В петле времени

«Молчи, — послышался спокойный голос Алтуны».

Обия резко вскинула голову, громко и твёрдо произнесла:

— Я — мужняя жена.

По залу прошёл вздох разочарования.

— Нет!!!! — закричал Евпатий, голос его потонул в гомоне собравшихся.

— Да будет так! — громко возвестил Ярол Бигг.

Он величественно медленно стукнул посохом об мраморный пол дважды и в том вместе, где древо коснулось камень, принялся подыматься белый вихрь.

Он рос и ширился неумолимой неизбежностью приближаясь к Обии, когда вихрь подошёл вплотную, то поглотил её полностью и свет. Лучи белого света прорывались сквозь темнеющий на глазах вихрь, а потом пришёл крик.

И тут Евпатий рванул к ней, он разметал лютых будто детей малых и кинулся на выручку, но Градимир был быстрее. Княжич оттолкнул Евпатия назад в руки подоспевших лютых. Свалка быстро закончилась и Евпатия связали по рукам и ногам, а в это время крик Обии резко оборвался, вихрь рассеялся.

Она стояла с поникшей головой.

Евпатий, прижатый к полу тремя лютыми, с болью смотрел на неё. Она плакала, одна, одинокой, забытой…

— Теперь ты смертна, Обия из рода Перуна. — Ярол Бигг стукнул посохом, развернулся и быстро за шагал прочь, его золотой плащ непоспевая, развивался. У дверей Ярол Бигг остановился, обернулся в пол оборота и произнёс: — поздравляю! — потом Ярол Бигг исчез.

*

Комната заседаний находилась точно за каменным троном. После того как архимаг исчез, Святополк приказал Обии, Алтуне, Евпатию и Градимиру проследовать за ним.

Три масляные лампы на стенах и круглый стол по средине на одиннадцать персон.

— Прошу садиться, — тоном, не терпящим возражений, проговорил Святополк.

Он занял центр стола, Градимир сел справа на соседний стул, Алтуна села рядом с Обией слева, а Евпатию приказала расположиться напротив, на другой стороне, одному.

Двое лютых встали у входа и плотно затворили дверь, потом сняли шлем маски. Лютыми оказались Андрей Молчун, никто иной как сотник Лютой сотни и старый знакомый эльф Морнэон — сын Оберона, короля лесных эльфов.

Осмотрев их, Святополк решил: эти воины заслуживают полного доверия, кивнул и посмотрев на Евпатия, сказал:

— Маски прочь.

Евпатий, нехотя, подчинился.

Он стащил насквозь мокрую от пота чёрную как смоль маску и положил на стол.

Святополк чертыхнулся.

— Я предупреждал, — тихо сказал ему Градимир и спрятал улыбку.

Алтуна приподняла бровь, а лютые как-то сильнее встали по стойке «смирно».

Лишь Обия не подняла взгляда, она смотрела на свои руки, сложенные на коленях, и молчала.

— Сильно похож? — с вызовом, спросил Евпатий князя Святополка.

— На Волибора? Вообще не похож, волосы белые, нос сломан, глаза… но мы сейчас не об этом. Обия, — Святополк повернулся к ней, — зачем? Евпатий прав: Катуй умер и клятвы утекли с рекой времени вдаль, ты свободна от обетов, давших когда-то.

— Нет, — она всхлипнула, — клятва мною дана, когда я впервые познала усладу с моим мужем. Поэтому совсем не важно, когда это случилось, главное — это случилось.

Она заплакала. Сердце Евпатия разрывалось на части, он встал обогнул стол подошёл к Обии взял её за руку и сел рядом. Никто не посмел его остановить.

Он дал Обии платок, она вытерла слёзы, его близость несколько успокаивала.

Градимир заговорил очень мягко:

— Обия, ты хорошо слышала слова архимага о детях, что ежели за лето не понесёшь то водами безмолвными станешь.

Она быстро закивала.

— И как поступишь?

