
Полная версия:
Узел
— Почему я?
— Потому что ты — не один, — сказал писец просто. — На твоей спине записано сто сорок один. А на спинах тех, кто шёл до тебя, было записано одно число — «один». Ты первый, кто считал их всех. Ты первый, кто назвал число вслух. И печать, каменотёс, — печать отвечает не тому, кто её носит. Печать отвечает тому, кто её прочитал.
Старик подтолкнул табличку обратно через стол. Никострат взял её — и ожёгся. Не о глину — о тепло, которое от неё шло, — тепло, которого не бывает у глины, — тепло, которое бывает у живого.
— Мне идти дальше на юг? — спросил он.
— Тебе идти куда угодно, — сказал писец. — Ты уже идёшь. Табличка не спрашивает дорогу. Табличка ведёт. И, каменотёс, — он поднял на него глаза, в которых не было ни мольбы, ни жалости, — не оглядывайся больше. Никогда. Они не идут за тобой. Они идут за числом, которое ты назвал. И каждый раз, когда ты оглядываешься, ты подтверждаешь им, что число — это ты.
Никострат оделся. У двери он остановился — так же, как останавливался в скриптории, — и спросил то, что не спросил у эфора, потому что эфора нельзя было спрашивать, а у писца можно было, потому что писец писал и для тех, кто не умеет читать:
— А если я не дойду?
— Тогда, — сказал писец, — табличку понесёт следующий. И следующему она будет дана пустой. И следующему она будет холодной. И следующему она будет весить как щит.
Дверь за Никостратом закрылась тихо — так же, как закрывалась в Скопасе, — и это было последнее, что он услышал в герейском городе.
Девять дней до Рамнунта. Табличка грелась за пазухой, как греется то, что ждёт. Строй на дальнем берегу Алфея не исчез — он встал туда, куда встаёт строй на привале: в тени, у воды, опустив щиты.
Никострат не оглядывался.
Но счёт — счёт он считал. Каждого шага. Каждого дня. Он шёл на юг — к чужому святилищу, к богине, которую его город не чтит, — и с каждым шагом число за спиной оставалось тем же, а табличка становилась теплее. И на девятый день пути, когда впереди встали кипарисы Рамнунта, табличка стала такой горячей, что Никострат вынул её и держал в ладони — не за пазухой, в ладони, как несут не глину.
Огонь. Глина горела.
На табличке, которую молодой эфор не написал, появилось слово. Слово не было выцарапано — оно проступало изнутри, как проступает под кожей печать, как проступает в воде дно. Никострат смотрел на него девять дней дороги — но только сейчас, в ладони, у кипарисов, он позволил себе прочесть.
«СЧИТАЙ».
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. ГОЛОС В МАРШЕ
Святилище Немезиды в Рамнунте не было похоже на то, что Никострат знал о святилищах.
Он видел храмы — в Спарте, на пути, в чужих городах, куда водили его в юности показать «как живут прочие эллины». Храмы всегда стояли лицом к людям: ступени, колонны, алтарь перед входом, огонь, который поддерживают жрецы, чтобы бог чувствовал себя приглашённым. Храм — это дом, в котором бога принимают.
Святилище Рамнунта не принимало. Оно ждало.
Кипарисы стояли в два ряда — не аллеей, а строем, — и Никострат, вошедший между ними, понял, что это не деревья: это порядок. Идти между ними полагалось одному, и потому он оставил на дороге посох, которого не имел, и узел, которого не вёз, — и пошёл дальше с одним грузом: табличка горела в ладони, и он держал её, как держат не вещь, а живое.
Жрица стояла не у храма — у алтаря, который был не алтарём, а весами.
Он понял это не сразу. Два каменных столба, поперечина, чаши — на первый взгляд, обычные весы, каких много у всякого порта, у всякого рынка, у всякого народа, который торгует. Но чаши были пусты — и весы качались. Без груза, без ветра, в полном безветрии позднего утра качались сами — с той медленной уверенностью, с какой качается маятник, которому никто не мешает.
— Ты опоздал на девять дней, — сказала жрица, не оборачиваясь.
Она была стара — не немощна, стара: возраст в ней был не слабостью, а слоем, как слой воска на писцовской табличке, поверх которого читается всё предыдущее.
— Дорога длинная, — сказал Аргос-каменотёс.
— Дорога не длинная. Дорога — девять дней. Долго — это триста лет, — жрица обернулась. Она посмотрела не в лицо ему — на левую лопатку, на место под плащом, — так, как смотрят на табличку: читают. — Сними.
