ЗАГОЖ Пархомов Дмитрий Александрович

ЗАГОЖ

Оглавление

Глава 1. Последний гром вождя

Глава 2. Молоко Лютни

Глава 3. Имя от Старого Клыка

Глава 4. Сильнее волков

Глава 5. Двадцать имён стаи

Глава 6. Неудачная охота

Глава 7. Тепло в холоде

Глава 8. Падение в окраины города Дит

Глава 9. Уроки из тени

Глава 10. Ужасный, но дом

Глава 11. Дары ужаса

Глава 12. Волчонок скверны

Глава 13. Охота и принятие

Глава 13. Охота и принятие Берты

Глава 15. Эльза и Берта

Глава 15. Жизнь в стае, или Как дышит дом в сердце города Дит

Глава 16. Падение и спасение

Глава 17. Первый штурм города Дит

Глава 18. Подмога из глубин

Глава 19. По заветам Наполеона и стаи волков

Глава 21. Прощание с Армией света

Глава 22. Древний Мир Джунглей

Глава 23. Рост Стаи в Зелёном Сердце

Глава 24. Семь Сердец, Уходящих в Прошлое

Глава 25. Первый Круг. Цитадель Ада

Глава 26. Разведка в снежной Австралии

Глава 27. Дорога в Крузаке

Глава 28 Последний день последней битвы этого орка.

Глава 1. Последний гром вождя

Небо треснуло. Не как стекло под камнем – тихо, с жалобным звоном. А как кость под топором – громко, хрустяще, с мокрым треском, от которого кровь стынет в жилах ещё до того, как увидишь, что из трещины полезло.

Отец стоял на холме. Самый высокий орк в племени – плечи шире, чем у любого медведя, рога на шлеме из кости мамонта, топор в руках такой тяжёлый, что другой бы просто упал под ним. Гром – так его звали. Не потому, что голос громкий. А потому, что когда он появлялся на поле боя – земля дрожала. Не от страха. От веса.

Маленький орчонок (ещё без имени, потому что имя дают после первой охоты, а он её не успел) прятался в расщелине под корнями старого дуба. Корни пахли землёй, мхом и страхом – его собственным. Он видел всё. Слишком хорошо видел.

Сначала пришли тени. Не демоны ещё – просто тени. Чёрные, длинные, как будто кто-то вырезал кусок ночи и бросил на землю. Они текли по склону, не касаясь травы, но трава под ними чернела и сворачивалась, как кожа на огне.

Потом треснуло небо. Из трещины полезли они. Не рогатые, не крылатые – просто… неправильные. Тела из кусков чужой плоти, сшитые кое-как, будто кто-то лепил их вслепую и торопился. Глаза – сотни глаз, разбросанных по телу, как гнойники. Рты – везде, где только можно, и все орали одновременно, но не словами, а звуком, от которого кровь течёт из ушей.

Отец не побежал. Он шагнул вперёд. Топор в руках сверкнул – не от солнца, солнца уже не было, – а от собственного света, того, что бывает у вождя, когда он знает: сейчас умрёт, но не отступит.

«За Грома! – зарычал он. – За стаю! За землю, которая нас родила!»

Племя ответило. Не криком. Рёвом. Тысяча глоток, тысяча топоров, тысяча клыков. Они бросились вниз, как лавина из зелёной ярости.

Орчонок смотрел. Сердце стучало так, что казалось – сейчас выскочит и убежит само.

Первая волна теней прошла сквозь орков, как нож сквозь мясо. Не резала – высасывала. Кожа чернела, глаза вытекали, рты открывались в беззвучном крике, и тела падали – уже не орки, а пустые оболочки, внутри которых что-то шевелилось.

Отец рубил. Каждый удар – как гром. Топор входил в плоть демонов, чёрная кровь хлестала фонтаном, шипела на земле, оставляя ямы. Он рычал – низко, гортанно, по-звериному. «Не пройдёте! Не возьмёте! Это наша земля!»

Мать стояла сзади. Шаманка. Руки вскинуты, пальцы в костяных кольцах, глаза закрыты, губы шепчут заклинания – старые, те, что передавались от матери к дочери тысячу лет. Огонь вспыхивал вокруг неё – не красный, а зелёный, как глаза орков, как леса, которые ещё вчера шумели над долиной. Огонь бил в демонов – они корчились, визжали, но не умирали. Просто отступали. На шаг. На два.

