Возвращение к истокам. Философия кельтского возрождения

Этот принцип имеет прямое отношение к магии и ритуалу. Магия в кельтском понимании – это не манипуляция безличными силами, а искусство правильного слова. Правильно произнесенное заклинание не «заставляет» духов подчиняться. Оно настраивает мир на определенный лад, оно открывает канал, по которому сила может течь. Оно подобно музыкальному инструменту, который извлекает звук из тишины.

Вдохновение – «awen» – понимается как поток божественной энергии, который входит в человека и говорит через него. Поэт в момент творчества – не автор в современном смысле, не субъект, создающий текст. Он – медиум, инструмент, через который мир говорит сам с собой. Поэтому древние ирландские филиды (поэты) проходили многолетнее обучение, чтобы стать чистыми сосудами для этого потока. Они учились не столько технике стихосложения, сколько искусству открываться, искусству слушать, искусству позволять awen течь через себя.

В современном кельтском неоязычестве этому принципу уделяется огромное внимание. Многие практикующие занимаются поэзией, сочиняют гимны богам, записывают свои видения и пророчества. Они понимают, что творчество – это не хобби, а духовная практика, один из главных способов взаимодействия с миром. Слагая стихи, они не просто выражают себя – они творят мир, они вступают в со-творчество с богами.

С философской точки зрения, здесь мы соприкасаемся с глубокими проблемами философии языка. Хайдеггер говорил, что «язык – дом бытия». Именно в языке мир обретает свою осмысленность, именно через язык мы входим в отношение с сущим. Кельтская традиция радикализирует эту мысль: слово не просто описывает реальность, оно ее творит. И поэтому обращаться со словом нужно с величайшей осторожностью и благоговением.

2.9. Честь и истина как онтологические категории – метафизика достоинства

В героических сагах мы постоянно сталкиваемся с понятиями чести и истины. Герой может пойти на смерть, чтобы не нарушить данное слово. Он может в одиночку сражаться с целым войском, чтобы смыть оскорбление. Для современного человека, воспитанного в прагматичной, утилитарной культуре, такое поведение кажется странным, почти безумным. Зачем умирать из-за слова? Зачем рисковать жизнью из-за оскорбления?

Ответ заключается в том, что для кельтского мировоззрения честь и истина – не моральные категории, не правила поведения, придуманные обществом для удобства. Это онтологические категории. Это свойства самой реальности. Честь – это соответствие человека своему имени, своему «dán», своему месту в мире. Потерять честь – значит перестать быть собой, выпасть из ткани бытия. Солгать – значит порвать ткань реальности, внести в нее разлад.

Поэтому для героя саги важнее умереть с честью, чем жить с позором. Смерть с честью – это завершение жизни в соответствии со своей природой, это последний акт, утверждающий его место в мире. Жизнь с позором – это существование вне истины, вне реальности, это онтологическая смерть при жизни.

В современном неоязычестве этот принцип переосмысляется. Речь не идет о буквальном следовании кодексу героических саг – убивать обидчиков на дуэлях или сжигать себя на костре из-за несдержанного слова. Речь идет о понимании того, что наши слова и поступки имеют вес. Что ложь разрушает не только отношения между людьми, но и саму ткань бытия. Что держать слово – значит поддерживать порядок мира. Что быть верным себе, своему пути, своим богам – это не моральный выбор, а онтологическая необходимость.

В этом смысле этика кельтского неоязычества глубоко экзистенциальна. Она не основана на внешнем авторитете (Бог сказал, пророк записал, книга учит). Она основана на внутреннем знании: ты есть то, что ты делаешь. Твои поступки творят тебя. Твои слова творят мир. И ответственность за это творение лежит полностью на тебе.

Жан-Поль Сартр говорил, что человек «осужден быть свободным» и что каждый наш выбор творит образ человека, каким он должен быть. Эта этика ответственности удивительно созвучна кельтскому пониманию чести. Мы не можем спрятаться за правила, за авторитеты, за традицию. Мы должны сами, каждым своим поступком, утверждать истину и порядок в мире.

