре историю с незамкнутой диаграммой на четырнадцатом листе, застывшими под липой каплями дождя и комнатой со свечами за серым плечом старика.
По мере того как Тая говорила, Таня перестала улыбаться. Она открыла свою чёрную тетрадь на странице, где уже была жирно выведена цифра 12:27 – обрыв эфира, и быстро записала рядом: Матвей Севе́рин. Граммофон → патефон (поправился!). Время = расстояние на пластинке.
– Значит, про пластинку и иголку он тебе буквально так и выдал? – уточнила Таня, поднимая глаза от записи. – Слушай, а ведь это жутковатое совпадение. Когда на набережной всё заглохло, у меня в голове было стопроцентное ощущение винилового диска, который придержали пальцем. Никакой мистической музыки сфер – чистая механика.
– Он не похож на городских сумасшедших, Тань. И на шарлатанов из эзотерических салонов не похож. Когда я смотрела на шов в аудитории, он не пытался мне ничего внушить – он просто ждал, справлюсь я с картинкой или нет. А за его спиной висит пространство, которое я не могу ни вызвать сама, ни отодвинуть.
Таня задумчиво провела кончиком ручки по карандашным цифрам телефона на визитке:
– И папа утром как в воду глядел со своим «держи телефон включённым». Интуиция у нашего главного юриста всё-таки работает без выходных. Что думаешь делать с этим патефонным мастером?
– Сначала доедем до дома, – Тая забрала визитку и бережно вернула её в свой блокнот. – Если человек утверждает, что времени не существует, он спокойно подождёт нашего звонка пару дней.
* * *В трамвае шестнадцатого маршрута медицинские маски всё ещё полагалось носить по инструкции, поэтому половина пассажиров сидела с закрытыми лицами, а вторая половина делала вид, что страшно занята поглощением воды из бутылочек.
Тая и Таня стояли рядом у средней площадки, держась за один вертикальный поручень. Горячий июньский ветер врывался в открытые форточки вагона, пах раскалённым железом рельсов и нагретым асфальтом, но прохлады не приносил. Визитка Севе́рина лежала в сумке за двумя переплётами, и тем не менее Тая физически ощущала этот кусочек картона – будто в сумку положили маленький, но невероятно тяжёлый свинцовый слиток, стягивающий ткань книзу.
В тёмном стекле двери напротив отражались их собственные лица над полосками масок: одинаковый разлёт бровей, но совершенно разные глаза. У Тани – быстрые, насторожённые, непрерывно сканирующие салон; у Таи – спокойные, чуть рассеянные, словно сфокусированные на чём-то за пределами вагона.
– Женщина с зелёной хозяйственной сумкой во втором ряду, – едва слышно, одними губами шепнула Таня, не поворачивая головы. – Три минуты подряд крутит в голове одну и ту же фразу про невыключенный утюг. У меня от неё уже в левом ухе стреляет.
Не успела Тая ответить, как перед её внутренним взором, поверх отражения в вагонном стекле, короткой сухой вспышкой прошёл опережающий кадр: белый фургон доставщика вылетает из переулка поперёк рельсов, вагоновожатый бьёт по тормозам, женщина с зелёной сумкой на полуслове роняет телефон и летит плечом прямо на стеклянную перегородку.
Тая без слов свободной рукой перехватила Таню за пояс и сама намертво вцепилась в поручень, подавшись корпусом назад.
Через полторы секунды под полом вагона с визгом сработали тормоза и трамвай клюнул носом. Женщина во втором ряду ахнула, выронила смартфон и тяжело ударилась зелёной сумкой о перегородку; дремавший у входа мужчина в бейсболке слетел с подножки и громко выругался по-немецки, потирая ушибленное колено. Белый фургон за окном, вильнув кормой, проскочил в полуметре от трамвая и умчался вниз по улице.
Сёстры устояли на ногах, даже не качнувшись.
Но расплата за двухсекундное заглядывание вперёд пришла немедленно: пальцы Таи на металлическом поручне снова стали ледяными, как после прикосновения к льду, а на затылок лёг знакомый плоский камень – тупая, давящая тяжесть, какая всегда оставалась после резкого торможения собственной нервной системы.
– Три секунды упреждения, – тихо констатировала Таня, поднимая с пола укатившийся к её кедам смартфон и возвращая его растерянной хозяйке зелёной сумки. – Ты в норме?
