Один. Бремя сиять в надвигающейся тьме

Таким образом, атрибуты Одина складываются в целостную иконографическую систему, проецирующую на фигуру бога фундаментальные категории германского мировосприятия: закон и судьбу (Гунгнир), причинность и долг (Драупнир), познание (Хугин и Мунин), жизненную силу (Гери и Фреки), трансценденцию (Слейпнир) и бремя верховной власти (Хлидскьяльв). Через эту систему Один становится живой картой духа своего народа. Его плащ отмечает границу между мирами; его копьё указывает на неумолимость рока; его кольцо плетёт сеть причин и следствий; его вороны и волки суть части его собственного сознания, вынесенные вовне; его конь – мечта о преодолении любых пределов; его трон – символ одиночества того, кто видит конец пути. Этот комплекс образует механизм, переводящий глубинные, жизненно важные для культуры концепции в эпический, запоминающийся образ – образ, который можно воспевать, которому можно поклоняться и в лике которого можно разглядеть леденящее откровение о цене знания, власти и самой судьбы, неумолимо влекущей всё сущее к последнему, огненному рубежу.

Однако эта система атрибутов – не статичный набор, но динамическая экология сил. Плащ странника взаимодействует с троном всевидения: сокрытие позволяет видеть, не будучи увиденным, сохраняя чистоту наблюдения. Копьё Гунгнир, будучи инструментом решений и клятв, направляется мыслью Хугина и памятью Мунина, которые оценивают последствия каждого удара. Кольцо Драупнир, множась, питает своим золотом волков Гери и Фреки, символизируя превращение избытка, порождённого судьбой, в энергию жизненной силы. Слейпнир, способный мчаться по всем мирам, является тем средством, с помощью которого вороны доставляют свои вести, а сам Один может в миг перенестись от созерцания на Хлидскьяльфе к непосредственному вмешательству в дела любого из миров. Всё связано со всем; каждый атрибут функционирует не сам по себе, но как орган единого божественного организма. Убрать один элемент – и весь организм заболевает, ибо нарушается баланс между знанием и действием, между силой и мудростью, между принятием судьбы и борьбой с ней.

Эта экология отражает и социальные идеалы: идеал вождя, который должен быть одновременно скрытным и всевидящим (плащ и трон), решителен и верен клятвам (копьё), щедр и понимающий причинность своих даров (кольцо), проницателен и помнящий традиции (вороны), силён духом и телом (волки), мобилен и способен к путешествиям (конь). Один, таким образом, является не просто богом, но и идеализированной проекцией верховного правителя, каким его видело германское воинское общество – фигуры трагической, обречённой, но несущей свою судьбу с неизменным достоинством и неукротимой волей.

Его атрибуты также представляют собой карту пути инициации. Неофит, стремящийся к мудрости, должен научиться скрывать своё растущее знание (плащ), обрести непоколебимую решимость (копьё), понять цикличность и взаимосвязь всех вещей (кольцо), развить в себе мыслительные способности и память (вороны), приручить свои низменные инстинкты, направив их в продуктивное русло (волки), научиться перемещаться между состояниями сознания (конь) и, наконец, подняться на вершину понимания, с которой открывается вид на всю сложность и боль мира (трон), приняв на себя ответственность за это знание. В этом смысле Один – не только бог, но и архетип самого искателя, великий неофит, прошедший весь путь до конца и заплативший за это высшую цену.

Таким образом, рассматривая атрибуты Одина, мы видим за простым перечнем волшебных предметов – многослойную символическую систему. Это система, которая кодирует правовые и социальные нормы, отражает космологические представления, задаёт идеал правителя, намечает путь духовного развития и воплощает экзистенциальные тревоги целой культуры. Каждый элемент этой системы, от ткани плаща до высоты трона, заряжен смыслом, и вместе они создают портрет божества, которое остаётся одним из самых сложных, многогранных и психологически достоверных во всей мировой мифологии – божества, в котором сила неотделима от мудрости, знание – от страдания, а власть – от величайшего одиночества. И именно эта целостность, эта взаимосвязь всех частей, делает образ Одина-Вотана таким прочным, способным резонировать с человеческой душой даже через толщу столетий, напоминая о вечных вопросах цены познания, бремени выбора и достоинстве перед лицом неумолимого рока.