2.10. Синтез: Жизнь как священнодействие – эпистемология сердца

Все эти принципы – имманентность сакрального, анимизм, цикличность времени, пограничье, судьба и сила, почитание предков, сакральность слова, честь и истина – не существуют отдельно друг от друга. Они сплетены в единую ткань, в целостное мировоззрение. И в центре этого мировоззрения – человек, призванный жить в мире как в священном пространстве.

Жизнь в таком мире не делится на будни и праздники, на профанное и сакральное, на работу и духовную практику. Вся жизнь – это непрерывное священнодействие. Каждое действие может быть ритуалом, если оно совершается с осознанием, с вниманием, с благоговением. Приготовление еды – ритуал, если ты благодаришь землю за ее дары и духов кухни за помощь. Уборка дома – ритуал, если ты понимаешь, что очищаешь не только пространство, но и свою душу. Работа за компьютером – ритуал, если ты осознаешь, что творишь нечто новое и призываешь вдохновение.

Эта тотальная сакрализация повседневности – возможно, самый ценный дар, который кельтское неоязычество может предложить современному человеку. Оно учит нас видеть святость там, где мы привыкли видеть только функциональность. Оно учит нас слышать голоса там, где мы привыкли слышать только тишину. Оно учит нас чувствовать присутствие там, где мы привыкли чувствовать только пустоту.

Мир полон богов. Мир полон духов. Мир полон предков. Они ждут только одного: чтобы мы открыли глаза и сердце. Чтобы мы перестали смотреть на мир как на мертвый объект и начали видеть в нем живого собеседника. Чтобы мы вернулись домой – в мир, который всегда был нашим домом, но из которого мы изгнали сами себя.

С эпистемологической точки зрения, это учение предлагает альтернативу картезианскому дуализму и научному объективизму. Знание в этом мире – не отстраненное наблюдение, а личная встреча. Истина – не соответствие суждений фактам, а глубина отношений. Познавать – значит вступать в диалог, открываться, позволять Другому явить себя.

Кельтское неоязычество – это путь возвращения. Возвращения к земле, возвращения к предкам, возвращения к богам, возвращения к себе. И первый шаг на этом пути – признание простой истины: мир жив. И он говорит с нами. Нужно только научиться слушать.

Глава 3. Кельтский пантеон

Боги как архетипы и силы природы

3.1. Введение: Лица за завесой – онтология божественного присутствия

Мы говорили о мире как о живой ткани. Мы говорили о времени как о вечно вращающемся колесе. Мы говорили о человеке как о существе, призванном к диалогу с силами, пронизывающими бытие. Но кто же те, с кем человек вступает в этот диалог? Кто обитает по ту сторону завесы, в Ином Мире, который одновременно и рядом с нами, и бесконечно далек? Кто населяет холмы и источники, кто дышит в ветре и шепчет в пламени свечи? Кто те, кого древние кельты называли богинями и богами?

Ответ на этот вопрос сложен и многомерен, как и все, что связано с кельтской традицией. Ибо кельтские боги – это не те антропоморфные, четко прописанные персонажи, какими мы знаем богов Олимпа. У них нет единой генеалогии, нет закрепленных функций, нет канонических мифов, которые не вызывали бы споров. Они текучи, как вода. Они многолики, как туман над ирландскими болотами. Они являются и исчезают, меняют имена и обличья, перетекают друг в друга, словно сама природа, которую они олицетворяют, не терпит жестких границ.

Как писал античный автор, кельты поклонялись многочисленным божествам, и современные исследователи насчитывают их сотни. Но за этим кажущимся многобожием скрывается глубокое понимание того, что божественное едино в своей множественности. Что все боги – это лики единой тайны, проявления разных сил, разных аспектов бытия, разных способов присутствия сакрального в мире.