Отец дошёл до самого большого. Тот был размером с дом – тело из сшитых трупов, глаза по всему телу, рты по всему телу, и все орали одно и то же: «Ваша земля – наша. Ваши души – наша еда».

Топор вошёл в грудь твари – глубоко, до рукояти. Чёрная кровь хлынула – как нефть из скважины. Тварь взвыла – все рты разом. Отец рванул топор назад – вместе с куском плоти, вместе с сердцем, которое билось в его руке, чёрное, живое, неправильное.

И тогда небо треснуло окончательно.

Из трещины хлынул свет – не белый, не золотой. Чёрный. С обратной стороны. Как будто кто-то открыл дверь в другой мир, где света нет вообще, только его отсутствие.

Мать закричала – первый раз за всю битву. Не от боли. От ужаса.

Свет коснулся её – и она начала исчезать. Не гореть. Не растворяться. Просто… пропадать. Как будто кто-то стирал её с мира, слой за слоем. Сначала руки – пальцы с костяными кольцами исчезли, заклинание оборвалось. Потом грудь – зелёный огонь погас. Потом лицо – глаза, полные слёз, смотрели на сына в расщелине.

«Беги… – прошептала она, голос уже не её, а эхо. – Беги, мой маленький… не оглядывайся…»

Отец обернулся. Увидел. Заорал – так, что земля задрожала.

«НЕТ!»

Он бросился к ней. Топор упал. Руки вытянулись – огромные, зелёные, в старых шрамах от битв.

Слишком поздно.

Мать исчезла. Полностью. Как будто её никогда и не было.

Отец упал на колени – там, где она стояла секунду назад. Руки вцепились в землю – пальцы разрывали корни, комья летели в стороны. Он выл – низко, гортанно, по-звериному. Не от боли. От пустоты.

Тварь шагнула к нему. Рот на животе раскрылся – шире, чем можно представить. Отец не успел встать. Не успел поднять топор.

Он только успел посмотреть в сторону расщелины.

Прямо на сына.

Глаза встретились – на секунду. В них не было страха. Не было ярости. Только одно:

«Живи».

Тварь сомкнула пасть. Отец исчез. Как мать. Как весь мир вокруг.

Орчонок смотрел. Не дышал. Не плакал. Просто смотрел.

Небо закрылось. Трещина затянулась. Тени ушли.

Остались руины. Остался он. Один.

В темноте под корнями дуба он свернулся клубком. Колени к груди. Руки вокруг коленей. Глаза открыты.

Он не спал. Не мог.

Потому что каждый раз, когда закрывал глаза, видел:

Отец смотрит на него. И говорит без слов:

«Живи».

А он не знал как.

Потому что жить – значит помнить.

А помнить – значит умирать каждый день.

Он лежал. Дрожал. Молчал.

И в этой тишине впервые услышал:

Шаги.

Мягкие. Осторожные. Звериные.

Он не шевельнулся.

Пусть придут. Пусть сожрут.

Но шаги остановились.

Тёплый нос ткнулся ему в щёку.

Запах – молоко, шерсть, лес.

Орчонок открыл глаза.

Волчица.

Серая. Седая на морде. Глаза жёлтые, как огонь в ночи.

Она смотрела на него.

Не рычала. Не нападала.

Просто смотрела.

А потом – лизнула.

По щеке. По крови. По слезам, которых он ещё не пролил.

И ушла.

Но через минуту вернулась.

В зубах – кусок мяса. Ещё тёплый.

Положила перед ним.

Отступила на шаг.

Смотрела.

Орчонок смотрел в ответ.

Потом – медленно, дрожа – протянул руку.

Взял мясо.

Поднёс ко рту.

Закусил.

Слёзы всё-таки пришли.

Горячие. Солёные. Смешались с мясом.

Он ел. Плакал. Молчал.

Волчица легла рядом.

Не касаясь. Но близко.

Тепло её тела пробивалось сквозь холод.

Он свернулся клубком.

Прижался спиной к её боку.

Закрыл глаза.

Впервые за весь день услышал:

Дыхание.

Не своё.

Её.

Ровное. Тёплое. Живое.

И в этом дыхании – первый раз за всю жизнь – он почувствовал:

Не один.

