Пчеловод. «Истории проводника»

— Я боюсь, — сказал Виктор. — Боюсь, что там меня не примут. Что я не заслужил.

— Ты не судья себе. И никто не судья. Там не судят. Там принимают.

— А если я не пойду?

— Тогда останешься здесь. Будешь сидеть на рельсах, пугать машинистов, маяться. Одиночество навсегда.

— А ты? Ты останешься со мной?

— Я не могу. У меня другие души. Те, кто ждёт.

Виктор долго молчал. Потом встал. С трудом — ноги его дрожали, но он выпрямился.

— Веди, — сказал он.

Андрей протянул руку. Свет на его ладони вспыхнул ярко — не обжигающе, а тепло, как огонь в печке. Проход открылся не сразу, с трудом — душа Виктора не хотела уходить, цеплялась за рельсы, за этот мир, за свою боль. Но Андрей держал, не отпускал.

— Иди, — сказал он. — Не бойся.

Виктор шагнул. Обернулся в последний раз.

— Спасибо тебе, Андрей.

— Иди.

Он исчез в свете. Проход закрылся.

Андрей стоял на путях, смотрел, как вдалеке появляются огни поезда — настоящего, живого. Поезд прошёл сквозь него, не задев.

— Тяжёлый, — сказал он вслух.

— Самоубийцы всегда тяжёлые, — раздался голос Кузьмы. Старый проводник стоял на насыпи, курил трубку, выпускал прозрачные кольца. — Они не хотят уходить. Застряли в своём решении.

— Но этот ушёл.

— Ты помог. Не каждому это дано.

— А тебе? Ты помогал?

Кузьма выпустил кольцо дыма, посмотрел на него задумчиво.

— Помогал. И буду помогать. Пока хватит сил.

— А когда не хватит?

— Тогда придёт кто-то другой. Как ты пришёл ко мне. Как я когда-то пришёл к своему учителю. Круг не замыкается. Он продолжается.

Андрей исчез в мареве.

Интерлюдия

Андрей не хотел возвращаться к живым. Не потому, что не любил их — слишком больно было смотреть, как они живут, не зная, что он рядом. Но иногда он не мог удержаться.

Он пришёл в Погорелку, когда Иришка уже спала. Ей было, наверное, лет десять — он сбивался со счёта. Она лежала в своей комнате, обняв плюшевого мишку, и во сне улыбалась.

Андрей сел на край её кровати.

— Здравствуй, племянница, — прошептал он.

Иришка пошевелилась, вздохнула, но не проснулась.

Андрей знал, что она его чувствует — иногда, когда он приходил, она просыпалась и смотрела в угол, где он стоял. Но сегодня спала крепко.

— Ты не бойся, — сказал он. — Я рядом. Я всегда рядом.

Он вышел на крыльцо. Дима сидел на ступеньках, смотрел на звёзды. Пчёлы в ульях гудели ровно, спокойно.

— Андрей? — спросил он, не оборачиваясь.

— Я здесь, Димон.

— Тяжёлый день?

— Был. Самоубийцу проводил.

— Получилось?

— Получилось.

Дима помолчал. Потом сказал:

— А я сегодня думал о тебе. О том, как мы с тобой на кладбище работали. Помнишь?

— Помню. Ты тогда ветки туи наломать хотел.

— Наломал. А ты заболел.

— А ты выкинул.

— Поздно.

— Не поздно. Всё вовремя. Если бы не те ветки, может, я бы и не заболел. А если бы не заболел — не попал бы в больницу. А если бы не попал в больницу — не умер бы. И не стал бы проводником.

— Ты думаешь, это судьба?

— Я думаю, что всё, что ни делается, делается к лучшему. Даже смерть.

Дима повернулся. Смотрел прямо на брата, хотя не видел его.

— Ты ещё вернёшься? Насовсем?

— Нет. Но я буду приходить. Всегда.

Андрей шагнул в марево. Там ждали новые души.

Новелла 3. Ребёнок

Зов пришёл неожиданно. Не такой, как обычно — не голос, не нить, не ощущение. Просто тишина. Но тишина была плотной, тяжёлой, живой. Андрей почувствовал её за мгновение до того, как она накрыла его с головой.

Он стоял в сером мареве, прислушиваясь. Вокруг не было ничего — только серая мгла, тянущаяся во все стороны. Но он знал: кто-то здесь. Кто-то, кто не может кричать. Кто-то, кто разучился просить о помощи.

Андрей закрыл глаза и потянулся к своей памяти. Он вспомнил, как впервые оказался в межмирье после смерти. Как боялся, как не понимал, что происходит. Как Кузьма учил его слушать тишину.

