Диагност. Мощи Ворожея

Артем щелкнул по файлу. Фотография открылась, заполнив черный экран. Качество среднее, смазанное, сделано на телефон в полутьме. Интерьер. Безвкусно богатая, новая гостиная: светлые стены, кованые полки с декоративными бутылями, камин с искусственными поленьями, много зеркал. Ковер светлый, почти белый, пушистый. И на нем…

Артем, не моргнув глазом приблизил изображение, заставив цифровой шум поплясать. На ковре, в неестественной, вывернутой позе, лежал мужчина лет пятидесяти. Лицо застыло в немой гримасе чистого, животного ужаса, глаза открыты, широко, слишком широко, и в них, даже на плохом снимке, читалось не отсутствие сознания, а его пленение. И правая рука, от кисти почти до локтя, была лишена плоти. Чистая, белая, будто отполированная до глянца кость. Ни крови. Ни следов борьбы, разрывов, разбрызганных капель. Как будто плоть аккуратно растворили, испарили или сняли, как чулок, оставив подлежащую структуру идеально нетронутой. Костяные пальцы были неестественно согнуты, застыв в последнем спазме. Казалось, они вот-вот пошевелятся, издав тот самый сухой щелчок.

Он откинулся на спинку старого венского стула, который жалобно скрипнул под ним. Глаза его, уставшие и отрешенные секунду назад, теперь смотрели на фотографию с холодным, хирургическим интересом. Ни отвращения, ни страха – только аналитический азарт. Он взял кружку, сделал глоток обжигающего чая, ощутив, как тепло растекается по холодному внутри.

Данных мало. Фото – это лишь симптом. Нужны пробы, замеры на месте, история. Без этого любая догадка – гадание на кофейной гуще. Именно на этой гуще, – подумал он с горькой усмешкой, – он и строил свою карьеру последние десять лет. Карьеру, которую пришлось вести в тени, потому что официально таких проблем не существовало. Существовали «особые отделы», протоколы «техногенных инцидентов» и тихие специалисты в штатском, которые не лечили, а изолировали – часто вместе с жертвами и свидетелями. Он предпочитал работать быстрее них.

В этот момент зазвонил телефон. Не мобильный, а старый, проводной, дисковый аппарат кроваво-красного цвета, стоявший на краю стола, как реликт иной эпохи. Его звонок был резким, дребезжащим, металлическим – настоящий звук тревоги из прошлого, который нельзя проигнорировать или сбросить. Артем посмотрел на него, как смотрят на не вовремя пришедшего, но ожидаемого гостя. Потом медленно, давая кольцу прозвучать дважды, снял тяжелую, липкую от пыли трубку.

– Алло.

– Артем? – Голос в трубке был мужским, напряженным до предела, голосом человека, который держится за последние крохи самообладания тонкой леской воли. Дыхание прерывистое, сдавленное. – Это Сергей Крутов. Мы с тобой… мы встречались пять лет назад. На даче у Окунева.

Артем молча прокрутил в памяти внутренний каталог, холодный и безоценочный. Дача Окунева. Лет пять, может, шесть назад. Мелкая, меркантильная пакость: подсадной «полтергейст» (магнитофон в подполе и электромагнит) из-за спора за земельный участок. Он тогда быстро разобрался, показав перепуганному хозяину подброшенный в печную трубу самодельный резонатор. Крутов был там как друг Окунева, наблюдал со стороны. Запомнился не испугом, а глазами – слишком умными, слишком жадными до объяснений, которые выходили за рамки предложенного. Задавал вопросы о природе «остаточных явлений».

– Помню, – сказал Артем нейтрально, без интонации. – Вы написали.

– Ты видел… фото? – Голос сорвался на полуслове, словно слово «фото» было раскаленным углем.

– Видел. Где пострадавший сейчас?

