Тепло последнего света

– Алексей, – без предисловий начал Ковалёв. – Я получил вашу статью. Ту, с аномалией.

– И?

– И я думаю, вы сошли с ума.

Майя замерла у своего терминала, делая вид, что занята, но вся превратившись в слух.

– Конкретнее, Павел Григорьевич, – спокойно сказал Алексей. – Что именно в моих расчётах вам кажется неверным?

– Расчёты верны, – отрезал Ковалёв. – На то они и расчёты. Верна статистика. Верна обработка. Я сам проверил. Аномалия есть. Но ваши выводы… – он поморщился, будто проглотил что-то кислое. – «Возможность переноса информационной структуры через космологический переход». Это не наука, Алексей. Это философия. Это метафизика. Вы предлагаете объяснение, которое нельзя проверить принципиально. Которое лежит за пределами наблюдаемой Вселенной.

– Все научные теории работают за пределами наблюдаемого, – возразил Алексей. – Мы не наблюдаем кварки непосредственно. Мы не наблюдаем чёрные дыры изнутри. Мы не наблюдаем раннюю Вселенную. Но мы строим теории, которые это объясняют.

– Которые можно проверить! – рявкнул Ковалёв. – Которые дают предсказания! А что предсказывает ваша гипотеза? Что в следующем цикле появится структура, похожая на ту, что была в предыдущем? Мы не можем это проверить, потому что следующего цикла не будет ещё триллионы лет, да и нас там не будет!

– Предсказание есть, – спокойно сказал Алексей. – Если информация переходит из цикла в цикл, то в реликтовом излучении должны быть корреляции, превышающие масштаб горизонта. Мы их видим. Это и есть предсказание.

– Или это просто случайность! – Ковалёв почти кричал. – Или дефект обработки! Или новая физика в рамках инфляционной модели, которая не требует никаких циклов! Вы слишком быстро перепрыгнули к самому экзотическому объяснению, Алексей. Это не метод.

– Я перепрыгнул к объяснению, которое лучше всего соответствует данным, – упрямо сказал Алексей. – Включая данные из других областей.

– Из каких других областей? – насторожился Ковалёв.

Алексей поколебался секунду. Потом решился.

– Я наложил на спектр аномалии модель когнитивной устойчивости. Нейробиологическую модель. Совпадение практически полное.

Ковалёв замер. Даже через голограмму было видно, как меняется выражение его лица – от гнева к недоумению, от недоумения к чему-то похожему на тревогу.

– Вы шутите, – сказал он наконец.

– Нисколько.

– Чья модель?

– Ирины.

Наступила тишина. Ковалёв знал Ирину. Они встречались несколько раз на факультетских вечеринках, и Ковалёв, при всей своей жёсткости, относился к ней с уважением – может быть, потому, что она единственная могла поспорить с ним на равных, не боясь его авторитета.

– Алексей, – сказал Ковалёв уже совсем другим тоном – усталым, почти сочувствующим. – Я понимаю. Правда понимаю. Пять лет – это мало. Это очень мало. Но нельзя строить космологию на личной боли. Это ненаучно.

– Это не боль, – сказал Алексей. – Это данные.

– Данные, которые совпали с данными покойного нейробиолога. Вы не видите здесь конфликта интересов? Вы не видите, как ваше подсознание могло… подкорректировать анализ?

Алексей почувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Эту ярость он научился контролировать за годы полемик, но сейчас она была особенно острой.

– Вы предлагаете мне поверить, что я сфабриковал результаты? – спросил он ледяным тоном. – Или что я бессознательно подогнал модель под данные? Вы знаете меня тридцать лет, Павел Григорьевич. Вы когда-нибудь замечали за мной склонность к самообману?

Ковалёв тяжело вздохнул.

– Я замечаю за вами склонность к одиночеству. Это хуже. Одиночество искажает восприятие. Вы ищете её след везде. Я понимаю. Но Вселенная – это не место для призраков.

– А для чего? – спросил Алексей. – Для пустоты? Для равнодушной материи, которая тупо расширяется, пока не остынет до абсолютного нуля? Вы действительно в это верите? Что мы – просто случайная флуктуация в море энтропии?