3. Мифологемы Одина

Жертва, знание и предопределение

Великие мифы об Одине, подобно древним рунам, высеченным на камнях, которые ветер и дождь отполировали до сокровенного блеска, сплетаются в грандиозный гобелен. Каждая нить, темная или кроваво-алая, становится проявлением закона, управляющего богами и самой тканью бытия. Эти повествования превосходят простые сказания; они суть священные хроники, выжженные огнем памяти на пергаменте вечности, где каждая буква дышит парадоксом его сущности. Они – скрижали, на которых запечатлена ненасытная жажда познания, венчающая себя добровольным увечьем, и бремя верховной власти, чья кульминация есть леденящее, абсолютное одиночество всеведения. Они следуют нисходящей спирали в бездонный колодец смысла, по пути, что начинается в первородном акте творения-уничтожения, ведет через ледяные воды прозрения к ясному и безжалостному видению грядущего распада всех девяти миров, и завершается титаническим усилием выковать волю к существованию внутри самого сердца этого неминуемого распада.

Миф о жертве глаза у источника Мимира лежит в самой основе, подобно фундаменту, сложенному из тёмного базальта. Он являет собой изначальный, неумолимый закон вселенной: за всё сущее требуется плата, и чем глубже, чем величественнее обретаемое знание, тем чудовищнее, тем несоизмеримее эта плата. Один приходит к тому месту, где корни Иггдрасиля, белые и переплетенные, как жилы великана, уходят в черную влажную почву небытия. Там, в вечном сумраке, бьет источник Мимира, воды которого – это сгущенная память мира, жидкое время, в котором отражаются все прошедшие и все возможные рассветы. Страж этих вод, сам Мимир, существо, чья борода сплетена из корней, а глаза видят вспять, выдвигает условие, тихое, как шелест падающего листа. Он требует плату иного порядка – часть самого просителя, фрагмент его божественной целостности, без которого целое навеки останется ущербным.

И Один, не проронив ни звука, вонзает пальцы в собственную плоть. Миг тишины, разрываемый лишь звуком, похожим на хруст влажной глины, – и его правый глаз, шар, полный отражений неба и битв, вырван из орбиты. Он сжимает его в ладони, чувствуя последние пульсации, и швыряет в темное зеркало источника. Глаз, врата внешнего мира, инструмент, ловящий свет и форму, исчезает в глубине, становясь вечным залогом иного зрения. Этот акт – холодное, осознанное жертвоприношение на алтарь познания. Это обмен ограниченного, физического восприятия на прозрение метафизическое, на способность видеть не предметы, а связи меж ними; не события, а причины, их породившие; не лица, а узоры судеб, что ткут норны в своих подземных чертогах из белых и черных нитей.

Пустая глазница на лике Всеотца становится вечным знаком этого выбора. Она – печать, засвидетельствовавшая страшный предпочтительный баланс: частичная, но пронзающая до самых основ истина была избрана вместо целостного, но слепого существования. Этот впалый шрам, эта темная воронка – знак высшего посвящения, отметина, подтверждающая право на зрение, видящее сокрытое. Он видит теперь боль мира, страх в сердцах воинов перед битвой, ложь на устах конунгов, игру теней в будущем. Миф этот освящает самую суть интеллектуальной жертвы. Он провозглашает: чтобы созерцать сокрытые пружины мироздания, надо добровольно отказаться от удобной иллюзии полноты, надо сузить поле зрения до одной точки, сфокусировав всё свое божественное существо в одном, неумолимом, подобном лезвию луче внимания. Зрение, купленное ценой глаза, обретает могущество, недоступное простому взгляду. Оно становится силой, существующей как воплощенная, чистая способность видеть саму ткань реальности, ее изнанку, ее боль, ее неумолимую логику. Это знание-боль, знание-рана, и его смысл в нем самом, в этом горьком, одиноком даре видеть то, что сокрыто от всех иных очей.