— Тишина — это не пустота, — говорил старый проводник. — Тишина — это голос тех, кто не может говорить. Тех, кто слишком долго молчал. Тех, кто забыл, как произносить слова.

Андрей открыл глаза и пошёл.

Нить появилась не сразу. Сначала он чувствовал только направление — куда-то вглубь межмирья, туда, где марево становилось гуще, темнее, тяжелее. Потом нить проявилась — тонкая, почти прозрачная, дрожащая. Она была похожа на паутинку, которую вот-вот сорвёт ветер. Андрей шёл осторожно, боясь, что нить оборвётся.

Он шёл долго. Через поля, где когда-то бродили тени солдат. Через лес, где деревья были сделаны из тьмы. Через пустоши, где не было ничего, кроме серого песка и тоски.

Наконец нить привела его к дому.

Дом стоял посреди пустоты — маленький, деревянный, с покосившимся крыльцом и заколоченными ставнями. Он был похож на те избы, которые Андрей видел в заброшенных деревнях, когда был жив. Такие же — старые, уставшие, забытые.

Из дома доносился звук. Тонкий, жалобный, похожий на плач.

Андрей толкнул дверь. Она не скрипнула — в межмирье двери не скрипят.

Внутри было темно. Свет не проникал сквозь заколоченные ставни, но Андрей видел всё — он уже привык к темноте этого мира. Посередине комнаты, на старом продавленном диване, сидела девочка.

Ей было лет пять или шесть. Худенькая, с косичками, в синем платьице, которое когда-то было красивым, а теперь висело мешком. Она не плакала. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Её душа была бледной, почти бесцветной, и только в груди теплился слабый золотистый огонёк — последний остаток света.

Андрей присел на корточки перед ней.

— Здравствуй, — сказал он тихо.

Девочка не ответила. Не подняла головы. Только пальцы её, сжимавшие колени, чуть дрогнули.

— Меня зовут Андрей. Я пришёл помочь тебе.

— Помочь? — голос у девочки был тонким, как струна, и таким же натянутым. — А кто тебя просил?

— Никто. Я сам пришёл.

— Зачем?

— Потому что ты здесь одна. А одной быть страшно.

Девочка подняла голову. Андрей увидел её лицо — бледное, с синими кругами под глазами. Глаза были большими, серыми, и в них застыла такая тоска, что у Андрея сжалось сердце.

— Я не одна, — сказала девочка. — Со мной мама.

— Где мама?

Девочка показала на угол комнаты. Там, у печки, стояла женщина. Прозрачная, почти невидимая, но Андрей разглядел её — молодую, красивую, с такими же серыми глазами, как у девочки. Она смотрела на дочь и улыбалась, но улыбка была грустной.

— Ты видишь её? — спросил Андрей.

— Вижу. Она всегда здесь. Но она не разговаривает. Только смотрит.

— Она не может разговаривать. Она уже перешла. Теперь она — часть света.

— А я? Я тоже перешла?

Андрей помолчал. Он не знал, как сказать правду. Не знал, как объяснить ребёнку, что она умерла.

— Ты ещё нет, — сказал он осторожно. — Ты здесь. Между.

— А где «здесь»?

— Это место называют по-разному. Межмирье. Граница. Между мирами.

— А что там, за границей?

— Там свет. И там ждут.

— Мама ждёт?

— Мама уже там. Она ждёт тебя.

Девочка посмотрела на угол, где стояла женщина. Женщина кивнула — едва заметно, но Андрей увидел.

— Почему ты не придёшь ко мне, мама? — спросила девочка.

Женщина не ответила. Только покачала головой.

— Она не может, — сказал Андрей. — Она уже ушла. А ты ещё здесь. Чтобы уйти, нужно сделать шаг.

— А если я не сделаю?

— Тогда останешься здесь. Навсегда.

Девочка замолчала. Андрей ждал. Он знал, что дети — самые сложные души. Они не спорят, не доказывают, не пытаются обмануть. Они просто чувствуют. И если они не готовы — никакие слова не помогут.

— Я боялась, — сказала девочка наконец. — Когда мы ехали, мама кричала. Потом стало темно. Потом я открыла глаза, а мамы нет. Только этот дом.

— Авария, — тихо сказал Андрей. — Вы попали в аварию. Твоя мама умерла сразу. Ты — через два дня в больнице.

— А я помню только дом.

— Потому что ты не хочешь помнить боль. Ты спряталась сюда. В место, где тебе было хорошо.

Девочка заплакала. Тихо, беззвучно, как плачут дети, когда боятся, что кто-то услышит.

— Я хочу к маме, — прошептала она. — Очень хочу.

