Соловецкая исповедь

Письма отца стали доходить к осени.

Первое пришло в июле, из Кедрозера, где была заготовка; второе — в сентябре, из Пинеги. Письма были краткие, писанные тем самым отцовским почерком, крупным, наклонным, каким отец расписывался в метриках, и каждого слова в них было ровно столько, сколько полагается по числу строк, отпущенных заключённому на внешнее сношение: пятнадцать строк, не больше.

«Здоров. Работаю по лесу. Пилу и волоку. Лес здесь хороший, сосна вековая, жаль на дрова. Кормят досыта. Мать целовать». — Это целиком июльское.

Сентябрьское было чуть длиннее, и в нём, между «кормят досыта» и «мать целовать», стояла одна строка, от которой Алексей потом просидел полночи: «Здесь с нами нагаевец молодой, из духовных, просит говорить с ним о Евангелии, а я говорю ему о сене».

«О сене» — Алексей знал, что это значит. В лагерях, где работали ссыльные, разговор о вере был статья, и отец, выученный гонениями сороковых годов жизни, вёл теперь проповедь в виде разговора о сене, о дровах, о заточке пилы, о том, как лучше обрубать сук, — и те, кто понимал, понимали, а кто не понимал, тот слышал разговор о сене. Так читали Евангелие при гонениях в первые века, и так, выходит, читали его и теперь, и от этого чтения Алексей впервые за долгое время почувствовал не стыд и не тоску, а что-то похожее на гордость, и гордость эта была стыднее стыда.

А к Рождеству пришло письмо, которое не было письмом.

Конверт был обычный, штемпель ставился, бумага обычная, лагерная, синяя. Но строк было не пятнадцать, а двадцать, и строки с шестнадцатой по двадцатую были исписаны иначе: торопливо, пером, обмакнутым в карандашную стружку, — то есть так, как пишут, когда нет пера, а есть карандаш, расщеплённый и обмакнутый во что-то тёмное. Алексей прочёл эти пять строк и понял, что их нельзя было посылать, что отец их знал, что нельзя, — и послал, и это было уже не послание, а завещание, потому что человек, который понимает, что пишет не письма, а завещание, перестаёт бояться почты.

«Сын мой. Я знаю, что ты читаешь и что ты за меня не молишься, потому что ты не умеешь ещё молиться, а стыдиться не умеющего молиться я не стану. Я в церкви венчал три сотни пар и научился узнавать, какие пары сплись. Сплись — это те, кто бранится всю жизнь, а разойтись не может, потому что брань их держит крепче, чем была бы держала любовь. Так вот, мы с тобой сплись, Алёша. Я тебя браню, а разойтись не могу. Когда отпустят — приходи в храм. Не для покаяния. Для того, чтобы я тебя там увидел, где я тебя крести. Твой отец».

Алексей положил письмо на стол, снял с гвоздя китель, вынес его в сени, потому что не мог сидеть в нём, и долго стоял в сенях в одной гимнастёрке, в двадцатиградусной стуже, и думал о том, что отец написал ему из лагеря то, чего не сказал ему дома, в детской, при свече, — и что это значит: значит, что отец дома не смог, а в лагере смог, потому что в лагере человеку, отнявшему у него крест и храм, уже нечего доказывать, а сыну — можно.

И тогда же, в ту же ночь, он сделал то, чего не делал ни разу с девятнадцатого года: сошёл с пары лестниц на задворках, во дворе закрытой Никольской церкви, где стоял теперь склад, и простоял там час, не входя, потому что входа не было, — просто стоял у стены, и стена была холодная, и сквозь неё, сквозь доски заколоченных окон, доносилось что-то от складской арифметики, пересчёт мешков, и ничего от службы не доносилось, — и всё же он стоял, и это было не моление, а просто стояние сына у отцовского дома, в котором теперь солили огурцы.

Так кончился для Алексея двадцать второй год.

А начинался двадцать третий — и начался он телеграммой.

Телеграмму принесли десятого января, утром, в тот самый час, когда Алексей выводил в тетради какой-то работницы «мы не рабы, рабы не мы», и телеграмма гласила: «СНЕГИРЁВУ АРХАНГЕЛЬСК ЛИКБЕЗ ОСОБОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ УПОЛНОМОЧЕННЫЙ КРАМЕР».

Он развернул её — и прочёл, и перечитал, и перечитывал потом весь день и всю ночь, потому что телеграмма, состоящая из восьми слов, может быть страшнее любого протокола. Она гласила: «СНЕГИРЁВ НИКОДИМ ЭТАПИРУЕМ СОЛОВЕЦКИЙ ЛАГЕРЬ ПРИБЫТИЕ ОЖИДАЕТСЯ К ПАСХЕ УКАЗАНИЕ СРОЧНО ВЫЕХАТЬ УЕЗД ХОЛМОГОРСКИЙ».

«Соловецкий лагерь». Алексей знал, что это такое, — не понаслышке, по протоколам, которые проходили через его руки в укоме в двадцатом: туда ссылали, оттуда не возвращались. Он знал и другое: что батюшку его, старика, не могли этапировать туда за проповедь — за проповедь давали Пинегу, Кемь, но не Соловки, — а раз этапировали на Соловки, значит, дело переквалифицировали, значит, в деле отца появилась статья, которой не было в двадцать втором, значит, кто-то работал над делом отца всю зиму, и работал не в уезде, а выше, и работал, судя по срокам, не по описи, а по списку.

И в тот же час Алексей понял ещё одно, самое простое и самое страшное: он понял, что телеграмму прислал Крамер не по службе, а по-человечески, — потому что в телеграмме стояло «указание срочно выехать уезд Холмогорский», а это означало, что уполномоченный, который полгода назад вынул из дела лист военкома и положил ему в карман, теперь вынимает из дела Алексея и кладёт в карман его судьбу: выезжай, Снегирёв, пока тебя не взяли вместе с отцом, выезжай из города, где о тебе известно слишком много, выезжай в тот самый уезд, где ты хлопотал и где тебя помнят, — и там, в Холмогорке, будь ты проклят и благословен, ты, может быть, ещё успеешь что-то сделать, а может быть, и ничего, но сидеть в Архангельске тебе теперь нельзя, потому что за тобой уже могут прийти, и не с телеграммой, а с нарядом.