Миф о самоповешении на Мировом Ясене Иггдрасиле – это погружение в самую сердцевину того же огня, его доведение до абсолютного, экзистенциального предела, где страдание становится инструментом, а смерть – вратами. Если жертва глаза была платой за доступ к уже существующему, накопленному знанию, к тихим водам памяти, то акт на древе есть дерзновенная, почти безумная попытка добыть знание изначальное, созидающее, ту первоматерию, из которой сплетена сама ткань бытия, те рунические силы, что предшествуют даже богам. Один берет свое копье Гунгнир, орудие нерушимых клятв и неотвратимой воли, чье древесино помнит холод космоса, а железо жаждет крови. И он обращает его острие против себя.

Нет врага достойнее, нет препятствия большего, чем собственная плоть, хранящая тайну жизни. Он пронзает себя, и копье, пройдя насквозь, впивается в священную кору Ясеня. Девять долгих дней и девять беззвездных, черных как смоль ночей он висит, пригвожденный, на грани между жизнью и небытием, между светом Асгарда и немым холодом Хель. Ветер раскачивает его тело, вороны кружат в недоумении, волки воют у подножия, не понимая. Это – добровольный ритуал инициатического умирания, архетипическое странствие за последний порог, за грань, откуда нет возврата для смертных и куда не дерзают ступить боги.

Девять – число полноты и завершенности, число миров, сокрытых в ветвях древа. Его мука – изощренный, ужасающий метод, страшный инструмент алхимии духа. Цель – достичь состояния, в котором стираются все привычные границы восприятия, в котором боль становится проводником, а голод – очищением. В котором дух, отрешенный от плоти, получает возможность прикоснуться к изначальным, руническим силам, к азбуке самой реальности, к тем первозвукам, что вызвали к жизни миры. На девятый день, когда сознание его висит на волоске, тонком, как паутина, он видит их: руны. Они существуют, тяжелые и незыблемые, как законы тяготения. Они плывут в темноте перед его внутренним взором. И тогда, с последним усилием, с хрипом, вырывающимся из иссохшего горла, он протягивает дух и хватает их, впитывает, вбирает в себя. Крик, рвущий тишину миров, – и он падает, освобожденный, на землю у корней, обретший и искалеченный навеки.

Миф этот провозглашает: высшие законы вселенной, ее магико-прагматические основы, могут быть усвоены только через переживание, встроены в самую плоть и в глубины психики через акт символической смерти и последующего возрождения, несущего в себе семя добытого знания. Это апофеоз самой сути «óðr» – священного неистовства, направленного теперь внутрь, на преодоление и трансформацию собственного божественного «я». Знание, добытое такой ценой – ценою девятидневного умирания у всех на виду, – обладает абсолютной, самоочевидной ценностью. Оно есть подвиг духа, совершенный ради самого познания, ради прикосновения к истине, какой бы страшной она ни была. Сила, обретаемая в этом акте, открывается как неопровержимое доказательство возможности превозмочь саму природу страдания, выйти за пределы боли и страха, чтобы ухватить суть бытия. Это знание-подвиг, и его ценность – в свершенном деянии.

Миф о добыче мёда поэзии обнажает иную, но столь же сущностную ипостась его характера – стратегическую, многослойную изощренность, готовность к любым метаморфозам, к ведению долгой, многоходовой игры, где каждая фигура на доске – лишь средство. Поэзия (skáldskapr) предстает здесь могущественной, формирующей силой, способной словом высекать судьбы в камне вечности, даровать бессмертную славу, что переживет поколения, или низвергать в небытие, стирая память о целых родах.