Обия пожала плечами.

— Мы не хотим тебя потерять, мы можем помочь, ты ведь понимаешь? — последние слова Градимир как будто сильно подчёркивал.

— А как быть с Рекой без названия? — вступил в разговор Святополк. — Мы хотели попросить тебя успокоить реку. Взять её под свой контроль. Канал прорыть до тебя.

Обия ещё раз всхлипнула и отвечала:

— Почему вы решили будто у неё нет имени?

Святополк пожал плечами.

— Так ить без названия она и есть.

— Это не так, — всхлипывая проговорила Обия, — Её зовут Тиш, сестра младшая. Гостит она в Эленгеле у владыки Рикоруса.

— Хмм, — Святополк задумался а Градимир обратился к Алтуне.

— Алтуна, ты можешь связаться с владыкой Рикорусом?

— Конечно, сейчас?

— Да, будь любезна.

— Хорошо, княжич.

Алтуна прочитала заклинание и в дымке над столом показалось видение. Рикорус мчал куда-то на велизарном жеребце.

— Ого! — только и сказал он.

— Здравствуй долгие лета, владыка Рикорус, — с почтением проговорил князь Святополк, — есть дюже важное дело до тебя.

— Так к тебе и мчу, в Камнегорск. Через пять дней Купалы ночь, на горе Кудыкиной забил родник ещё прошлым летом, когда Евпатий некроманта одолел. Нонче тысячелетие новое, родник-то тот Вещий получается, стало-быть кто венок в его воды опустил и с горки спустит тому заветное желание исполнится, вот к тебе и прибывает великий князь, уж чего он надумал — мне не ведомо, но поспеть хочу к приезду первым.

— Брат приезжает?

— А-то как же. Приезжает и точка. Со всей свитой, с Ладой и Радогором, Олегом, Ярополком и Твердиславом. Твой старшой, кстати, из Кеси спешит, с супружницей своей. К вечеру, завтрева, вся честная компания прибудет. Обещалась.

— Хорошо. Неожиданно, конечно. — Святополк потеребил усы и продолжил.

— Ты что не рад?!

— Рад, конечно, но…

— Ай, брось ты, — отмахнулся Рикорус. — Это семейный визит. Святослав хотел сделать тебе сюрприз. А знаешь почему? — Святополк отрицательно покачал головой. — Жинка Твердислава, Виана, узнала про древний обычай наш — запускать венок в ночь Купалы и ежели венок тот поплывёт — стало-быть любовь их все невзгоды преодолеет. А так как она чужестранка, да тем более мать мятежного лорда, вот и решила всё чин-чинарём сделать — по нашим обычаям. А тут родник Вещий, как не провести обряд?

— Да, наверное, — просветлел Святополк.

— Но, вижу не за то ты хотел со мною потолковать, верно?

— Да, владыка. Это так, но сейчас…брат приезжает, сын с женою, — Святополк нахмурился ещё сильнее.

Рикорус широко улыбнулся:

— Давай так: приезд семьи и твои приготовления к этому, отсрочь на час, и в течение этого часа спокойно заверши дело, по которому ты связался со мною.

— Да, — твёрдо кивнув самому себе, Святополк начал, — Я вот чего хотел спросить: Река без названия вышла из берегов, под Луггродом поля затопила, у Утёса склонивших голову волны бушуют в великаний рост, а Росток вообще потерял порт — его течением смыло.

Рикорус кивал на каждом слове.

— Да, да, да. Возможно. Тиш — хозяйка реки, у меня гостит и назад не скоро явится.

— Почему?

— Берегини ещё те гости, придут и не выгонишь, — Рикорус громко засмеялся.

— Как быть?

— Попросить другую берегиню присмотреть за рекою пока Тиш гостит у меня.

— Мы так и хотели. Пригласили Обию а тут…

Рикорус повернул голову и внимательно посмотрел на берегиню. Она безмолвно плакала, слёзы лились, и Рикорус спросил:

— Обия, дочка, ты смертна?