Он снял рубаху. Утренний холод лёг на спину — и печать откликнулась на холод так, как откликается живое на касание: не болью. Согласием. Он уже знал это согласие — оно было тем же, что у Эврота, когда строй вернулся.
Жрица читала долго. Никострат стоял и чувствовал взгляд, как чувствуют палец писца: по спине шли строки, которые он не мог увидеть, — и когда жрица произнесла вслух первое число, у него не дрогнуло ничего, кроме счёта за спиной.
— Сто сорок один, — сказала жрица.
— Да.
— Ты знаешь, почему не сто сорок?
— Писец в Герее сказал: печать пишет не имя — число. Я считал их всех. Я назвал число вслух.
— Писец в Герее, — повторила жрица, и в голосе её что-то двинулось — не тень, не улыбка, движение, которое в её лице могло быть и тем и другим. — Писец умер четыре года назад, каменотёс.
Никострат не ответил. Он считал. Шесть дней назад у ручья стоял человек, у которого ноги были изувечены столом, за которым он просидел сорок лет, — и рука была сухая, лёгкая, как ветка. Он не оборачивался. Он не оглядывался с Эврота — и не собирался оглядываться и теперь. Но счёт — счёт он считал, и счёт говорил: тот, кто дал тебе срок, не мог быть мёртвым четыре года, потому что мёртвые не сидят за столом.
— Ты снова считаешь, — сказала жрица. — Остановись. Счёт не работает там, где работает правда. Слушай.
Она повела его мимо алтаря-весов — к подножию утёса, где в камне был вырублен вход, слишком низкий для человека со щитом. Вход был тёмен. Из тьмы шло тепло — то же, что грелось от таблички.
— Там внизу, — сказала жрица, — камера клятвы. Триста лет назад там была произнесена одна. Что за клятва — тебе не скажет ни жрица, ни эфор, ни камень: клятва не имеет содержания. Клятва имеет цену. И цена эта с тех пор идёт по роду, на котором её ставят, — и каждый раз находит того, кто умеет считать мёртвых.
— И что я должен сделать в камере?
— Ничего. В камере клятвы не делают. В ней слушают. — Жрица протянула руку за табличкой. Никострат отдал её — глину, которая горела. Жрица взяла — и не ожглась. — Табличка пустая для того, кто не дошёл. Для тебя она напишет слово, которое ты уже прочёл. Прочти его вслух — это откроет вход.
— «Считай», — сказал Никострат.
Тьма в вырубленном входе двинулась — не потемнела, не засветилась: двинулась, как двинулся бы строй, вставая с привала. И Никострат услышал — впервые не кожей, не спиной, ушами — то, что шло за ним от Мантинеи.
Голос был не один. Голосов было сто сорок один — но они говорили не хором: они говорили по очереди. Так, как говорит строю командир: поимённо.
Первым назвали не его.
Первым назвали имя, которого он не знал:
— Евклес.
Отца звали Евклес. Отец умер, когда Никострату было девять, — тихо, во сне, не проснувшись, как умирают от ран, которых лекари не умеют считать. Никострат знал это со слов матери — и матери уже не было, чтобы спросить. И вот в тьме перед вырубленным входом чей-то голос — сухой, старый, голос человека, у которого ноги изувечены столом, — произнёс поимённо:
— Евклес. Сто тридцать девятый.
И дальше — по списку. Имена неспартиатские и спартиатские, аркадские и аргосские, мужские и одно женское, и после каждого имени — число. Никострат стоял и слушал, как читают список мёртвых, который не писал никто, — и список заканчивался, подходя к числу, которое он назвал бы, если бы его спросили не о мёртвых, а о живых:
— Никострат, сын Евклеса. Сто сорок первый.
— Это ошибка, — сказал он.
— Это не ошибка, — сказала жрица. — Это уравнение. Слушай дальше — дальше идёт то, чего не было ни у кого из носивших печать до тебя.
И тьма перед входом продолжила — голосом, которого не было в списке. Голос был не старый и не молодой. Он был ровный, как счёт ячменя, и Никострат узнал его раньше, чем понял, откуда:
Голос был голосом молодого эфора.
— Сто сорок второй, — сказал голос из тьмы. — Гилипп. Старший из троих. Он задавал тебе три вопроса и ни один не задал сам себе. Он знает число, каменотёс. Он знал его одиннадцать раз — по одиннадцати выжившим из полков. Он знает, почему счёт всегда сходится. И он молчал.
— Он не может быть в списке, — сказал Никострат. — Он жив.