Для современного неоязычника обращение к этим древним именам – не попытка воскресить мертвых истуканов. Это попытка заново установить связь с живыми архетипическими силами, которые продолжают действовать в человеческой психике и в природе независимо от того, верим мы в них или нет. Юнг говорил: «Боги стали болезнями». Он имел в виду, что архетипические энергии, лишенные культурного выражения и ритуального воплощения, не исчезают, а уходят в подполье и начинают разрушать нас изнутри, проявляясь в неврозах, навязчивых состояниях, психозах. Задача неоязычества – вернуть этим энергиям их священные имена, дать им форму, в которой с ними можно вступить в диалог, интеграции, а не одержимости.

Эта глава – о тех, кто стоит за именами. О великих богах и богинях кельтского мира, какими их видят и переживают современные последователи Пути. О том, как древние мифы становятся картами внутреннего ландшафта. О том, как встреча с богом может стать встречей с самим собой – но с собой, расширенным до масштабов вселенной.

3.2. Природа кельтских божеств: Политеизм как язык и онтология множественности

Прежде чем обратиться к отдельным фигурам, мы должны понять природу того политеизма, который исповедовали древние кельты и который пытаются возродить современные неоязычники. Чем он отличается от монотеизма, к которому привык западный мир? И чем он отличается от других языческих политеизмов, например, греческого или индуистского?

Кельтский политеизм, насколько мы можем его реконструировать по скудным источникам, был прежде всего локальным и функциональным. У каждого племени, у каждого клана, возможно, у каждой долины были свои особые боги-покровители, связанные с данной конкретной местностью. Боги обитали в холмах («sidhe»), в священных рощах («nemeton»), в источниках, в реках. Они были неотделимы от земли, на которой жило племя. Почитание богов было почитанием земли, почитанием места, почитанием той конкретной реальности, в которой протекала жизнь общины.

Вместе с тем существовали боги, чье почитание выходило за пределы одного племени. Это были великие боги, такие как Луг, Дагда, Бригита, чьи имена и функции были известны по всему кельтскому миру. Но даже они проявлялись по-разному в разных местах. Луг в Ирландии – это одно, Луг в Галлии (где его отождествляли с Меркурием) – другое. Бригита, почитавшаяся по всей Ирландии, имела разные аспекты и функции в разных регионах.

Эта локальность и многоликость часто ставит в тупик современных искателей, привыкших к четким определениям и систематизациям. Кто такой Дагда? Верховный бог, отец племен? Да. Но также и бог друидизма, мудрости, магии. И одновременно – бог плодородия, изобилия, земли. И еще – воин, обладающий чудовищной дубиной, которая убивает одной стороной и воскрешает другой. Как совместить все это в одном образе? Очень просто: никак, если подходить с аристотелевой логикой. Но мифологическое мышление не знает закона исключенного третьего. Дагда есть все это сразу, ибо он – сила, стоящая за всеми этими явлениями. Он – архетип отцовства, мудрости, магии, плодородия, силы. И каждый, кто вступает в контакт с этим архетипом, встречает ту его грань, которая нужна ему в данный момент.

Исследовательница кельтской мифологии Надежда Широкова (род. 1938) подчеркивает эту особенность: «Чем отличаются кельтские архетипы от архетипов других языческих культур? Главным образом, универсальностью и размытостью функций. Если античные боги были „узкими специалистами“, имели свою четко очерченную область деятельности, то кельтские боги могли олицетворять совершенно различные явления и сферы деятельности. Ничто не мешало одному и тому же богу быть прекрасным воином, по совместительству великим магом, заодно покровительствовать сельскому хозяйству и олицетворять верховную власть».

Таким образом, политеизм кельтов – это не вера в множество отдельных богов, конкурирующих друг с другом за власть и почитание. Это язык для описания множественности проявлений единой божественной реальности. Это способ сказать, что святость не однородна, что она имеет разные вкусы, разные цвета, разные температуры. Что лес священ иначе, чем море, а море иначе, чем горы. Что мудрость старца и ярость воина – это два разных, но одинаково божественных способа бытия в мире.