— Я проведу тебя. Хочешь?

Девочка подняла на него глаза. Серые, мокрые, но в них уже не было тоски. Только надежда.

— А ты не обманываешь?

— Нет. Я не обманываю.

— А мама там правда?

— Правда. Она ждёт.

Девочка встала. Взяла Андрея за руку. Её ладошка была маленькой, холодной, но Андрей чувствовал, как в ней теплится жизнь — последняя искра, которую он должен сохранить.

— Пошли, — сказал он.

Они вышли из дома. Девочка оглянулась, будто прощалась с тем местом, где провела — сколько? Дни? Годы? Вечность?

— Там осталась моя кукла, — сказала она.

— Кукла не настоящая, — мягко ответил Андрей. — Это часть твоего убежища. Она исчезнет, когда ты уйдёшь.

— Жалко. Я её любила.

— Там, куда мы идём, будут другие игрушки.

— Какие?

— Не знаю. Я там не был. Только провожал.

Девочка посмотрела на него с любопытством.

— А ты никогда не хотел остаться?

— Хотел. Однажды. Но меня попросили помочь.

— И ты помогал?

— Помогал. И до сих пор помогаю.

— А когда перестанешь?

— Не знаю. Может, никогда.

Они шли по серому мареву. Девочка держалась за руку Андрея и смотрела по сторонам. Ей было страшно, но она не плакала. Только иногда вздрагивала, когда из мглы выныривала очередная тень.

— А кто это? — спросила она, показывая на тень.

— Души. Те, кто не ушёл.

— Они злые?

— Нет. Они просто потерянные.

— Как я?

— Как ты. Но ты уже нашла дорогу.

Девочка замолчала, переваривая услышанное. Андрей шёл и думал о том, как странно устроен этот мир — живые торопятся умереть, мёртвые не хотят уходить, а дети, которые меньше всего заслужили смерти, застревают здесь чаще других.

— А почему ты помогаешь? — спросила девочка.

— Потому что кто-то должен.

— А другие не могут?

— Могут. Но не хотят.

— Почему?

— Потому что тяжело. Провожать — это тяжело. Особенно детей.

Девочка посмотрела на него долгим взглядом.

— А тебе тяжело со мной?

— Нет, — сказал Андрей, и это была правда. — С тобой легко. Ты сама хочешь уйти. Ты не боишься.

— Боюсь. Но я хочу к маме.

— Это правильно. Страх — не враг. Враг — когда страх заставляет тебя оставаться на месте.

Они шли дальше. Марево постепенно светлело, и впереди, на горизонте, Андрей заметил золотистое свечение. Проход был близко.

— Смотри, — сказал он, показывая.

Девочка увидела. Её лицо осветилось улыбкой.

— Там мама?

— Там. Ждёт.

— Я побегу!

— Не надо. Иди спокойно. Она никуда не денется.

Девочка послушалась. Пошла рядом, но её рука в руке Андрея дрожала — от нетерпения, от радости, от страха, что это сон, что она проснётся и снова окажется в том тёмном доме.

— А ты потом придёшь к нам? — спросила она.

— Не могу. Мой дом здесь.

— Жалко. Ты хороший.

— Спасибо.

— А можно я тебя обниму? На прощание?

Андрей остановился. Он не знал, можно ли — проводники не должны привязываться к душам, которых провожают. Но он присел на корточки и раскрыл руки.

Девочка обняла его. Крепко, по-детски, уткнувшись носом в его плечо.

— Спасибо, дядя Андрей, — прошептала она.

— Иди, — сказал он. — Мама ждёт.

Девочка шагнула в свет. Обернулась в последний раз, помахала рукой и исчезла.

Проход закрылся.

Андрей стоял на пустом месте и смотрел туда, где только что сиял свет. Вокруг снова было серое марево, тишина и пустота. Но он знал — он сделал всё правильно.

Интерлюдия

Андрей не хотел возвращаться к живым после таких проводов. Слишком больно было смотреть на детей, которые ещё живы, и думать о тех, кого уже нет. Но он пришёл. Потому что обещал себе: иногда он будет приходить, чтобы не забывать, зачем он здесь.

В Погорелке было утро. Иришка сидела на крыльце, ела кашу и болтала ногами. Дима возился с ульями, Ирина хлопотала в доме.

Андрей сел рядом с племянницей. Она не видела его, но иногда поворачивала голову в его сторону, будто чувствовала.

— Ты сегодня грустный, — сказала она вдруг.

Андрей удивился.

— Ты меня видишь?

— Не вижу. Но чувствую. Ты дядя Андрей?

— Да.

— Я знала. Мама говорит, что ты приходишь иногда. Я рада.