— Печать, — сказала жрица негромко, — не различает живых и мёртвых. Она различает тех, кто у алтаря, и тех, кто не дошёл. Твой эфор не дошёл, Никострат. Триста лет наш город не дошёл. И печать встаёт на того, кто первый назвал число, — потому что тот, кто называет число, становится мерой. — Она вернула ему табличку; глина была тепла — не горяча, тепла, как ладонь. — Вход открыт. Иди и слушай. И когда выйдешь — не возвращайся в Спарту тем же путём, каким шёл. Тебе позволено вернуться только один раз, и путь этот уже назначен. Не нами.
— А кем?
Жрица посмотрела на весы — на качающиеся пустые чаши, которым никто не мешал.
— Тем, кого ты считаешь, — сказала она. — Они наконец дорасчитали тебя. Спускайся.
Никострат наклонился — и вошёл в камеру клятвы, куда за триста лет не вошёл никто из спартиатов, потому что Спарта не чтила Немезиду. Табличка в его руке остыла — окончательно, до температуры камня, — и в остывшей глине проступила последняя строка, которой не было утром:
«ОДИН НА ТРЁХСОТ — ТРИСТА НА ОДНОГО».
ГЛАВА ПЯТАЯ. ДОМ БЕЗ ОТЦА
Из Рамнунта Никострат вышел другим путём — так, как велела жрица.
Путь был назначен не нами, и теперь он знал, каким он будет: вдоль берега, на юг, к Арголидскому заливу, оттуда — торговым караваном через Тегею, и дальше, дальше теми самыми холмами, где пастухи мерят путника весом. Никострат не спрашивал, почему нельзя тем же путём, которым шёл. Вопрос ответился сам на второй день: на старой дороге, у ручья, где шесть дней назад стоял писец, стоял теперь строй. Сто сорок один. И у них было новое лицо в строю — лицо, которого Никострат не знал, лицо с перстнем на пальце, которое он видел в скриптории накануне суда.
Гилипп не смотрел на него. Мёртвые не смотрели на него ни разу за всё время — они ждали, считались, строились. Но строй теперь читался иначе: сто сорок первый плюс один. Никострат считал и не мог остановиться. Печать под левой лопаткой отвечала на каждый шаг согласием.
Он шёл к дому.
Дом стоял у дороги на Кларос, в часе от города, — дом, в котором он не был с девяти лет. Отец умер, когда Никострату было девять, — тихо, во сне, не проснувшись, как умирают от ран, которых лекари не умеют считать. Теперь он знал, как звучит этот диагноз. В тьме камеры клятвы голос сказал: «Евклес. Сто тридцать девятый». Отец был в счёте. Отец был одним из ста сорока одного — и шёл за сыном от Мантинеи до Эврота, и Никострат не оборачивался, потому что не хотел знать.
Он оборачивался теперь.
Мать открыла дверь до стука — так открывают дверь, когда ждут не гостя, а срок.
— Я знала, что придёшь с севера, — сказала она. — Входи. Не разувайся. У нас мало времени.
Дом внутри был тем же, каким он запомнил его ребёнком: очаг, ткацкий станок, деревянное ложе матери и — второе ложе, у стены, застеленное, нетронутое девять лет, — ложе отца. Спартиат не трогает ложе умершего до срока, назначенного домом. Мать назначила срок. Никострат видел это по тому, как лежала на ложе отца плащ — сложенный, готовый, ждущий хозяина.
— Ты видела их? — спросил он. Не «здравствуй, мать». Спартиаты сыновья не спрашивали у матерей здоровья — матери сами говорили, живы ли.
— Я видела его каждый день девять лет, — сказала мать. Она села у очага — не на скамью, на пол, как садятся те, кто готовит обряд. — Каждый день, Никострат. Он выходит в час, когда тень от дверного косяка ложится на порог, и стоит у второго ложа. Он не входит в тень. Он ждёт, пока я сама вынесу его плащ. Девять лет я выношу его плащ, и девять лет он не берёт его. А вчера он взял.
— Вчера ты была в Скопасе, — сказал Никострат.
— Вчера я была в Скопасе, — согласилась мать. — Я сидела под стеной скриптория, там, где сидят матери обвиняемых, и слушала, как внутри задают три вопроса. Я слышала третий вопрос. Я слышала твой ответ. И я слышала то, что сказал ты после — то, чего ты не говорил на суде: «сто сорок один». — Она подняла на него глаза. — Ты произнёс это число дважды, сын. Второй раз — не вслух. Второй раз его услышала я, потому что я умею считать мёртвых. Я научилась этому девять лет назад — в ночь, когда отец твой не проснулся.