Конец первой главы.

Тишина. Но уже не полная. В ней дышит волчица.

Глава 2. Молоко Лютни

Он не знал, сколько пролежал под корнями. Может, день. Может, три. Время в разбитом мире потеряло счёт – как будто кто-то вырвал страницы из календаря и сжёг их вместе с деревьями, домами, лицами.

Голод пришёл первым. Не острый, как удар ножа. Тупой, тяжёлый, обволакивающий, как мокрая земля, в которую он вжимался всем телом. Желудок уже не урчал – он просто сжимался, медленно, упрямо, будто кто-то внутри сворачивал его в узел и затягивал всё туже.

Он не плакал. Слёзы кончились ещё тогда, когда мать исчезла в чёрном свете, а отец посмотрел на него последним взглядом и провалился в пасть твари. Осталась только пустота – и в этой пустоте родился новый звук: собственное дыхание. Сухое. Рваное. Как будто лёгкие забыли, как работать.

Шаги вернулись на вторую ночь. Те же – мягкие, осторожные, звериные.

Он не шевельнулся. Пусть придёт. Пусть сожрёт. Всё равно уже нечего терять.

Но вместо клыков в шею пришёл запах. Тёплый. Молочный. С примесью шерсти, земли и чего-то живого, что ещё не умерло.

Волчица.

Та же серая, седая на морде, глаза жёлтые, как огонь в ночи. Она стояла в пяти шагах – не ближе. Смотрела. Не рычала. Не нападала.

В зубах – кусок мяса. Ещё тёплый. Кровь капала с него – медленно, густо, как воск со свечи.

Она положила мясо на землю. Отступила на три шага. Легла. Подбородок на лапы. Смотрела.

Орчонок смотрел в ответ. Сердце стучало – не быстро, а тяжело, как барабан, который бьют в похоронном марше. Он протянул руку – медленно, дрожа, как будто боялся, что мясо исчезнет, как исчезли мать и отец.

Пальцы коснулись. Тёплое. Мокрое. Живое.

Он поднёс ко рту. Закусил. Кровь потекла по подбородку – горячая, солёная, с привкусом железа и жизни. Он ел – жадно, давясь, давясь слёзами, которые всё-таки пришли, горячие, жгучие, смешиваясь с мясом, с кровью, с грязью на лице.

Волчица не двигалась. Только смотрела. Жёлтые глаза – не злые. Не жалостливые. Просто… живые.

Когда мясо кончилось, он облизал пальцы. Кровь осталась на губах – липкая, тёплая. Он посмотрел на волчицу.

Она встала. Медленно подошла. Опустила морду. Лизнула ему щёку – один раз, осторожно, как будто проверяла: живой ли.

Потом повернулась. Ушла в темноту.

Он остался один. Но теперь в этой темноте был запах. Молока. Шерсти. Жизни.

На третью ночь она пришла снова. Не одна.

За ней шли трое щенков – маленькие, серые, глаза огромные, как луны в ночи. Они жались к её бокам, дрожали, но не скулили. Учились молчать.

Волчица снова принесла мясо. Положила. Отступила.

Щенки смотрели на орчонка – не со страхом. С любопытством.

Один – самый маленький, с белым пятном на груди – шагнул вперёд. Ткнулся носом в руку орчонка. Тёплый. Мокрый. Живой.

Орчонок не отдёрнул руку. Просто смотрел.

Волчица легла. Щенки легли рядом с ней. Смотрели.

Он взял мясо. Ел медленно. Слёзы капали в пыль – уже не от горя, а от чего-то другого. От тепла, которое пробивалось сквозь холод.

На четвёртую ночь она подпустила его ближе. Он лёг рядом – не касаясь, но близко. Её бок был тёплым. Дыхание – ровным. Щенки жались к ней, дрожали, но уже не от страха – от холода.

Он протянул руку. Самый маленький щенок лизнул пальцы. Тёплый язык. Шершавый. Живой.

Орчонок закрыл глаза. Впервые за четыре дня.

Он не спал. Он просто дышал. Вместе с ней. Вместе с ними.

На пятую ночь она позволила ему прижаться. Он уткнулся лицом в её шерсть. Запах – молоко, земля, жизнь. Тепло пробивалось сквозь холод внутри – медленно, осторожно, как первый росток после пожара.