– В больнице. В областной. Он… живой. Врачи в ступоре. Говорят, клинически – кома, но… глаза двигаются. Он всё видит, я уверен. И рука… кость… она иногда стучит. Сама. Самопроизвольно. Тихий, сухой звук, как… как каблук по паркету, но пустой.

Артем закрыл глаза, представляя сцену: белая палата, монотонное пикание аппаратов, и это… тиканье. Не сердца. Кости. Не психоз, не массовая галлюцинация. Физический, измеримый артефакт. Изменение плоти с сохранением функции? Нет, не функции. С побочным эффектом. Это меняло дело. Это было серьезнее.

– Кто он?

– Бизнес-партнер…Гостил у нас дома, … мы с женой уехали за дочерью, забрать от бабушки, вернулись под утро и застали… это. Артем, это не… это не то, что тогда было у Окунева. Это не баловство и не мошенничество.

– Опишите дом. Не интерьер. Ощущения. Что чувствуете, когда заходите или пребываете там.

На том конце провода задышали тяжело, будто человек бежал, хотя, вероятно, просто сидел в своей дорогой машине, сжав телефон.

– Холодно. Постоянно, даже с работающим отоплением на полную. Не температура воздуха, а… холод изнутри. От стен. От предметов. Зеркала. Жена везде их развесила, дизайнерская задумка. Но иногда… иногда в них видишь не то. Не себя. Мельком, краем глаза. Как будто кто-то стоит за тобой, но отражение его ловит, а в реальности – пусто. И часы. Все часы в доме отстают. Мы сверяли по спутнику.

Артем потянул к себе блокнот с черной, потрескавшейся клеенчатой обложкой и вывел четким, убористым почерком:

«Крутовы. Холод (не терм., субъективный. / объективный.?). Зеркала (отражения-ловушки). Время отстает. (локальная дисфункция метрики)».

– Что еще? Звуки? Запахи? Не те, что всегда, а те, что появляются.

– Стук. По ночам. Не громкий. Сухой, дробный. И запах. Влажной, промерзшей земли. И старого, гнилого дерева, как в заброшенном погребе. Его нет, а потом он есть, и так сильно, что першит в горле.

«Стук. Запах тлена и дерева (разложение + целлюлоза). Отставание времени. Локальное изменение материи», – мысленно нанизывал симптомы Артем, как бусины на нитку, выстраивая пока призрачный, но уже пугающий диагноз. Картина начинала вырисовываться, и она не была похожа на простую инфестацию духом-одиночкой. Это было глубже, системнее. Как рак, поразивший не орган, а сам принцип организации.

– Остальное не по телефону, – тихо, почти шепотом сказал Крутов. – Приезжай. Посмотри сам. Деньги… я заплачу любые.

– Деньги – фиксированные. Остальное мне важнее, – Артем бросил взгляд на карту на стене, на три красные булавки. Одна из них была совсем рядом с предполагаемым местом «Лесной Сказки» – случай трехлетней давности. Возможно, не совпадение. – Я буду через три часа. До моего приезда не трогайте зеркала. Не пытайтесь «очищать» дом сами святой водой, солью или чем еще. И, ради всего святого, не зовите местного батюшку или «целительницу» из газеты. Вы только раздразните это, внесете новую переменную в уравнение, и я потом буду разгребать последствия вдвойне, надо действовать аккуратно.

Он повесил трубку, не дожидаясь ответа. Его лицо в сером, безрадостном свете зимнего энского утра, пробивавшемся сквозь грязное стекло, было сосредоточено и печально. Не печалью сострадания, а печалью старого солдата, видавшего виды, который снова созерцает, как над горизонтом сгущаются знакомые, ядовитые тучи.