Она кивнула.

— Давно?

— Меньше часа, — ответил князь.

— Хорошо, — удовлетворённо проговорил Рикорус. — Хорошо.

Святополк нахмурился. Обия вновь заплакала, Евпатий поджал губы.

Градимир заговорил, пока все непонимающе молчали.

— Клятва всегда клятва, да? Рикорус?

— Верно, мой мальчик. Верно. Есть ещё вопросы?

— Нет, владыка.

— Тогда я поскакал дальше.

— Доброго пути. Ждём завтра.

— Лады, — Рикорус махнул рукой и видение исчезло.

— Ну, не судьба, — Градимир развёл руки в стороны.

— Не понял, — нахмурил бровь Святополк.

— Да я про несбыточные ожидания, дядя. Порою, мы ждём от людей большего чем они могут дать на самом деле, а порою — слишком малого.

— К примеру.

Градимир встал и обошёл стол, подойдя к лютым.

— Вот, к примеру Морнэон, он сын царя, а не царевич. Он воин лютой сотни и ничего более не желает. Почему? Потому что долг. — Градимир приблизился к столу. — Или взять Алтуну, героиня сопротивления Лемурии, воительница подземелий острога Сич, жена Алёши Новэйского, мать, а счастья нет. Почему? Потому что долг.

Алтуна потупила взор.

— Мой брат, — Градимир указал на Евпатия, — у нас одна мать, один отец, одна кровь, но мы не братья. Почему?

Святополк ответил:

— Потому-что долг?

— Нет, дядя, потому что у него долг перед другой семьёй и этот долг тяготит и обременяет его.

Евпатий усмехнулся.

— Он считает, что поступает по-совести, и от того идёт против своего сердца.

— Руколомы также моя семья, — проговорил Евпатий.

— Да, — Градимир сделал паузу, облокотился руками о стол, подавшись чуть вперёд, — это так, брат. Только я не о твоей второй матушке или отце, я о твоём мнимом долге Флаше и её семье.

— Чего?!!

— Главное, брат, чувствовать своё сердце, — Градимир отстранился и встал с широко расставленными ногами, он прям наслаждался, называя Евпатия братом. Наконец-то. — Ты — княжич, брат, хочешь того ты или нет, поэтому я, или дядя Святополк, мы можем запретить тебе жениться на простолюдинке. Или так мы скажем всем остальным.

Обия продолжала смотреть на свои руки в руках Евпатия, она забыла дышать. Если Словичи так сделают, то…— то что? Евпатий отринет свои клятвы ради неё, но тогда будет ли он достойным? Да, он подарит ей дитя. Да, он спасёт ей жизнь. Да, будет любить её, но…

Наступила недолгая пауза и тихий, но твёрдый голос Евпатия сообщил:

— Безчестие — всегда безчестие, как его не назови. Я взял первозданность Флаши, мой долг жениться на ней.

Градимир выразительно посмотрел на дядю Святополка и пожал плечами.

— Дядя, — Евпатий обратился к князю, — предложение о проведение свадьбы во дворце всё ещё в силе?

Святополк кивнул.

— Небесные палаты уже готовят. Мы все держим слово.

Обия вздрогнула подняла взгляд и посмотрела в глаза Евпатия:

— У меня отобрали бессмертие, но не силу, — потом она повернулась к князю. — Я усмирю воды моей сестры, у нас один исток. — Она немного помедлила и добавила, повернувшись к Евпатию, — как и у вас, у тебя и твоего единокровного брата Градимира. Раньше я не видела истоки людей, но теперь, когда сама стала людем, я вижу…

Евпатий тяжело вздохнул.

— Наше слово крепко, — он с болью и тоскою отпустил руки Обии, потом встал и быстро направился к выходу. В дверях он остановился: — свадьба завтра, жду всех без исключения. Всех.

*

— Он точно будет на свадьбе?