– Да, – коротко ответила Тая, глядя, как на тёплом хроме поручня медленно тают влажные следы её собственных побелевших ладоней. – Просто проверила: обычная физика в этом городе пока ещё работает.
– Работает, – мрачновато согласилась Таня, поправляя лямку рюкзака. – Только почему-то после сегодняшнего полудня мне всё время кажется, что вагоновожатый сидит не в кабине, а крутит ручку снаружи.
* * *К восьми вечера жара наконец спа́ла, уступив место мягким речным сумеркам. На широком балконе с видом на потемневший Майн горела неяркая настольная лампа под тканевым абажуром; на деревянном столе вокруг фарфоровой миски с остатками клубники собрались четыре большие кружки. Из кухни доносилось привычное пыхтение чайника, который Катя поставила кипятиться уже по третьему кругу.
Тая сидела в плетёном кресле, поджав под себя ноги, и молча смотрела, как по чёрной воде Майна скользят длинные жёлтые отражения мостовых фонарей.
Для старшей из сестёр, всегда предпочитавшей называть вещи своими именами сразу и без обиняков, такое затянувшееся молчание само по себе звучало громче любого признания. Таня, сидевшая напротив с телефоном в руках, первой подняла глаза. Между ними в воздухе беззвучно протянулась старая домашняя связь – та, для которой не требовалось ни слов, ни даже поворота головы. В сознании Тани отчётливо вспыхнул посланный сестрой образ: белый разомкнутый круг и узкая карточка с карандашными цифрами.
Таня едва заметно коснулась указательным пальцем виска: Принято. Выкладываем?
Тая чуть качнула головой и приложила два пальца к губам: Не всё сразу. Позже.
Таня в ответ выразительно постучала ногтем по собственному подбородку – на их закрытом детском диалекте ещё со времён эдинбургской кафедры этот жест означал: И долго ты собираешься партизанить?
Прежде чем Тая успела ответить жестом, на балкон вышла Катя со свежим заварочным чайником в руках и без лишних слов долила кружку старшей дочери до самого края.
– Заметьте, я ни о чём не расспрашиваю, – миролюбиво объявила она в пространство балкона.
– Ты расспрашиваешь чайником, мам, – отозвалась Тая, согревая ладони о горячий фарфор. – Третий литр за вечер – это уже допрос с пристрастием.
– Чайник – прибор неодушевлённый, к делу его показания не приобщишь, – парировала Катя, усаживаясь рядом с мужем. – Тело не обязано обсуждать вашу высокую палеографию, ему после рабочего дня нужны белки, углеводы и горячая жидкость.
Дима сидел босиком, откинувшись на спинку стула и заложив руки в карманы домашних брюк. Он дольше обычного смотрел на темнеющую полосу реки и не спешил вступать в разговор. Тая слишком хорошо знала эту его тихую сосредоточенность: отец уже уловил главный вектор случившегося, но, как всегда, оставлял дочерям суверенное право самим решить, какой частью информации они готовы поделиться.
Таня выбрала из миски самую крупную тёмно-красную ягоду, аккуратно разрезала её фруктовым ножом ровно пополам и переложила одну половинку на блюдце перед сестрой.
– Держи. На случай, если твой режим секретности затянется до полуночи.
– Я скоро к этому вернусь, – тихо сказала Тая.
– Ты вернёшься к линии или к клубнике? – без улыбки уточнила Таня.
– К обеим.
– Тогда съешь сейчас: в разрезанном виде она долго не хранится, – рассудительно заметила младшая сестра и отправила свою половинку в рот.
Тая послушно взяла ягоду. На кончиках пальцев осталась капля густого рубинового сока – живая, сладкая, совершенно настоящая. Вытерев руку бумажной салфеткой, Тая расстегнула боковой карман сумки, стоявшей у ножки кресла, достала визитку Севе́рина и положила её на край стола, белой стороной вверх, но придерживая углом ладони.
Взгляд Кати мгновенно зафиксировал маленький картонный прямоугольник.
– Надо полагать, семинар по древним календарям прошёл не зря? – спросила она, переводя глаза с карточки на лицо Таи. – Кто он?
– Реставратор рукописей. Матвей Севе́рин, – ответила Тая.
– Звучит гораздо приличнее, чем какой-нибудь потомственный маг в седьмом поколении, – заметила Катя, но в её голосе прорезалась та самая насторожённая нотка, которая появлялась всегда, когда неизвестность подходила слишком близко к её девочкам. – И чем же тебе не угодил этот реставратор?