Он не плакал. Слёзы кончились.

Но в груди что-то шевельнулось. Не гром. Не крик.

Тепло.

Маленькое. Слабое. Но живое.

Он заснул. Впервые за всю жизнь – не один.

Волчица лежала рядом. Дышала. Грела.

Щенки жались к её бокам. Один – самый маленький – положил голову ему на плечо. Тёплый. Тяжёлый. Живой.

В этой тишине, пропитанной запахом молока и шерсти, орчонок впервые услышал:

Не рык. Не гром.

Дыхание стаи.

И в этом дыхании – начало имени, которое ему ещё не дали.

Но которое уже жило внутри.

Глава 3. Имя от Старого Клыка

Прошёл месяц. Или два. Время в нижних кругах Ада не считалось днями – оно измерялось количеством раз, когда ты ещё дышал, хотя уже не хотел.

Орчонок (ещё без имени) уже не прятался под корнями. Он ходил за волчицей – молча, на расстоянии в три прыжка, как велела её первая рычанка, когда он слишком приблизился к щенкам. Она не гнала его. Но и не подпускала ближе. Пока.

Щенки привыкли. Сначала смотрели настороженно – уши назад, хвосты поджаты. Потом начали играть – подбегали, толкали носом, лизали пальцы, оставляя тёплые мокрые следы. Самый маленький – с белым пятном на груди – уже спал, прижавшись к его боку, когда волчица уходила на охоту. Орчонок не шевелился. Боялся спугнуть тепло.

Голод больше не был тупым. Он стал острым – как клык, который вонзается в живот и поворачивается. Но теперь он ел каждый день. Волчица приносила мясо – куски демонов, теней, иногда мелких тварей, которых она ловила в трещинах. Мясо было чёрным, жёстким, пахло серой и горечью. Но оно было тёплым. Живым. Он ел – медленно, жадно, чувствуя, как сила возвращается в мышцы, которые уже начали атрофироваться от лежания.

Он учился. Не словами – жестами, рыком, взглядом.

Волчица учила его молчать. Когда она поднимала голову – резко, уши вперёд – он замирал. Когда она прижимала уши – он прятался за камень. Когда она рычала низко, гортанно – он отвечал тем же, хотя его рык был ещё детским, тонким, как треск сухой ветки.

Щенки учили его играть. Они кусали его за пятки – не сильно, но достаточно, чтобы он упал. Он падал – и вставал. Падал – и вставал. Падал – и начинал кусать в ответ – осторожно, без злобы, только чтобы показать: я тоже могу.

Самый маленький щенок – тот, с белым пятном – стал его тенью. Спал рядом. Ел рядом. Когда волчица уходила – жался к нему, дрожал, но не скулил. Орчонок клал руку ему на загривок – тёплый, мягкий, живой. И молчал. Просто молчал. И в этом молчании рождалось что-то новое – не гром, не крик, а тепло. Маленькое. Но настоящее.

Старый Клык пришёл на тридцать вторую ночь.

Он был огромен – даже для волка. Шерсть седая, почти белая на загривке, шрамы через всё тело – глубокие, старые, как трещины в земле. Один глаз вытек – вместо него была пустая глазница, чёрная, как трещина в небе. Второй глаз – жёлтый, острый, как клинок – смотрел прямо в орчонка.

Волчица подняла голову. Не рычала. Просто смотрела.

Старый Клык подошёл – медленно, каждый шаг отдавался в земле. Остановился в трёх прыжках. Смотрел.

Орчонок не отступил. Не спрятался. Встал – маленький, худой, но уже не дрожащий. Смотрел в ответ.

Старый Клык опустил голову. Нос ткнулся в его плечо. Понюхал. Долго. Глубоко.

Потом поднял морду. Рыкнул – низко, гортанно, но не угрожающе. Это был не приказ. Это был вопрос.

Орчонок ответил. Не словами. Рыком. Тонким, детским, но честным.

Старый Клык смотрел ещё долго. Потом повернулся к волчице. Рыкнул – коротко, утвердительно.

Волчица встала. Подошла к орчонку. Ткнулась носом в его грудь. Лизнула – один раз, медленно.

Щенки подбежали – толкались, лизали, скулили от радости.

Старый Клык подошёл ближе. Остановился в шаге. Поднял голову к небу – чёрному, треснутому, без звёзд. И завыл.