С философской точки зрения, кельтский политеизм можно рассматривать как форму радикального плюрализма – признания того, что реальность слишком богата, чтобы быть схваченной одним понятием, одним именем, одним образом. Божественное не может быть сведено к единому принципу, потому что оно само есть принцип множественности. И в этом – глубокое созвучие современной философии, от Ницше до Делеза, которая также утверждает ценность множественного, гетерогенного, нередуцируемого.

3.3. Юнгианское прочтение: Боги как архетипы коллективного бессознательного – психология сакрального

Ключ к пониманию того, как современные образованные люди могут искренне поклоняться древним богам, дает нам глубинная психология Карла Густава Юнга. Для Юнга боги и мифологические персонажи – не выдумки примитивного ума и не демонические сущности, а объективные реальности психической жизни. Они – архетипы, изначальные образы и формы, структурирующие коллективное бессознательное человечества.

Архетип, по Юнгу, – это не конкретный образ, а скорее некая матрица, пустая форма, которая наполняется содержанием в зависимости от культуры и эпохи. Архетип матери существует во всех культурах, но проявляется он по-разному: как Деметра в Греции, как Исида в Египте, как Дану в Ирландии, как Дева Мария в христианстве. То же самое с архетипом отца, мудрого старца, воина, возлюбленного, трикстера.

Когда современный неоязычник обращается к Бригите, он вступает в контакт не с абстрактной идеей или с давно умершим идолом, а с живым архетипом вдохновения, целительства и кузнечного ремесла. Этот архетип существовал всегда и будет существовать всегда, ибо он коренится в самой структуре человеческой психики. Бригита – это одно из культурных имен, которое этот архетип принял в кельтском мире. И, обращаясь к ней по этому имени, используя связанные с ней образы и мифы, человек настраивает себя на определенную частоту, открывает канал к определенной энергии.

Юнг различал архетип как таковой (недоступную непосредственному восприятию структуру) и архетипический образ (конкретное культурное воплощение). Боги – это архетипические образы, через которые мы можем соприкоснуться с архетипическими энергиями. Они – окна в бессознательное, мосты между личным и коллективным, между человеческим и божественным.

Алексей Недозрелов, исследователь кельтских архетипов (Эволюция архетипов в ирландской традиции, 2018), пишет: «Боги не являются абсолютными и вездесущими, их смысл не в этом. Главный их смысл в том, что они указывают путь, задают ориентир, к которому нужно стремиться. Что нужно человеку после того, как ему дали путь? Конечный результат, точку назначения, в которую он должен прибыть, и мотивацию движения вперед. И помощь на пути, поддержку в преодолении препятствий».

Здесь кроется важнейшее отличие языческого подхода к божественному от монотеистического. В христианстве или исламе человек просит Бога вмешаться в ситуацию, изменить ее, сделать что-то «за» него. В язычестве этот механизм не работает. Языческие боги не делают чужую работу. Они дают человеку то, что необходимо для действия – они дают ему необходимые «качества». Как поясняет Недозрелов, «возможно, дело в простом психологическом приеме, успешно используемом в психотерапии – в уподоблении. Испытывая недостаток в каком-то качестве, человек просит его у бога, и уподобляется ему, поступая так, как бы поступил бог. Естественно, это требует колоссального личного напряжения, но тот, кто не может его проявить, объявляется недостойным – зачем пытаться дать помощь тем, кто даже не может ее принять?».

Таким образом, почитание богов в неоязычестве – это не пассивное ожидание чуда, а активная работа над собой. Призывая Морриган, воин призывает в себя ее ярость, ее бесстрашие, ее неистовство в бою. Призывая Бригиту, поэт открывается ее вдохновению, ее способности видеть суть вещей и выражать ее в слове. Призывая Дагду, лидер общины учится у него мудрости, щедрости, умению сочетать силу с добротой. Боги – это не внешние силы, которые можно нанять для решения своих проблем. Это внутренние силы, которые можно пробудить в себе, уподобившись им.