Никострат опустился на колени у очага — не по обычаю, по тяжести. Печать под лопаткой горела согласием, и согласие это было стыдом.
— Почему ты молчала? — спросил он. — На суде. Если ты умела считать — почему не сказала эфорам, что отец был сто тридцать девятый?
— Потому что эфоры знают, — сказала мать просто. — Они знают триста лет. Твой молодой эфор — который дал тебе табличку — знаешь, кто его прадед? — Она помолчала. — Не спрашивай. Я скажу сама, потому что у нас мало времени, а у меня — один срок. Прадед твоего эфора был тем, кто триста лет назад стоял у алтаря. Он был вторым у алтаря. Он не нарушал клятву — он её слышал. И с тех пор род его платит: каждый носитель числа в этом роду служит эфором и задаёт выжившим три вопроса. Он спрашивает не их, сын. Он спрашивает алтарь. Каждый вопрос эфора — это вопрос, который триста лет ждёт ответа. И твой эфор дал тебе табличку не для города. Он дал её для алтаря — вернуть то, что его род занял триста лет назад. Вот почему табличка была перевёрнута. Вот почему она грелась. Ты нёс не запись, сын. Ты нёс долг.
Огонь в очаге дрогнул — не от сквозняка. В doorway тени от косяка лёг на порог ровно так, как сказала мать, и в тени стоял он. Никострат узнал бы отца из тысячи — по тому, как стоят плечи, по тому, как опущены руки. Отец не смотрел на сына. Отец смотрел на ложе — на плащ, который мать вынесла вчера и который он взял.
Плащ был надет на нём.
— Он взял плащ, — сказал Никострат.
— Он взял плащ, — повторила мать. — Потому что ты назвал число. Триста лет мёртвые из счёта ждали, пока кто-то назовёт их все — поимённо, с числами, как читают список. Жрица в Рамнунте читала тебе список, сын. Скажи мне — список закончился?
— Нет. После меня был ещё один. Гилипп. Сто сорок второй.
Мать закрыла лицо рукой — не плача, закрывая, как закрывают книгу, которую не досчитали.
— Тогда слушай последнее, что я могу тебе сказать как живая. Твой отец взял плащ, потому что счёт сходится. Когда ты назвал сто сорок второй — список перестал быть списком мёртвых. Он стал списком должников. Немезида не карает, сын. Немезида уравнивает. Триста лет город занимал у неё мёртвых — брал их в счёт войны и не отдавал. Теперь счёт требуют вернуть. Один на триста — триста на одного: это не проклятие, это условие возврата. И тот, кто назвал число, — тот расписался в долговой таблице. — Мать встала с пола — медленно, как встают в последний раз. — Ты должен уйти из дома до захода. Не потому, что выгоняю. Потому что сегодня ночью они придут за тем, что здесь хранится.
— За чем?
— За счётом отца. — Она подошла к ткацкому станку и отвела в сторону основу — за основой, в стене, была ниша, которой Никострат не знал. В нише лежала табличка — больше писцовской, старая, тёмная от воска. — Девять лет, с той ночи, как он не проснулся, я переписываю её каждый месяц. На ней — список. Не тот, который читала жрица. Другой. Список тех, кто у алтаря стоял вторым. Родов, которые слышали клятву и молчали. Там — род эфора. Там — род писца из Гереи, который умер четыре года назад и продолжает сидеть за столом. Там — род Волкова-вещеглава, который придёт к тебе в Тегее с проверкой. И там, сын, — мать положила табличку ему в руки, и табличка была тяжёлая, как щит, и тёплая, как ладонь, — там есть строка про наш род. Мы тоже стояли у алтаря. Твоего отца поставили в счёт не потому, что он нарушил. Его поставили в счёт за то, что он узнал число и промолчал девять лет. Как молчал я. Как молчал род эфора триста лет.
Снаружи, за дверью, послышался шаг. Один. Потом второй. Потом — строй.
Мать повернула лицо к двери. Никострат повернул вслед — и не увидел ничего: дверь была закрыта, вечер за окном пуст. Но шаги шли. Много. Ровно. Со скоростью, с которой идут домой, а не со скоростью, с которой идут за должником.
— Это не они, — сказал Никострат. — Они не приходят домой. Они идут за числом.
— Они идут за счётом, — сказала мать. — А счёт теперь — ты. Уходи, Никострат. Через заднюю дверь, к оливам. И возьми табличку. И запомни последнее: когда дойдёшь до Тегеи — не доверяй тому, кто спросит тебя, сколько тебя шло. Тот, кто спросит «сколько вас», — друг. Тот, кто спросит «сколько тебя», — из списка.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