Низко. Гортанно. Долго.

Вой эхом разнёсся по руинам – через трещины, через пепел, через кровь, которая уже засохла на камнях. Волчица подхватила. Щенки завыли – тонко, по-детски, но старательно.

Орчонок стоял. Слушал. И вдруг понял: это не просто вой. Это – имя.

Старый Клык закончил. Опустил голову. Посмотрел на орчонка.

И рыкнул – одно слово. Короткое. Тяжёлое. Как удар топора.

«Загож».

Орчонок замер. Имя вошло в него – как клык в плоть. Глубоко. Больно. Но окончательно.

Он поднял голову. К небу. К трещине. К темноте.

И завыл в ответ.

Тонко. Детски. Но уже не по-детски.

«Загож».

Стая ответила. Волчица. Щенки. Старый Клык.

Вой слился в один – низкий, тяжёлый, живой.

Загож стоял в центре. Маленький. Худой. Но уже не один.

Он был Загож.

Имя, данное Старым Клыком.

Имя, которое теперь будет рычать за него.

Когда он сам не сможет.

Глава 4. Сильнее волков

Загож рос не по дням, а по ночам. Днём он прятался – в трещинах, под корнями, в тени обугленных стволов, где даже демоны редко совались, потому что там уже нечего было жрать. Ночью он учился.

Стая не учила словами. Она учила кровью, голодом и взглядом.

Лютня – волчица, которая первой лизнула его щёку в ту ночь под дубом – стала его второй матерью. Не нежной. Не ласковой. Жёсткой. Она приносила мясо – всегда чёрное, всегда с привкусом серы – и бросала перед ним. Не клала. Бросала. Как будто говорила: «Возьми сам. Или умри».

Загож брал. Сначала дрожащими руками. Потом зубами. Потом – уже не беря, а отрывая куски прямо из ещё тёплой туши, которую Лютня притаскивала после охоты.

Щенки – трое, серые, с жёлтыми глазами – стали его братьями. Они не жалели его. Не нянчились. Кусали за пятки, за уши, за пальцы – играли так, будто он уже волк. Когда он падал – вставал. Когда кусал в ответ – сильнее. Когда скулил от боли – получал ещё один укус: «Молчи. Терпи».

Старый Клык учил последним.

Он не подходил близко. Сидел в стороне – огромный, седой, с пустой глазницей, как чёрная дыра в морде. Смотрел одним жёлтым глазом – долго, неподвижно. Когда Загож делал что-то неправильно – Старый Клык вставал. Подходил. Рычал – низко, гортанно, так, что земля дрожала под ногами.

Загож учился быстро. Не потому, что был умным. А потому, что боялся умереть.

Он учился чуять. Сначала – запах Лютни: молоко, шерсть, тепло. Потом – запах демонов: сера, гниль, чужая кровь. Потом – запах добычи: страх, пот, биение сердца за милю.

Он учился двигаться. Не как орк – громко, тяжело, ломая всё на пути. Как волк – бесшумно, мягко, сливаясь с тенью. Лапы ставил аккуратно – сначала на носок, потом на всю ступню. Дыхание сдерживал – короткое, поверхностное, чтобы не выдать себя даже в тишине.

Он учился убивать. Сначала – мелких тварей: крыс размером с кошку, теней, которые ползали по стенам. Лютня показывала: прыжок – короткий, точный, зубы в горло, рывок – и конец. Загож повторял. Сначала промахивался – тварь убегала, он падал, скулил от злости. Лютня не жалела – кусала за загривок: «Слабо. Ещё раз».

Он учился. Промах – укус. Промах – укус. Промах – удар лапой Старого Клыка, от которого летел на три метра и вставал уже с кровью во рту.

Потом пришёл первый настоящий бой.

Демоны нашли логово. Не большие – средние, размером с медведя, тела из сшитых кусков, глаза по всему телу, рты по всему телу. Они шли медленно – не торопились. Знали: добыча никуда не денется.

Лютня зарычала – низко, предупреждающе. Щенки жались к ней – дрожали, но не скулили. Старый Клык встал – медленно, тяжело, кости хрустели, как сухие ветки.

Загож встал рядом.

Он был уже выше щенков. Шире в плечах. Руки – длиннее, сильнее, пальцы заканчивались когтями, которые он точил о камни каждую ночь.