– Я верю в то, что можно доказать, – отрезал Ковалёв. – А доказать можно только то, что мы – случайная флуктуация. Всё остальное – утешение.

– Наука не обязана утешать, – сказал Алексей. – Но она обязана объяснять. А моя гипотеза объясняет аномалию. Ваша – нет. Ваша говорит «статистическая флуктуация», хотя вероятность этого – одна десятитысячная.

– Значит, нужно искать другое физическое объяснение. В рамках известных законов.

– А если известных законов недостаточно? Если нужно расширить рамки?

Ковалёв посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

– Вы хотите прославиться, Алексей? Это понятно. Возраст, нереализованные амбиции. Но не таким способом. Не с помощью мистики под видом физики.

– Это не мистика, – упрямо сказал Алексей. – Это конформная циклическая космология. Пенроуз её разработал ещё в двадцать первом веке. Я просто применяю его идеи к новым данным.

– Пенроуз – математик, а не физик-экспериментатор, – отрезал Ковалёв. – Его идеи красивы, но они не подтверждены. И до сих пор считаются маргинальными. Если вы пойдёте с этим в печать, вас высмеют. Растерзают. Ваша карьера закончится.

– Карьера уже почти закончилась, – усмехнулся Алексей. – Мне шестьдесят семь. Что я теряю?

– Достоинство, – жёстко сказал Ковалёв. – Научное достоинство. Репутацию, которую вы строили сорок лет. Вас запомнят не как автора работ по крупномасштабной структуре, а как чудака, который искал душу в реликтовом излучении.

Алексей молчал. В словах Ковалёва была правда. Горькая, циничная, но правда. Научное сообщество не прощает отклонений от мейнстрима. Особенно когда отклонения касаются таких базовых вещей, как уникальность Вселенной и случайность квантовых флуктуаций.

– Я подумаю, – сказал он наконец. – Спасибо за звонок, Павел Григорьевич.

– Алексей… – Ковалёв помялся. – Берегите себя. Правда. Не надо героизма. Наука переживёт эту аномалию. И вы переживёте.

Изображение погасло.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только тихим гулом вентиляции. Майя сидела неподвижно, уставившись в свой экран, но Алексей знал, что она слышала каждое слово.

– Он не прав, – тихо сказала она, не оборачиваясь. – Насчёт достоинства. Настоящее достоинство – смотреть правде в глаза, даже если она неудобная.

– Вы молоды, – сказал Алексей. – Для вас правда проста.

– А для вас?

Он подошёл к иллюминатору. Земля висела всё там же – голубая, живая, равнодушная. Где-то там, в её атмосфере, в её городах, в её могилах, лежало тело Ирины. Превратилось в прах, в химические элементы, которые когда-нибудь станут частью других тел, других деревьев, других облаков.

Но если информация не уничтожается, если она может переходить из состояния в состояние, как вода переходит в пар, а пар – в лёд, то где-то во Вселенной, в её древнейшем излучении, ещё живёт ритм, который она открыла, изучая собственный мозг.

– Для меня, – сказал Алексей, не оборачиваясь, – правда – это то, что остаётся, когда отключаешь все фильтры. Все желания. Все страхи. Просто смотришь на данные и позволяешь им говорить.

– И что они говорят?

Он долго молчал, глядя на Землю.

– Они говорят, что фон слишком тих. Что в этом шуме есть порядок. Что Вселенная хранит память. И что моя жена, возможно, была права: сознание – это не функция материи. Это её свойство. Как масса или заряд.

Майя подошла и встала рядом, тоже глядя на голубой шар в черноте.

– Что будем делать дальше? – спросила она.

Алексей повернулся к ней. Впервые за много дней в его глазах появилось что-то похожее на решимость.

– Будем искать подтверждения. Если это след предыдущего цикла, он должен проявляться не только в спектре мощности. Должны быть другие маркеры. Негауссовость. Поляризационные паттерны. Корреляции с крупномасштабной структурой. Мы проверим всё. И когда у нас будет достаточно данных…

– Что?