Флаша тысячу пятый раз спрашивала о Рикорусе. Теперь она стояла подле выхода на балкон и смотрела на уличные огни. Фонарь загорелся жёлтой магией, когда городской хранитель метнул в него магической искрой из посоха.

— И он и вправду такой сильный маг?

— Конечно, — хмыкнул Евпатий, — он — триумвиарий, как иначе-то. Они сильнейшие маги на земле. — Евпатий увидел, как зажегся фонарь перед балконом прищурился от яркого света, а потом вообще закрыл глаза. — Семигор чего-то сегодня припозднился…

— Да. Да. Хранитель Семигор, — задумчиво проговорила Флаша, — единственный кто остался в живых, в ночь истребления светочей.

— Ага, — не желая продолжать разговор, крякнул Евпатий и отвернулся от окна. — Видать, силён Светом он, раз злодеи не смогли с ним справиться…

— Ага, — передразнила она Евпатия, в её голосе проскользнуло недовольство. — Семигор стар и пахнет мочой. Он вчера заходил к нам в кабак. Старый. Сморщенный. — она повернулась, Евпатий мирно посапывал во сне, — и да, сильный Светом…— потом она тихо прошла мимо кровати и беззвучно выскользнула из комнаты.

*

Свет разгонял тьму.

Фонари зажигались один за другим.

Узкие улочки старого города освещались золотым — магическим светом.

Злу не укрыться.

Вчера прибыла берегиня, сегодня приехал сам наследный княжич Градимир и Камнегорск кишмя кишит некроборцами, гротостражами и змееловами. Не хватает только драконологов.

Сто шестьдесят лет он хранитель Камнегорска и лишь единожды злу удалось прорваться в город, натворив жутких дел.

Тогда, могучее зло истребило всех светочей в городе, тушило фонари, и Тьма следовала за ним. Светочи пали — один за другим, когда настала его очередь он зажёг фонарь и не дал ему погаснуть. Он бил и бил по фонарю искрами магии, всеми теми каплями эфира что были ему доступны, и Тьма не смогла подступиться. Она окружала, роилась и громоздилась, наступала и теснила Свет, но подойти не смогла.

Он оставался в кругу света, это и спасло его, а когда подступила заря — Тьма растворилась в уходящей ночи.

Но она всё ещё здесь. В городе. Сильная и безжалостная.

Ликвидатор убил в прошлом году какого-то некроманта, но точно не её. Она выжидает, копит силы, готовится.

Он чувствовал её.

Даже пытался отыскать, но она всегда ускользала, невидимой, еле зримой дымкой.

Светочи пытались искать. Многие пытались. В итоге решили: это бредни старика и прекратили поиски, но Она здесь, ждёт и точит острые когти готовясь вкусить людскую плоть.

Да.

Она здесь.

Он знал это. Знал о магическом — спасительном свете его фонарей, которые берегут невинные жизни каждую ночь, и каждую ночь, пока он — хранитель Семигор стоит на страже, Свет побеждает Тьму.

Он зажёг фонари на центральной Радужной улице и свернул на Берестовую, тоже широкую и светлую улицу, пройдя и зажигая фонари до самых западных врат, он вернулся немного назад, пройдя десять палат в горку. Там, меж палатами кузнеца Орыги и кормчего Гаюна шла ма-а-аленькая но длинная улица Змеевка, ведущая к ныне закрытой горно-рудной артели Вещун-камень.

Фонари тут старые, огневище крепилось под широкими чашами с зеркальной внутренней поверхностью. Высокие стены палат из серого камня, добытого в горе Кудыкиной и окрестностях, нависали над улочкой и закрывали собою небо.

Редкие витрины мясных и торговых лавок светились внутренними свечами, выше на втором и следующих этажах, окон не было.

Пройдя до артели, Семигор оказался на круглой площади Камнедобытчиков.

Двадцать шагов в поперечнике, вымощенная гранитом, площадь местами покрыта лужами. Он последовательно зажёг все семь фонарей по периметру. Посреди площади находился заросший цветами фонтан. В центре фигура древнего волшебника — Кладезя, держащего над собою факел с золотым огнём.