Он подошел к карте, взял новую, матово-черную булавку из жестяной коробки и воткнул ее точно в то место, где, по его расчетам, должен был находиться коттеджный поселок «Лесная Сказка». Черный – цвет неизвестного, нераспознанного агента. Цвет потенциальной системной инфекции, способной к метастазам. Около семи лет назад он завёл эту карту. Сначала как схему местного фольклора. Потом она стала картой боли. Не личной, а той, что просачивалась сквозь трещины в реальности. Он не был альтруистом. Эта работа – диагностика аномалий – была для него единственным способом доказать самому себе, что мир, даже сломанный, подчиняется хоть какой-то логике. Что в хаосе можно найти причинно-следственную связь. Это была его защита от безумия, которое он однажды увидел в горячих точках и которое, как он подозревал, было лишь слабым отголоском того, с чем он столкнулся теперь. Он чинил мироздание по кускам, чтобы не сойти с ума от его несовершенства.

Потом он повернулся к буфету, открыл один из нижних ящиков, который шел тяжело, с протестом древесины. Там, на сером сукне, лежали не священные реликвии, а рабочие инструменты хирурга аномалий. Цифровой диктофон с внешним, приземистым микрофоном в противоветровой оплетке. Модернизированный детектор ЭМП с возможностью записи спектра в память. Компактная инфракрасная камера старого образца, но с отличной для своих лет чувствительностью. И отдельно, в футляре от скрипки, выложенном выцветшим бархатом, – два предмета, которым он доверял больше электроники: старый, простой латунный компас с тяжелой крышкой (его стрелка могла реагировать не только на север, но и на иные «направления»), и небольшой молоточек с костяной, пожелтевшей от времени ручкой, найденный на раскопках где-то под Рязанью. Артем взял молоточек, взвесил его в руке, ощутил холод кости и идеальный баланс. Им можно было простукивать стены, двери, полы. Иногда стены отвечали не так, как должны.

Он начал собирать объемную холщовую сумку цвета хаки, которая служила ему уже лет десять. Приборы, блокноты, набор ручек, пачка сигарет «Солярис», термос. Оделся методично: поверх свитера – темная, потрепанная дубленка без ярлыков, на ноги – тяжелые, натирающие до мозолей, но непробиваемые ботинки на толстой подошве, которую не пробьет ни гвоздь, ни острый камень, ни… что-то иное.

В кармане дубленки у него всегда лежал складной нож с крепким клинком, но не как оружие, а как инструмент – перерезать, вскрыть, обточить и стёртая до бледности фотография, сложенная вчетверо. На ней не было лиц – только три силуэта на фоне слепящего высокогорного солнца. Артем давно перестал её разглядывать. Она была талисманом-напоминанием: каждая новая трещина в реальности когда-то начиналась с чьей-то одной, казалось бы, маленькой ошибки.

Артем не сражался с тварями в прямом смысле. Он проводил хирургические операции на реальности, вскрывал абсцессы инородного присутствия, накладывал метафизические швы. А для операции, даже самой тонкой, нужны скальпели.

Перед выходом он подошел к окну, прислонился лбом к холодному стеклу, посмотрел в серое, низкое, как потолок подвала, небо Энска. Где-то вдали, над трубой старой котельной «Северная», клубился густой, желтоватый дым, который ветер растягивал по крышам, сливая с такими же свинцовыми облаками. Городок жил своей обычной, сонной, невежественной жизнью: где-то хлопали дверьми, заводились «Жигули», в подъезде плакал ребенок. Он не знал, что у него под боком, в этом анклаве сытого благополучия, открылась трещина. Не трещина в стене, а трещина в самой ткани вещей. И что есть только один странный, нелюдимый человек на третьем этаже «хрущевки» в «Солнечном», который умел такие трещины если не зашивать наглухо, то хотя бы диагностировать, изолировать и, ценой неимоверного напряжения, накладывать временную заплатку.

Артем вздохнул, поправил лямку сумки на плече, ощутив привычную тяжесть. Он вышел, щелкнув тяжелым, самодельным замком, который издавал звук, похожий на срабатывание затвора. В подъезде пахло сыростью, вареной капустой, мышами и старостью – знакомый, густой, человеческий запах бедности и быта.