– Тогда мы опубликуем статью, которая перевернёт космологию. Или докажет, что я действительно сошёл с ума.

Он усмехнулся – впервые за долгое время.

– В любом случае, это будет интересно.

Майя улыбнулась в ответ – той самой своей быстрой, дерзкой улыбкой.

– Заметано, – сказала она. – Я начинаю завтра с утра.

– Начинайте сегодня, – поправил Алексей. – Времени у нас меньше, чем кажется.

– Почему?

Он кивнул на экран, где всё ещё висела карта реликтового излучения.

– Потому что Вселенная расширяется. Каждый день фотоны становятся чуть холоднее, чуть разреженнее. Информация в них не теряется, но читать её становится всё труднее. Если мы хотим успеть, пока ещё есть что читать…

Он не закончил фразу. Но Майя поняла.

– Работаем, – сказала она и решительно направилась к своему терминалу.

Алексей ещё раз посмотрел на Землю. На то место, где под облаками, за горизонтом, лежал город, где они с Ириной когда-то были счастливы.

– Я найду тебя, – прошептал он одними губами. – Если ты там. Если ты вообще где-то есть. Я найду.

Фотоны несли свой древний свет сквозь пустоту. Красное смещение растягивало их волны, делало их длиннее, холоднее, тише. Но информация – если она действительно была там – оставалась. Ждала.

И Алексей был готов ждать столько, сколько потребуется. Даже если ждать придётся вечность.

Глава 3. Энтропия и память

Он не открывал этот архив три года.

Пароль был простым – дата их первой встречи. Алексей ввёл его механически, пальцы помнили клавиши лучше, чем сознание. Система моргнула, и перед ним раскрылось виртуальное пространство, которое Ирина называла «своей комнатой» – цифровой слепок её рабочего стола, каким он был в последние месяцы.

Запах. Странно, но первое, что он ощутил, был запах. Конечно, никакого запаха у цифровых данных быть не могло, но мозг, обманутый знакомой иконографией файлов, расположением окон, цветовой гаммой, которую она любила, дорисовал недостающее. Запах её духов, смешанный с запахом бумаги и кофе. Тот самый, которым был пропитан их дом.

Алексей замер, боясь дышать. Перед ним была она. Не лицо, не голос, а след её интеллекта – тысячи файлов, папок, заметок, неоконченных писем, черновиков статей. Каждый из них был частью её, кусочком мозаики, которую он пять лет пытался забыть и не мог.

– Ты здесь, – прошептал он. – Ты вся здесь.

Он провёл пальцем по виртуальному экрану, листая файлы. «Проект_Когнитивная_устойчивость_версия_23», «Корреляции_дальнего_действия_нейросети», «Сознание_как_аттрактор_черновик», «Письмо_в_Nature_отказ». Она много писала, но публиковалась редко. Слишком перфекционистка, слишком боялась ошибок. И слишком опережала своё время.

Алексей открыл папку с рабочими материалами. Там были не только тексты, но и сырые данные – записи МРТ, энцефалограммы, результаты экспериментов с добровольцами. Тысячи часов наблюдений, сотни гигабайт цифровых следов чужого сознания. Ирина пыталась найти в этом океане данных то, что называла «инвариантом» – структуру, которая остаётся неизменной, когда меняется всё остальное.

– Смотри, – говорила она ему однажды вечером, за ужином, когда они ещё могли позволить себе роскошь обычных разговоров. – Каждую секунду в твоём мозгу умирают тысячи нейронов. Рвутся синапсы. Меняются связи. А ты остаёшься собой. Твоё «я» не зависит от конкретных клеток. Оно где-то ещё.

– Где? – спросил он тогда, скорее из вежливости, чем из интереса. Космология казалась ему куда более реальной, чем эти игры с сознанием.

– В паттерне, – ответила она. – В том, как организованы связи. Представь оркестр. Музыканты могут уставать, их могут заменять, но симфония остаётся той же, потому что важно не кто играет, а как они играют вместе.

– А если все музыканты умрут?