– Тем, что он видит на слайдах то же, что и я. А когда говорит о времени, складывается впечатление, будто он сам эти календари и составлял.
Дима наконец перевёл взгляд с реки на белый прямоугольник картона под пальцами старшей дочери. Несколько секунд в тишине балкона было слышно только, как внизу под платанами шуршит шинами запоздалая машина.
– Позвонишь ему, – негромко, без вопросительной интонации произнёс Дима. – Только не сегодня и не завтра с утра.
Тая подняла на отца серьёзные глаза:
– Ты знаешь, кто он такой, пап?
– Нет, – честно ответил Дима, и это короткое слово из его уст прозвучало весомее любой длинной тирады. – Обычно, когда вы приносите домой новое имя, я сразу знаю хотя бы общий контур: чего человек хочет, где лжёт и чем дело кончится. А вокруг этого вашего реставратора – абсолютно чистое, пустое место. Словно страницу из папки аккуратно вырезали бритвой.
Он помолчал и спокойно добавил:
– Зато про тебя я знаю с абсолютной уверенностью: ты не успокоишься, пока не выяснишь, почему эта страница пустая. Решение за тобой, Тая. Оно просто ждёт, когда ты его примешь.
Таня со звоном поставила кружку на блюдце и откинулась на спинку стула:
– Обожаю наши вечерние посиделки. В любой другой семье родители бы сейчас читали лекцию о том, как опасно брать визитки у неизвестных в парке, а у нас даже пророчества выдаются в форме сухого заключения с отлагательным условием.
Дима улыбнулся одними глазами:
– Я ничего не пророчествовал, Тань. Я просто зафиксировал намерение сторон.
– Ну разумеется. Огласил приговор будущему без ненужной театральщины, – фыркнула Таня, но под столом её нога в домашнем носке мягко прижалась к щиколотке Таи, а по их внутреннему каналу прошло короткое, тёплое, как глоток чая: Если что, пойдём вдвоём. Одной я тебе в этот патефон лезть не дам.
Знаю, – так же беззвучно ответила ей Тая.
Катя посмотрела на мужа, потом на переглядывающихся дочерей и со вздохом сложила тканевую салфетку в идеальный квадрат.
– Ты сегодня весь вечер считаешь паузы между словами, Тая, – негромко сказала она. – И чай у тебя снова остыл.
– Профессиональная деформация, мам. Переводчик всегда считает такты.
– Переводчик заканчивается в шесть вечера у дверей института, а дома начинается дочь, – отрезала Катя, но тут же смягчилась и ласково провела ладонью по её волосам. – Ладно, идите спать, исследователи. Вопросы я пока положу на полку рядом с очками для затмения. Но имейте в виду: в отличие от солнечных затмений, материнское терпение повторяется гораздо чаще, чем раз в двадцать лет.
* * *Тая проснулась за час до рассвета оттого, что в спальне резко, до першения в горле запахло грозовым озоном и горячим сургучом.
Она открыла глаза, не меняя положения головы на подушке. На соседней кровати у стены ровно и глубоко дышала во сне Таня; за полупрозрачной тюлевой занавеской едва-едва угадывались чёрные кроны прибрежных платанов и редкие жёлтые бакены на Майне. В комнате было тихо, прохладно и совершенно темно.
А в следующее мгновение противоположная стена спальни вместе с книжной полкой и акварелью в рамке бесшумно провалилась вглубь, словно размытая водой декорация.
Тая даже не удивилась – только пальцы поверх одеяла привычно похолодели, а дыхание стало редким. Прямо перед её кроватью, на расстоянии вытянутой руки, во всей своей плотной, вещественной подробности стояла та самая сводчатая мастерская, которая днём на секунду мелькнула за плечом Севе́рина.
Теперь Тая видела её целиком. Никаких окон в толстых каменных стенах не было. На массивном дубовом столе с потемневшей от времени, изрезанной столешницей горела старинная лампа под зелёным стеклянным колпаком и две высокие восковые свечи в бронзовом подсвечнике. Пламя свечей тянулось вверх ровно, без единого колебания, отражаясь в полированном металле двух тяжёлых старинных чернильниц, стоявших по краям сукна. Вдоль стен до самого свода уходили стеллажи, плотно забитые одинаковыми кожаными папками с тиснёными номерами на корешках, а на середине стола лежал раскрытый пергаментный фолиант и тонкая стальная игла на бархатной подушечке.
В глубоком кресле за столом сидел Матвей Севе́рин.