Ему предстояло отправиться туда, где пахло иначе. Влажной, мерзлой землей и старым, трухлявым деревом. Где время текло медленнее. И где в тишине дорогих стен стучали по дереву костяные пальцы чего-то, что ждало своего часа, своего диагноста, и, возможно, своего исцеления – или своей жертвы.

Глава 2

Инструкция была скупой, как и всегда. «Приезжайте, посмотрите сами». Артем давно перестал верить словам. Он верил следам – на стенах, в воздухе, в дрожании зрачка. Долгий звонок Крутова оставил в ухе тот же привкус, что и фотография в почте: холодный, металлический, костяной. Теперь нужно было вдохнуть запах места. Поставить диагноз по его выдоху.

Дорога до «Лесной Сказки» заняла чуть больше двух часов. Его «Нива», скрипя всеми суставами, ползла по раскисшей трассе, обгоняя скелеты подсолнухов и деревеньки, вросшие в землю, как старые зубы. И вот – резкий контраст. Свежий асфальт, ведущий к островку претенциозного благополучия, будто вырезанному из глянцевого каталога и наклеенному на убогий пейзаж. Артем ощутил знакомое раздражение. Такие места были пустыми, они не имели иммунитета. Идеальная питательная среда для инфекции.

Он заглушил двигатель. Тишина, навалившаяся сразу, была не мирной. Она была внимательной. Воздух здесь был холоднее, чем в городе – не морозный, а тонкий, разреженный, будто его выкачали и заменили на что-то стерильное. И под ароматом хвои и свежей щепы – тот самый, едва уловимый шлейф. Запах влажной, промерзшей насквозь земли и сладковатой гнили. Запах лесной подстилки, которой никогда не видеть солнца.

«Уже здесь. В воздухе. Сильно», – мысленно отметил он, выходя из машины. Боль в ключице отозвалась тупым эхом – старый радар принимал сигнал.

На крыльце дома №12 его уже ждал Сергей Крутов. Пять лет добавили ему не возраста, а лощеной, дорогой усталости. Загар, подтянутое тело, идеальная дубленка. Но глаза… Глаза были как у загнанного зверя, который из последних сил пытается изображать хозяина вольера.

– Артем. Спасибо, что приехал, – голос был ровным, рукопожатие – сухим и крепким, но слишком быстрым, будто боялся, что рука выдаст дрожь. – Проходи. Только сразу скажу – могут быть визиты. Участковый. Дело закрыто, но он любит… заглянуть. У нас договорённость.

– Договорённость, – повторил Артем без интонации, переводя взгляд на фасад. Дом был слишком новым, слишком идеальным. Он не стоял, а втягивал в себя пространство вокруг. – Значит, официальная версия вас устраивает?

Сергей сглотнул, и его улыбка на миг стала оскалом. – Она… существует. Этого пока достаточно.

Внутри дом обрушился на Артема ощущением глубокой, дорогой фальши. Паркет сиял, абстрактные картины висели ровно, кованая люстра сверкала. И зеркала. Их было неестественно много. В прихожей – огромное, от пола до потолка. Плитка на кухне. Мелкие зеркальца в нишах, как глазки. Но что было странно – все они были развернуты. Под неудобными углами. Большое зеркало не отражало входную дверь и лестницу на второй этаж, будто их намеренно вырезали из поля зрения.

– Декоратор так задумал? – спросил Артем, снимая дубленку.

– Оля… любит свет, – сказал Сергей, и его взгляд на секунду задержался на пустом отражении в зеркале, как будто проверяя, пусто ли оно по-прежнему.

Артем, делая вид, что поправляет рукав, провёл большим пальцем по подушечкам остальных. Быстрый, диагностический жест. Пальцы были сухими, но в воздухе ощущалась лёгкая, едва уловимая тягучесть, как в салоне самолёта перед посадкой. «Плотно. Очень плотно», – констатировал он про себя.