– Тогда симфония закончится, – грустно улыбнулась она. – Если нет носителя, нет и музыки. Но вопрос в том, можно ли записать симфонию так, чтобы потом, через миллион лет, новые музыканты могли её сыграть?

– Ноты, – сказал он. – Ты говоришь о нотах.

– Ноты, – кивнула она. – Только ноты сознания – это не буквы на бумаге. Это математическая структура. Корреляционная матрица. Способ, которым связаны события.

Тогда этот разговор показался ему абстрактным, почти поэтическим. Теперь, глядя на её файлы, он понимал: она пыталась найти эти «ноты». Вычленить из хаоса нейронной активности устойчивый паттерн, который определяет личность.

И, кажется, она их нашла.

Алексей открыл главный файл – «Модель_когнитивной_устойчивости_финальная». Программа загружалась долго, визуализируя сложные математические конструкции. Когда экран прояснился, он увидел то, что уже видел раньше, но тогда не придал значения: трёхмерную решётку корреляций, раскрашенную в зависимости от силы связи. Она напоминала нейронную сеть, но какую-то странную – без явных центров, без иерархии, вся пронизанная длинными петлями обратной связи.

Ирина называла это «голографической архитектурой». Идея была в том, что информация в такой сети распределена нелокально – каждый кусочек содержит информацию о целом. Как в голограмме, где даже малый фрагмент позволяет восстановить всё изображение.

– Это защита от смерти, – объясняла она. – Если сознание локализовано, его можно убить, уничтожив один участок. А если оно распределено, то даже при массовой гибели нейронов остаётся достаточно, чтобы восстановить целое. Мозг так устроен – поэтому люди выживают после инсультов, поэтому память не исчезает при локальных повреждениях.

– Природа защищает информацию, – сказал он тогда.

– Природа защищает то, что работает, – поправила она. – Сознание работает только тогда, когда оно устойчиво. Эволюция отбирала не умных, а живучих.

Алексей смотрел на голографическую сеть и вспоминал карту реликтового излучения. Ту самую аномалию, которую они с Майей изучали три недели. Те же петли обратной связи. Та же нелокальность. Та же фрактальная размерность.

Он открыл второй экран и вывел на него спектр реликтовой аномалии. Потом наложил на него спектр модели Ирины.

Совпадение было не просто точным. Оно было идеальным.

Но теперь, глядя на исходные файлы, на сырые данные её экспериментов, он понял кое-что ещё. Совпадение было не только в спектре. Совпадение было в архитектуре.

Алексей вызвал трёхмерную визуализацию реликтовой аномалии – ту, которую построил месяц назад, пытаясь понять её природу. Обычно карты реликтового излучения представляют как плоские, но на самом деле это сфера – небесная сфера, на которую проецируется вся информация о ранней Вселенной. Он развернул эту сферу, наложил на неё координатную сетку и начал вращать.

Потом он сделал то же самое с моделью Ирины. Она тоже была сферической. Тоже имела ту же симметрию.

И когда он совместил их, поворачивая одну относительно другой, подбирая угол…

Они совпали.

Не только математически, но и геометрически. Тёплые пятна на карте Вселенной легли точно туда, где в модели Ирины находились узлы максимальной корреляции. Холодные пятна – туда, где сеть была разрежена.

Это было уже не просто совпадение спектров. Это было структурное тождество.

Алексей откинулся в кресле и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле, хотя он сидел неподвижно. Перед внутренним взором проносились картины – их первая встреча, её смех, её руки, её голос, читающий ему вслух стихи по утрам. И рядом с этими тёплыми, живыми образами – холодная карта Вселенной, какой она была через 380 тысяч лет после рождения.

– Этого не может быть, – сказал он вслух. – Это бред.

Но данные не врали. Данные были безжалостны.

Он открыл глаза и снова посмотрел на совмещённые модели. Тысячи точек, миллионы связей, сложнейшая архитектура, которую Ирина вычислила, наблюдая за живыми людьми, за их реакциями, за их мыслями, за их снами. И та же архитектура проступала в спектре излучения, пришедшего из эпохи, когда не было не только людей, но и звёзд, и галактик, и атомов.