— Я тоже рад.

— А почему ты грустный?

— Проводил одну девочку. Она умерла. Ей было пять лет.

Иришка задумалась. Она ещё не знала, что такое смерть, но уже чувствовала, что это что-то плохое.

— А она теперь там, где мама?

— Там.

— Значит, ей не страшно.

— Не страшно.

— Тогда не грусти. Она же счастлива.

Андрей улыбнулся. Дети иногда умнее взрослых.

— Ты права, — сказал он. — Она счастлива.

Он встал, погладил племянницу по голове — невесомо, но Иришка почувствовала тепло.

— Дядя Андрей ушёл? — спросила она.

— Ушёл.

— А когда придёт?

— Не знаю. Но я буду ждать.

Андрей шагнул в марево и сразу почувствовал — что-то изменилось. Воздух стал плотнее, тяжелее, будто перед грозой. Нити, которые обычно висели ровно, сейчас дрожали, пульсировали, некоторые обрывались на полпути, не доходя до своих душ. Он никогда не видел такого раньше. Межмирье болело.

Кузьма встретил его на невидимой скамейке. Старый проводник не курил — это было плохим знаком. Он сидел, сложив руки на коленях, и смотрел в пустоту. Его свет, всегда ровный и спокойный, сейчас мерцал тревожно.

— Ты чувствуешь? — спросил Андрей, садясь рядом.

— Чувствую. Равновесие снова нарушено.

— Из-за чего?

— Из-за детей. Их слишком много умирает в последнее время. Аварии, болезни, несчастные случаи. Их души не успевают адаптироваться. Они застревают.

— Я только что проводил одну девочку. Она была в доме, одна. Думала, что мама вернётся.

— Знаю. Я видел. Ты хорошо сделал.

— Почему они не могут уйти сами?

— Потому что они дети. Они не понимают, что умерли. Они думают, что это сон. Или что мама скоро придёт. Или что они просто заблудились. Им нужен проводник. Всегда. Без проводника они остаются здесь навсегда.

— А если проводник не приходит?

— Тогда они становятся тенями. Бродят между мирами, пугают живых, иногда помогают. Но это неправильно. Так не должно быть.

Андрей помолчал. Он думал о той девочке в синем платье, о её матери, которая стояла в углу и не могла говорить. О том, как мало времени остаётся у детей, чтобы уйти правильно.

— Сколько их? — спросил он.

— Много. Слишком много. И с каждым днём всё больше.

— Что можно сделать?

— Работать. Провожать. Каждого, кого сможешь.

— Я устал, Кузьма.

— Я знаю. Но ты не можешь остановиться. Если ты остановишься — они останутся здесь навсегда. Тысячи детей, которые будут бродить по межмирью, плакать, звать мам, которых нет рядом.

Андрей встал.

— Где следующий?

— В старом госпитале. Мальчик, семь лет. Рак. Умер сегодня утром.

— Он знает, что умер?

— Нет. Думает, что просто лежит в больнице.

— Я пойду.

— Иди.

Андрей вышел к старому госпиталю. Здание было серым, облупившимся, с заколоченными окнами и покосившейся крышей. Когда-то здесь лечили людей, потом закрыли, и теперь оно стояло заброшенное, никому не нужное. Но в межмирье госпиталь был живым — здесь всё ещё бродили тени тех, кто не успел уйти.

Внутри пахло лекарствами и смертью — даже в этом сером мире запах не исчезал, въелся в стены, в пол, в потолок. Андрей прошёл сквозь стену и оказался в палате. Белые стены, железная койка, капельница, которую уже отключили. На койке лежал мальчик — худой, бледный, с закрытыми глазами и тёмными кругами под ними. Рядом сидела женщина, держала его за руку и плакала. Мать. Её плечи вздрагивали, она что-то шептала, но слов было не разобрать.

Душа мальчика стояла у окна и смотрела на улицу. Там было серое марево, такое же, как везде, но он, казалось, видел что-то другое — может быть, свой дом, может быть, площадку во дворе, где он играл с друзьями.

Андрей подошёл, встал рядом.

— Привет, — сказал он тихо.

Мальчик обернулся. Глаза его были ясными, но в них застыло недоумение. Он не понимал, где находится и почему его тело осталось на койке.

— Ты кто?

— Меня зовут Андрей. Я пришёл помочь.

— А что случилось? Я был в больнице, потом заснул, а проснулся здесь. Мама плачет, а я не могу к ней подойти. Я звал её, но она не слышит.

— Ты умер, — мягко сказал Андрей. — Рак. Врачи сделали всё, что могли, но твоё тело было слишком слабым. Оно не справилось.