– Оля! Кать! – крикнул Сергей наверх, и в голосе его прозвучал тот самый, натянутый «деловой» тон, которым, вероятно, он говорил с клиентами на совещаниях. – Спускайтесь! Специалист приехал!

Из-за угла вышла Ольга Крутова. Стройная, в идеально сидящих льняных брюках, лицо – тонкая работа косметолога. Улыбка возникла на её лице мгновенно, отработанным движением, но не дойдя до глаз.

– Артем, здравствуйте, – кивок был скорее деловым, чем гостеприимным. Она протянула руку – прикосновение было лёгким, холодным, на грани формальности. – Сергей вам доверяет. После того, что было… – Голос её, ровный и гладкий, внезапно сорвался, будто споткнулся о невидимый камень. Она закусила нижнюю губу, и взгляд её, прозрачный и невидящий, забегал по периметру комнаты, цепляясь за углы, пугаясь собственного отражения в зеркале напротив. В уголке её правого глаза задергался крошечный, неконтролируемый мускул.

Артем заметил и другие детали: Сергей слишком часто сглатывал, будто в горле стоял ком. На шее Ольги, под аккуратной челкой, горело мелкое, нервное пятно. Их тела, идеальные и ухоженные, вели свою тихую, изматывающую войну на истощение.

– Где ваша дочь? – спросил Артем. Его взгляд упал на массивную консоль из темного дерева. Среди дизайнерских безделушек стояли часы в стиле «ретро». Стрелки показывали 12:17. Он взглянул на свои «Восток» – 12:30.

Сергей бросил взгляд на лестницу, будто опасаясь, что она сейчас рухнет. – Катя… уроки делает. В своей комнате.

– Часы, – сказал Артем не глядя на него, водя пальцем по пыльной поверхности консоли рядом с часами. – Все отстают?

Сергей вздрогнул, словно от удара током. – Все. И в телефонах… Телевизор. Ровно на… на тринадцать минут. Уже… привыкли.

– Привыкать не надо, – отрезал Артем, наконец подняв на него взгляд. – Это не барахлит батарейка. Это симптом. Как температура при воспалении.

В этот момент в гостиную вошла Катя. Хрупкая, в просторной толстовке, с виду – обычная девочка лет одиннадцати. Но её глаза… Они были слишком взрослыми. И пустыми. В руках она несла чашку и замерла, увидев незнакомца. Взгляд её скользнул по Артему без интереса, но, когда он упал на большое зеркало в прихожей, в глазах девочки мелькнуло что-то острое, дикое, животное. Она резко опустила голову, и длинные волосы скрыли её лицо.

– Катя, это Артем, – сказала Ольга слишком бодрым, фальшивым тоном из рекламы йогурта. – Специалист. Помнишь, папа говорил?

– Здравствуйте, – прошептала Катя и почти бегом, не поднимая глаз, прошла на кухню. Артем успел заметить, что её пальцы были испачканы чем-то тёмным. Не землёй. Скорее, как густая, старая сажа или спрессованный уголь.

– Она… рисует, – быстро, оправдывающе сказала Ольга. – Увлекается.

Артем не ответил. Он поставил свою сумку на паркет и, не спрашивая разрешения, начал медленный обход гостиной. Не смотрел на вещи – слушал пространство.

– Давайте начнем, – сказал он, останавливаясь у камина. Его пальцы легли на холодный мрамор каминного портала. – Мне нужна не официальная история. Мне нужна ваша. Хронология. Начните с самого первого, что показалось странным. Даже если это казалось ерундой.

Он не сел. Он стоял, спиной к ним, глядя на поленья в камине, создавая ощущение, что его внимание полностью поглощено комнатой, а не ими. Это снимало напряжение, позволяло говорить.