По задумке архитектора, вода била из факела и широким зонтом сливалась вниз в чашу, где теперь мирно рос огнецвет.

Он присел на обрамление.

Всё. Закончил. Можно идти спать.

Здание артели обветшало, камень зарос вьюном, широкие ворота, обрамлённые железом — покрылись пятнами ржавчины. Окна заперты на тяжёлые замки, а с левого боку, неприметный, спрятавшийся за аркой из вьюна, тупик.

— Странно, не помню, чтоб он здесь был…

Семигор прищурился, вглядываясь в сгущающуюся темноту.

Восемь фонарей до каменной стены.

Он встал, переступил лужицу, приподняв полог серого балахона, сандалия шлёпнула по воде.

— Незадача, — проворчал он.

Раздвинув вьющиеся вниз побеги словно плотный полог, Семигор вошёл в тупик.

Он стал последовательно разжигать золотое пламя. Искры сыпались из посоха и летели точно в чаши снизу под зеркальным колпаком, когда оставались два фонаря отблески пламени вырвали из мрака тёмную фигуру.

Женская стать молодела притягательностью, даже сквозь тёмную накидку она подчёркивала изящество. Незнакомка стояла незримой тенью в правом углу безымянного тупика.

— Иди сюда, милая, — крикнул ей Семигор. — Что-ж ты стоишь во мраке одинёшенька?

Она вышла на свет.

То, что он принял за накидку был серый вязаный платок, девица укуталась в него и будто бы дрожала. Невысокая, лет двадцати пяти, тёмные волосы и ярко выделяющаяся седая прядь на правом виске.

Руки его похолодели.

Странное чувство всколыхнулось где-то глубоко…

— Будь ты немного старше, то напомнила бы мне об одной …— он немного замешкался, ему не хотелось при этом ребёнке произносить постылое слово.

— …знакомой? — звенящим голосом, проговорила девица.

— Да, — он прищурился желая разглядеть, но лицо её словно в дымке. Он протёр глаза, поставив посох у стены в тупике. — Я знаю тебя! — воскликнул он, когда глаза сфокусировались на округлом лице и жёлто-зелёных глазах, — бывал у вас в кабаке!

Она усмехнулась. Моргнула и щёлкнула пальцами.

Из-за её спины волнами неудержимости хлынула Тьма. Словно мощь океана, неумолимые, гигантские и несокрушимые волны заполняли маленький, безымянный тупик.

Он увидел, ощутил.

Тёмная мощь, годами копившая силы в тишине и покое открылась.

Она заговорила:

— Я пришла за тобой…Семигор…— змеиный шёпот в голосе холодил душу.

Он непроизвольно отступил на шаг назад…

— Боги!

Сотни раз Семигор встречал её, тысячи, тьма тьмущая и не видел. Не чувствовал!

Не ощущал её мощи…Как?! Как она смогла таиться?!

Она читала его мысли и отвечала в такт своих шагов:

— Твой свет и запах мочи скрывали меня ото всех. Ты — слепец, хранил меня все эти годы.

Она шипела и медленно приближалась.

— Десять лет прошло.

Голос его надломился. Она слышала это, её движения приобрели кошачью грацию, она ступила ближе к правой стене и когтями поскребла камень.

Осыпалась пыль. Будто прах сотен светочей, павших от её рук в последнюю ночь войны со скифами…

Дрожь отступила. Семигор, медленно, но — верно овладевал своим телом и чувствами.

— Дева, чьё тело ты забрала, мертва?

— Прах истлел её давным-давно, — она усмехнулась и приблизилась всё ближе, уже в десяти шагах.

— Умно спрятаться в ребёнке. Расти вместе с её телом. Взрослеть и жить у всех на виду. Никто не будет искать тёмного в девочке.

— И я не овладел её телом, я стал ею…