Что-то щёлкнуло в глубине сознания. Какая-то дверь приоткрылась.

– Если это не случайность… – начал он и остановился.

Если это не случайность, значит, существует связь. Между микромиром человеческого мозга и макромиром космоса. Между настоящим и прошлым, которому миллиарды лет. Между живым и мёртвым.

Между ним и Ириной.

Алексей резко встал и подошёл к иллюминатору. Холодное стекло обожгло лоб. Он упёрся руками в подоконник и заставил себя дышать ровно.

– Ты ищешь её след везде, – сказал он голосом Ковалёва. – Одиночество искажает восприятие.

Но это был не поиск. Это были данные. Чистые, проверенные, перепроверенные данные, которые не зависели от его желаний. Желаний у него вообще не осталось – только тупая, методичная одержимость.

– Что ты такое? – спросил он у пустоты. – Что вы такое, чёрт возьми?

Ответа не было. Только тихий гул вентиляции и далёкая, равнодушная Земля за стеклом.

Вернувшись к терминалу, он открыл новый файл и начал писать. Не статью, не отчёт, а просто заметки для себя – попытку систематизировать то, что не поддавалось систематизации.

Гипотеза 1: Случайное совпадение. Два независимых процесса (нейродинамика и космологические флуктуации) порождают сходные математические структуры в силу общих законов самоорганизации. Вероятность крайне мала, но не равна нулю.

Гипотеза 2: Фундаментальное единство. Сознание и космос подчиняются одним и тем же законам формирования сложных систем. Структура, открытая Ириной, универсальна для любых достаточно сложных корреляционных сетей – от мозга до Вселенной.

Гипотеза 3: Информационная связь. Аномалия в реликтовом излучении действительно содержит информацию о предыдущем цикле. И эта информация по какой-то причине структурно совпадает с моделью, которую разработала Ирина. Возможно, потому что…

Он остановился. Потому что что?

Потому что Ирина каким-то образом «увидела» эту информацию? Потому что её гениальность позволила ей интуитивно проникнуть в структуру, зашитую в самом фундаменте реальности? Или потому что…

Он не мог дописать эту фразу. Слишком страшно было даже формулировать.

Потому что Ирина сама была частью этой структуры. Потому что её сознание – та самая устойчивая информационная конфигурация, которую она изучала – существовало не только в её мозгу, но и где-то ещё. И когда она умерла, информация не исчезла, а вернулась туда, откуда пришла.

В космос. В реликтовое излучение. В аномалию, которую он теперь изучал.

– Это метафизика, – сказал он вслух, передразнивая Ковалёва. – Это философия.

Но даже метафизика должна как-то соотноситься с реальностью. А реальность была такова: два независимых набора данных демонстрировали структурное тождество. И один из этих наборов был создан женщиной, которую он любил, которая умерла у него на руках, которая перед смертью бормотала что-то о сохранении информации.

Он вспомнил её последние дни.

Она лежала на кушетке у окна, через которое лился бледный осенний свет. Морфий делал своё дело – боли почти не было, только слабость и странная отрешённость. Ирина смотрела в потолок и говорила. Не с ним – с кем-то невидимым. Или просто вслух, потому что молчать было страшнее.

– Энтропия, – сказала она однажды, когда он сидел рядом, держа её за руку. – Все думают, что энтропия – это беспорядок. А это память. Прошлое оставляет следы, и эти следы увеличивают энтропию. Чем больше памяти, тем больше энтропии.

– Ты бредишь, – мягко сказал он.

– Нет, – она повернула к нему голову, и в её глазах на миг вспыхнул прежний, острый, насмешливый огонь. – Я думаю. Если информация не исчезает, если она только меняет форму, то смерть – это не конец. Это переход. Как вода в пар.

– Душа? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Ты говоришь о душе?

– Я говорю о структуре, – ответила она. – Душа – это слово для тех, кто не понимает математики. А структура – это корреляции. Способ, которым связаны события. Если корреляции достаточно сложны, они могут сохраняться при смене носителя. Как симфония при смене оркестра.

– Но оркестр должен быть, – возразил он. – Нужны музыканты, инструменты. Нужна материя.