За его спиной воцарилась тишина. Потом её нарушил голос Ольги, тихий и надтреснутый:

– Холод… Но не от окон. Он… выходил из углов. Из самих стен. Как сквозняк, но воздуха не было. Просто… становилось ледяно. Вот тут. И… здесь.

Артем повернулся. Она сидела на диване, уставившись в свои сцепленные пальцы. Сергей стоял у окна, спиной к комнате, будто наблюдая за чем-то на улице.

– Когда? – спросил Артем, подходя к тому углу, на который она указала.

– Месяц… полтора назад, – отозвался Сергей, не оборачиваясь. – Сначала в гостевой. Потом и тут.

Артем поднёс ладонь к стене. Штукатурка была прохладной, но не ледяной. Он прикрыл глаза, сосредоточившись. Да, было. Едва уловимая разница. Не в температуре воздуха, а в… давлении на кожу. Как будто здесь стоял невидимый столб холода.

– Что еще?

– Стук, – глухо, будто сквозь зубы, выдавил Сергей. – По ночам. Негромкий. Сухой. Как будто… костяшкой пальца по дереву. Всегда с той стороны. – Он махнул рукой в сторону глухой стены.

– Ритмичный?

– Сначала – нет. Потом… да. Как будто торопился. Тук. Тук-тук. Тук. – Сергей повторил ритм с пугающей точностью, и по спине Артема пробежал холодок. Это был тот же ритм, что он слышал в трубке от Шумилова.

– Зеркала, – встряла Ольга, и её голос задрожал. Она встала и подошла к одному из маленьких зеркалец, но не смотрела в него. Гладила раму. – В них… отражается не то. Не ты. Мельком, краем глаза… видишь, что кто-то стоит за твоей спиной. А оборачиваешься – никого. Я их все… развернула. Как могла.

Она бессознательным жестом поправила идеально лежащую прядь волос. Тик в уголке глаза участился, стал похож на нервный моргающий сигнал.

– Запах, – добавил Сергей, наконец поворачиваясь. Его лицо было серым. – Сырой земли. Гнилого дерева. Как в старом погребе. Появляется ни с того ни с сего. И… отставание времени ты уже заметил.

Артем молча кивал, мысленно нанизывая симптомы на нитку: локальный холод, ритмичный акустический феномен, искажение визуального канала, обонятельные галлюцинации, сбой времени. Картина была ясной и пугающе классической для глубокого заражения места. Но где точка входа? Триггер?

– Хорошо, – сказал он, возвращаясь в центр комнаты. – Симптомы ясны. Теперь – событие. Тот случай. Расскажите с начала. Кто он? Зачем был здесь? И почему вы уехали?

Сергей глубоко вдохнул, будто готовился нырнуть в ледяную прорубь. Его пальцы вцепились в подоконник.

– Игорь Малышев. Партнёр. Приехал по делам, задержался на пару дней. Вечером того дня… мы с Олей и Катей собрались и уехали. К теще, в деревню. У неё давление, она позвонила, плохо себя чувствовала. Игорь сказал, что поработает тут один, у него дедлайн. Мы уехали. Вернулись под утро и… застали.

Артем внимательно наблюдал за ним. В рассказе была чёткость, отточенная многократным повторением про себя. Но в глазах – панический бег мысли, проверка: всё ли сказал правильно? Не выдал ли лишнего?

– Что именно вы застали? – спросил Артем ровно, клинически, снимая с рассказа эмоциональные крючки.

– Он лежал в гостиной. На полу. Был в сознании, глаза… – Сергей зажмурился. – Господи, глаза… Они бегали. Он всё видел. Но не мог пошевелиться.

– Его правая рука, – прошептала Ольга. Она стояла, обхватив себя за плечи, качаясь на месте. – От кисти до локтя… была просто кость. Чистая. Белая. Без крови. Без… всего. Как будто мясо… растворили. И эта кость… она стучала. Тихо. Об пол. Тук. Тук. Тук.