Мед поэзии, дистиллированный из крови мудрейшего из существ, карлика Квасира, существа, в чьем сердце билась вся истина мира, был похищен, укрыт в сердце неприступной скалы и охраняемый великанами, хранителями древних, хаотических сил. Один, движимый жаждой овладеть этим сокровищем, прибегает к преображению. Он обращается в низкого, ползучего змея, существо хтоническое, способное проникнуть в любую щель, точить камень терпением и ядом. В этом облике он долго и неустанно точит скалу, пока не прокладывает путь к сокровищу. Затем, вкусив мед, он принимает облик орла, владыки небес, царя воздушных пространств, и в этом величественном виде уносит драгоценную суть в чертоги Асгарда, спасаясь от ярости преследующих великанов.

Этот миф есть развернутая, глубокая метафора присвоения культурного кода, сакрального инструментария самой цивилизации. Его сердцевина утверждает: высшие блага духа – вдохновение, красноречие, магическая сила созидающего слова – охраняются древними, дикими, хаотическими силами (великанами, олицетворяющими первозданный, неукрощенный мир) и требуют для своего обретения гибкости ума, безмерного терпения, способности к тотальной трансформации и готовности к величайшему риску. Один, принявший облик самого презренного тварного существа (змея) и самого величественного (орла), демонстрирует всеохватность и беспринципность подхода: цель оправдывает любую форму, любое нисхождение и любое вознесение.

Украденный мед он затем распределяет между богами и избранными смертными, становясь, таким образом, верховным патроном и источником вдохновения, тем, кто держит ключи от источника речи. Миф этот закрепляет мысль, что творческий дар, сколь бы божественным и возвышенным он ни казался, имеет происхождение, отмеченное хитростью, похищением и метаморфозой, что он одновременно и благословение, и проклятие, ибо отделяет носителя от других, наделяя его страшной силой. Носитель дара – всегда отчасти проводник, отчасти вор, черпающий из запредельного, охраняемого источника. Дар слова обретается через дерзость, терпение и превращение. Он есть сила, преображающая хаос в космос, бессмыслицу – в песнь, молчание – в повествование. Главный смысл такой силы – в самой преображающей, созидающей мощи, в способности творить миры из звуков и смыслов, и этот смысл изначально заключает в себе все, превосходя самый мир.

Миф о сотворении мира и первых людей помещает фигуру Одина в самое эпицентр космогонического акта, делая его не просто участником, но главным архитектором самой реальности. Вместе с братьями, Вили и Ве, он восстает против первосущества Имира, древнего и бесформенного великана, рожденного в тисках ледяного хаоса. Они повергают его, и из частей этого колоссального тела созидают мироздание: плоть становится землей, кровь – морями и реками, кости – горами и скалами, череп – небесным сводом, а мозг – облаками. Позже, найдя на морском берегу два древесных ствола, безжизненных и гладких, выброшенных волнами, они вдыхают в них жизнь. Один дарует дыхание и душу («önd»), Вили – разум и движение («óðr»), Ве – облик, чувства и речь («lá»). Так рождаются первые люди, Аск (ясень) и Эмбла (ива). Здесь Один выступает как демиург, чей акт творения неотделим от акта разрушения, чья оживляющая сила рождается из насилия над изначальным хаосом.

Рациональная и мистическая основа мифа коренится в архаическом, вселенском представлении: порядок (космос) может быть воздвигнут только через расчленение, через насильственное рассечение изначального единства (хаоса). Это жестокий, но безупречно прагматичный и поэтичный акт: материалом для строительства упорядоченного, обжитого мира служит тело поверженного врага, воплощения изначальной, слепой мощи. Сотворение людей из безжизненного дерева подчеркивает их инструментальную, зависимую природу от воли создателей. Они – изделия, оживленные извне божественным дыханием. Однако этот дар делает их свободными агентами, наделенными собственной волей, что впоследствии обернется для богов и источником силы, и причиной бесчисленных забот, любви и скорби.