С этой точки зрения, ритуал – это не магия в смысле манипуляции внешними силами, а психотехника, способ настройки психики на определенный архетипический лад. Когда мы надеваем маску бога, когда мы произносим его имя, когда мы разыгрываем его миф, мы временно становимся этим богом, мы впускаем его энергию в свою жизнь. И это преображение – не иллюзия, а реальный психологический процесс, ведущий к росту и интеграции.

3.4. Великие богини: Мать, Дева, Старуха – триединство женского

Кельтский пантеон, в отличие от многих других индоевропейских традиций, отличается исключительной значимостью женских божеств. Богини в кельтском мире – не только супруги и спутницы богов, но самостоятельные, могущественные фигуры, часто стоящие в центре религиозной жизни. Некоторые исследователи даже говорят о матриархальных чертах кельтского язычества, что, возможно, отражает реальное высокое положение женщин в кельтском обществе, удивлявшее античных авторов.

Центральное место среди богинь занимает фигура Великой Матери, которая выступает под разными именами. В Ирландии это «Дану» («Danu») или «Ану» («Anu»), «Мать ирландских богов». Средневековый глоссарий, приписываемый королю Кормаку, говорит о ней: «Она хорошо кормит богов». Дану – это сама земля Ирландии, ее плодородие, ее изобилие. От нее происходит имя великого племени богов – «Туата Де Данаан» (Племена богини Дану). Она – источник всего сущего, великое лоно, из которого вышла вселенная и в которое она вернется.

В Уэльсе ей соответствует «Дон» («Dôn»), прародительница валлийских божественных персонажей. А в Галлии почитались многочисленные «Матери» («Matres» или «Matronae») – триединые богини, покровительницы плодородия, деторождения, семьи и местности. Их изображения с рогами изобилия, корзинами фруктов и младенцами на коленях находят по всей территории бывшей Галлии. Эти Матери – не абстрактные богини плодородия, а конкретные, локальные божества, связанные с определенным местом, с определенной общиной, с определенным родом.

Надежда Широкова подчеркивает двойственность архетипа матери в кельтской традиции: «Мать – главенствующая фигура при превращении и воскрешении, а также в подземном мире с его обитателями. С другой стороны, архетип матери может означать нечто тайное, загадочное, темное: бездну, мир мертвых, все поглощающее, искушающее и отравляющее, то есть то, что вселяет ужас. Эту двойственность Юнг передавал формулой „любящая и страшная мать“».

Эта двойственность ярко проявляется в фигуре «Морриган» («Mórrígan»), великой богини войны и судьбы. Ее имя означает «Великая королева» или «Королева-призрак». Она – не только богиня войны в смысле покровительницы воинов. Она – сама война в ее мистическом, ужасающем аспекте. Она появляется перед битвой в образе вороны или ворона, кружащего над полем грядущей сечи. Она вселяет безумие и ярость в сражающихся. Она же присутствует и после битвы, пируя среди тел павших.

Но Морриган – это не только смерть и разрушение. Она тесно связана с суверенитетом, с властью над землей. В древних ирландских текстах она неоднократно вступает в связь с героями и королями, и характер этой связи определяет их судьбу. Кухулин, величайший герой ирландского эпоса, отверг любовь Морриган, и это отвержение стало одной из причин его трагической гибели. Морриган не прощает пренебрежения. Она – та сила, которую нельзя игнорировать. Ее можно только принять – и тогда она станет союзницей, или отвергнуть – и тогда она станет губительницей.

Современные неоязычники, особенно те, кто работает в традициях, ориентированных на воинскую или магическую практику, часто обращаются к Морриган. Она – покровительница тех, кто готов сражаться за свою землю, за свой народ, за свою правду. Она дает силу в конфликтах, способность выдерживать напряжение битвы, мужество смотреть в лицо смерти. Но она требует и платы – абсолютной честности перед собой, готовности принять последствия своих решений, понимания, что война – это всегда жертва.