В комнате повисла тяжёлая тишина. И в этот момент Артем увидел. Не глазами. Периферическим зрением. В большом зеркале в прихожей, в той его части, что отражала пустой угол гостиной, на долю секунды что-то шевельнулось. Не человек. Сгусток тени, отличной от остальных. Он не повернул голову. Он знал – если посмотреть прямо, там будет только пустота. Игра света. Но он поймал отражение Ольги: её зрачки резко расширились, глядя туда же. Она тоже видела. Или ей казалось.

– Официальная версия? – спросил Артем, разрывая молчание, давая им передышку.

– Несчастный случай, – отчеканил Сергей с горькой, язвительной чёткостью. – Будто облил на себя едкое вещество при неосторожном обращении с… с бытовой химией. Дело закрыто. Участковый был очень сговорчив.

– Значит, дело уже на особом контроле, – констатировал Артем. – Его «попросили». Уже работают те, кого в документах не бывает. – Он перевёл взгляд с Сергея на Ольгу. – Почему вы до сих пор здесь? У вас есть ресурсы уехать. Навсегда.

Они переглянулись. И в этом взгляде было не просто понимание, а какое-то странное, виноватое знание.

– Мы пытались, – тихо сказал Сергей. – В ту же ночь уехали в отель. Кате… стало хуже. Температура под сорок, бред. Она кричала, что «оно зовёт её назад, домой». Мы вернулись на рассвете. Здесь… ей стало легче. И нам… – он сглотнул, – кажется, если сбежим, оно последует. А здесь… здесь мы хотя бы видим границы клетки.

Артем медленно кивнул. Картина складывалась в чудовищный пазл. Семья, ставшая заложниками своего же страха. Дом, превратившийся в ловушку. И нечто, что использовало их ужас как питательную среду.

– Значит, нам нужна легальная ширма, – сказал он. – Для моего присутствия. Чтобы у «особых людей» не возникло вопросов. У вас были строители, подрядчики. Нужно, чтобы я числился их сотрудником. Проверка вентиляции после «инцидента». Осмотр электропроводки. Что-то в этом роде. Можете устроить?

Сергей задумался на секунду, потом кивнул, с облегчением ухватившись за конкретную, понятную задачу.

– Да. У моего партнёра есть лаборатория «Северный ветер». Замеры микроклимата, выявление вредных испарений. Я оформлю вызов. Это… правдоподобно.

– Хорошо. А теперь, – Артем указал подбородком на глухую дверь в углу гостиной, ту самую, у стены. – Что за комната?

Наступила густая, липкая пауза. Ольга отвела взгляд. Сергей прочистил горло.

– Гостевая, – сказала Ольга слишком быстро. – Там… ремонт. Штукатурка сохнет.

– Можно посмотреть?

– Конечно, – сказал Сергей, делая шаг вперёд, но его движение было каким-то замедленным, сопротивляющимся. – Только там пыльно.

Когда Сергей открыл дверь, в гостиную рванулся поток воздуха. Не холодный. Тяжёлый. Насыщенный тем самым сладковато-прелым запахом, но теперь в десять раз сильнее, удушающе-густым. Артем почувствовал, как у него перехватило дыхание.

Комната была пустой. Голые стены, свежее, слишком яркое покрытие на полу. Но это была не пустота после ремонта. Это была пустота после. Как после выноса гроба. Воздух висел неподвижным, мёртвым столбом.

Артем вошёл первым. Его ботинки гулко отдавались по ламинату. Он подошёл к стене, противоположной двери. Она была идеально ровной, свежеокрашенной. Но у самого плинтуса слой краски лежал толще, фактурнее, будто что-то старательно замазывали в несколько слоёв.

– Трещина была? – спросил он, не оборачиваясь.

– Да… штукатурка сырая, пошла пузырями, – голос Ольги прозвучал из дверного проёма. Она не вошла.