Миф утверждает Одина как первопричину и отца всего сущего, но также оставляет в нем и в самом мироздании темный, неистребимый осадок: само творение несет в себе память о смерти и насилии, ибо миры рождены из трупа, а человечество – из мёртвой древесины. В этом акте изначального умерщвления уже заключено семя грядущего Рагнарёка, ибо космос, построенный на фундаменте убийства и расчленения, обречен однажды вернуться в состояние распада, когда силы хаоса вырвутся на волю. Но сила творения, проявленная в этом мифе, оказывается выше цены насилия, заплаченной за нее. Она есть абсолютный акт воли, претворяющей бесформенный ужас в порядок, хаос – в обитаемый космос, молчание – в возможность речи. Эта способность к созиданию из разрушения, к рождению жизни из смерти, есть прямое, не нуждающееся в каком-либо оправдании свидетельство титанической мощи.

Миф о сборе павших воинов и подготовке к Последней Битве являет собой кульминацию, ту точку схождения, куда стекаются, подобно водам в мировой океан, все нити предыдущих сказаний. Обладая знанием, купленным глазом и выстраданным на древе, Один зрит грядущую гибель всех миров, погибель богов, гибель самого себя в пасти волка Фенрира. Его ответ – тотальная, безжалостная, всепоглощающая стратегическая готовность к битве. Он посылает своих дочерей-валькирий, «выбирающих павших», на все поля сражений среди людей, в каждый уголок Мидгарда, где сталкиваются сталь и воля. Их задача – отобрать души тех воинов, чья ярость в момент смерти была совершенна, чье мастерство не знало изъяна, чья воля не дрогнула перед ликом небытия, кто встретил свой конец с мечом в руке и песней на устах. Эти души, эйнхерии, доставляются в Вальхаллу, его чертог павших. Там, под сводами из щитов и копий, они пируют мясом вепря Сехримнира, что каждый день воскресает, пьют нескончаемый мед из вымени козы Хейдрун, и каждый день сходятся на бескрайнем поле перед чертогом в яростных, исцеляемых к вечеру битвах, оттачивая друг друга до предела возможного, до абсолютной остроты.

Смысл этого грандиозного, цикличного, бесконечного предприятия заключен в философии активного, яростного фатализма. Поскольку конец предопределен и неотвратим, единственное достойное существование, единственный осмысленный путь заключается в подготовке к этому концу таким образом, чтобы сам процесс движения к финалу, самый характер сопротивления, обладал максимальной интенсивностью, осмысленностью и эстетическим совершенством. Вальхалла – поле битвы космического масштаба, место наивысшей готовности, кузница идеальной воинской силы, лишенной страха, сомнения и жалости. Один готовит силу для того, чтобы предъявить вселенной, самой судьбе, «эстетический и этический ответ на само понятие тотальной гибели». Он копит мужество, мастерство и ярость, чтобы даже в миг вселенского коллапса, в час, когда солнце померкнет, звезды сорвутся с небес, а древние чудовища разорвут оковы, проявилась высшая, отточенная до сверкающего блеска форма сопротивления. Чтобы гибель была не бессмысленным падением в хаос, но последней, самой великой битвой, совершенной по форме и исполненной невыразимого трагического достоинства.

Этот миф рационализирует и возводит в абсолют весь воинский культ, героическую смерть и саму фигуру Одина как верховного главнокомандующего в войне, чья главная битва ведется с призраком бессмысленности, с тенью, отбрасываемой предопределенным концом. Его величайшая и страшнейшая стратегия состоит в том, чтобы вплести человеческую волю, отвагу и неистовство в саму ткань неминуемой катастрофы, придав неизбежному падению форму, ярость и невыразимое, леденящее душу достоинство. Он становится режиссером апокалипсиса, сценаристом собственной гибели, где каждый эйнхерий – совершенный, вышколенный исполнитель своей роли в последнем акте мировой драмы. Мужество, собираемое, лелеемое и оттачиваемое в Вальхалле, таким образом, обладает высочайшей самоценностью. Оно есть чистая, абсолютизированная форма доблести, существующая как памятник, как живое доказательство самой возможности несгибаемой воли, ясного духа и безупречного мастерства перед лицом абсолютного, тотального конца. Это мужество ради мужества, сила ради силы духа, и в этой самодостаточности – его величайшая красота и его величайшая трагедия.