Между великой Матерью Дану и ужасной Морриган находится множество других богинь, каждая со своим характером и функциями. «Бригита» («Brigid» или «Brigit») – одна из самых любимых и почитаемых. Ее имя означает «Возвышенная» или «Сильная». Она – богиня трех стихий: поэзии (вдохновения, «awen»), кузнечного ремесла (преображения материи) и врачевания (целительства). Она – тройная богиня, что отражает ее многогранность. В Ирландии она почиталась столь широко, что христианизация не смогла ее вытеснить – Бригита стала святой Бригитой Кильдарской, одной из трех покровителей Ирландии, и многие ее языческие черты перешли в христианский культ.

Бригита – это вдохновение, нисходящее на поэта, это жар кузнечного горна, превращающий руду в металл, это тепло рук целителя, возвращающее больному здоровье. Она – та сила, которая соединяет небо и землю, дух и материю, идею и воплощение. У нее просят помощи в творчестве, в исцелении, в любой работе, требующей мастерства и вдохновения. Ее праздник – Имболк (1 февраля), время, когда земля начинает пробуждаться от зимнего сна, когда первое молоко ягнят и первые цветы знаменуют возвращение жизни.

Широкова упоминает и других значимых богинь: «Тальтиу» («Tailtiu»), которая своим топором выкорчевала леса Ирландии, подготовив землю для земледелия, и в честь которой бог Луг учредил праздник Лугнасад; «Айне» («Áine»), связанную с солнцем, плодородием и магией, о которой сохранились записи ритуалов ткачества, связывающих ее с нитями судьбы; «Боанн» («Boann»), богиню реки Бойн, чьи воды несут плодородие и мудрость; «Маху» («Macha»), одну из трех ипостасей Морриган, связанную с лошадьми и суверенитетом; и многих других, чьи имена хранят холмы и реки Ирландии.

3.5. Великие боги: Отцы, воины, мастера – триединство мужского

Мужские божества кельтского пантеона не менее значимы, хотя часто уступают богиням в яркости и популярности в современном неоязычестве. Но в древности они играли центральную роль в поддержании космического и социального порядка.

Во главе племени Туата Де Данаан стоит «Нуада Серебряная Рука» («Nuada Airgetlám»). Его имя, возможно, связано с индоевропейским корнем, означающим «ловить рыбу» или «охотиться», что указывает на его древнее происхождение как бога водной стихии. Но в ирландской традиции он – прежде всего король богов, аналог Зевса или Юпитера, а также бог войны.

Символ Нуады – его серебряная рука, искусно сделанный магический протез, заменивший настоящую руку, которую он потерял в битве. По иронии судьбы, именно потеря руки лишила его права быть королем (ибо король должен быть физически совершенен), и серебряная рука вернула ему это право. Это глубокий символ: истинная власть требует не только природной силы, но и мастерства, умения компенсировать недостатки, способности превращать раны в источники силы. Нуада – покровитель тех, кто потерял, но нашел; тех, кто был сломлен, но восстановил себя; тех, кто правит не только силой, но и мудростью.

«Дагда» («An Dagda») – фигура одновременно величественная и комическая. Его имя означает «Добрый бог», но «добрый» не в моральном смысле, а в смысле «способный ко многому», «универсальный». Дагда – это архетип отца в его самом полном, самом земном, самом человеческом проявлении. Он огромен, прожорлив, похотлив, но при этом мудр, могуществен и благ. У него есть волшебная дубина, которая одним концом убивает, а другим воскрешает. У него есть котел («coire ansic»), который никогда не пустует – символ изобилия и гостеприимства. У него есть арфа, чья музыка управляет временами года и человеческими эмоциями.

Дагда – это сама земля, щедрая и неистощимая. Это отец, который и накажет, и простит, и накормит, и защитит. Это мудрость, которая неотделима от жизненной силы, от смеха, от плотской радости бытия. В нем нет аскетизма, нет отрешенности от мира. Он – в самой гуще жизни, в ее грязи и величии, в ее боли и наслаждении. Современные неоязычники, идущие путем Дагды, учатся принимать жизнь во всей ее полноте, не разделяя на высокое и низкое, на духовное и материальное. Они учатся быть щедрыми, как его котел, сильными, как его дубина, и мудрыми, как его древнее сердце.