– Нужен носитель, – согласилась она. – Но носителем может быть что угодно. Атомы. Фотоны. Поля. Главное, чтобы сохранялась архитектура связей.

Она замолчала, устав от долгого разговора. А он тогда не придал значения её словам – решил, что это морфий, усталость, приближающийся конец.

Теперь, глядя на совмещённые графики, он думал: а что, если это был не бред? Что, если она действительно видела дальше и глубже, чем все они, здоровые и занятые своими мелочными проблемами?

В дверь постучали. Вошла Майя с двумя чашками кофе – настоящего, сваренного в маленькой кофеварке, которую она привезла с Земли.

– Вы выглядите так, будто увидели привидение, – сказала она, ставя чашку перед ним.

– Почти, – ответил Алексей, принимая кофе. Руки слегка дрожали.

Майя села напротив и посмотрела на экраны. Сначала на один, потом на другой, потом на совмещённую карту. Она молчала долго, очень долго – дольше, чем позволяла её обычная стремительность.

– Это модель вашей жены? – спросила она наконец.

– Да.

– И вы наложили её на реликтовую аномалию.

– Да.

– И они совпали.

– Как видите.

Майя отпила кофе, обжигаясь, но не обращая внимания.

– Насколько совпали? – спросила она. – Визуально или статистически?

– Статистически. Я прогнал корреляцию. Коэффициент Пирсона 0.97 на масштабах от 1 до 100 мегапарсек.

Майя присвистнула сквозь зубы.

– Это невозможно, – сказала она. – Два совершенно разных процесса не могут дать такую корреляцию. Теоретически не могут. Максимум 0.5, и то при натяжке.

– Я знаю.

– Значит, либо ваша жена открыла фундаментальный закон природы, о котором никто не догадывался, либо…

– Либо?

Майя посмотрела на него в упор. В её взгляде не было страха, только напряжённая работа мысли.

– Либо эта аномалия действительно содержит информацию. И ваша жена каким-то образом эту информацию считала. Не знаю как. Интуитивно, что ли. Или…

– Или?

– Или её сознание было частью этой информации, – медленно сказала Майя. – Извините, я знаю, как это звучит. Но если допустить, что информация переходит из цикла в цикл, и что сознание – это устойчивая информационная структура, то структура, которую изучала ваша жена, могла быть… как бы это сказать… отражением её собственной структуры. Она изучала себя. И находила в мозге то, что было заложено в ней космосом.

Алексей молчал. Майя говорила почти то же, о чём он думал, но формулировала это жёстче, без сантиментов.

– Замкнутый круг, – сказал он наконец. – Она изучала мозг и находила в нём структуру, которая оказалась структурой Вселенной. А Вселенная, возможно, хранит структуру её мозга.

– Или не её лично, – уточнила Майя. – А структуру, типичную для сознания вообще. Может быть, любое сознание, достигшее определённой сложности, имеет такую архитектуру. И тогда Вселенная в предыдущем цикле была населена существами, чьё сознание было устроено так же, как наше.

– Панпсихизм, – усмехнулся Алексей. – Ещё одна метафизическая концепция.

– Почему сразу метафизическая? – возразила Майя. – Это гипотеза. Если сознание возникает из сложности, то любая достаточно сложная система может порождать сознание. Неважно, из чего она сделана – из нейронов, из транзисторов или из скоплений галактик. Главное – архитектура связей.

– Вы предлагаете считать Вселенную мыслящей?

– Я предлагаю не закрывать глаза на данные, – твёрдо сказала Майя. – Данные говорят: структура реликтовой аномалии изоморфна структуре человеческого сознания, насколько мы его понимаем. Это факт. Остальное – интерпретация.

Алексей допил кофе и поставил чашку. Горечь осталась на языке – и от кофе, и от разговора.

– Ковалёв прав в одном, – сказал он. – Если мы пойдём с этим в печать, нас уничтожат. Смешают с грязью. Объявят шарлатанами.

– Ковалёв – старый консерватор, – отрезала Майя. – Он боится всего нового. Особенно того, что ломает его картину мира.