Демон шагнул вперёд. Рот на груди раскрылся – шире, чем можно представить. Загож прыгнул.

Не как орк – с криком, с размахом. Как волк – молча, коротко, точно.

Зубы вошли в шею твари – глубоко, до хряща. Кровь хлынула – чёрная, горячая, воняющая серой. Демон взвыл – все рты разом. Загож рванул – мясо оторвалось с хрустом.

Тварь махнула лапой – когти разорвали ему плечо, кровь брызнула, боль ослепила на миг. Но он не отпустил. Вгрызся сильнее. Рвал. Крутил головой.

Лютня прыгнула с другой стороны – зубы в глаз, который рос на плече. Щенки бросились – маленький с белым пятном вцепился в лапу, висел, рычал тонко, по-детски.

Старый Клык ударил последним – прыжок тяжёлый, но точный. Зубы вошли в основание шеи – хруст, треск, чёрная кровь фонтаном.

Тварь упала. Тело дёрнулось. Затихло.

Стая стояла над трупом. Дышала тяжело. Кровь капала с морд.

Загож отпустил шею. Посмотрел на Старого Клыка.

Тот смотрел в ответ – одним жёлтым глазом. Долго.

Потом кивнул – коротко, утвердительно.

И рыкнул – низко, гортанно, одобрительно.

Загож поднял голову. К небу. К трещине.

И завыл.

Уже не тонко. Не по-детски.

Низко. Гортанно. По-волчьи.

Стая подхватила.

Вой разнёсся по руинам – через трещины, через пепел, через кровь.

Загож был сильнее щенков. Сильнее Лютни. Сильнее всех – кроме Старого Клыка.

Но даже Старый Клык знал: скоро это изменится.

Он уже не был орчонком.

Он был Загожем.

И он рос.

С каждым днём. С каждой ночью. С каждой каплей чёрной крови, которую он пил из горла демонов.

Он становился сильнее волков.

Не потому, что хотел.

А потому, что иначе – умрёт.

Глава 5. Двадцать имён стаи

Стая была большой – двадцать волков. Не огромной, как в старых легендах, где стая могла закрыть горизонт. Но достаточной, чтобы держать территорию в нижних кругах Ада, где даже демоны предпочитали обходить стороной места, где пахло скоординированной смертью.

Отец Загожа звали Гром. Не потому, что голос громкий. А потому, что когда он появлялся на поле боя – земля дрожала. Не от страха. От веса. Он был вождём племени – самым высоким орком в долине, плечи шире, чем у любого медведя, топор в руках такой тяжёлый, что другой бы просто упал под ним. Гром умер в тот день, когда небо треснуло. Загож видел: отец посмотрел на него последним взглядом и провалился в пасть твари. С тех пор имя «Гром» стало для Загожа не просто воспоминанием. Это было первое, что он потерял. И последнее, что он хотел забыть.

Теперь стая – двадцать волков. Они приняли его не сразу. Сначала смотрели настороженно – уши назад, хвосты поджаты. Потом начали играть – подбегали, толкали носом, лизали пальцы, оставляя тёплые мокрые следы. Потом начали учить – молчать, чуять, убивать.

Лютня – волчица, которая первой лизнула его щёку в ту ночь под дубом – стала его второй матерью. Она правила не рыком, а взглядом. Когда она поднимала голову – все замирали. Когда она ложилась – все ложились рядом. Её молоко уже кончалось, но она всё равно кормила Загожа, когда он был слишком слаб, чтобы охотиться сам. Она не жалела его. Она просто давала ему шанс стать частью стаи. И он брал этот шанс – зубами, когтями, молчанием.

Старый Клык – вожак стаи. Один глаз вытек, второй жёлтый, как раскалённый уголь. Шрамы через всё тело – глубокие, старые, как трещины в земле. Он не бегал впереди. Он шёл последним – прикрывал спину. Когда стая отдыхала – он не спал. Сидел на возвышении, смотрел в темноту, слушал ветер, который нёс запах серы и смерти. Он редко рычал. Но когда рычал – земля дрожала. Загож боялся его больше всех. И уважал больше всех.

Остальные шестнадцать – братья и сёстры по стае. У каждого было имя – короткое, рычащее, данное Старым Клыком после первой охоты.

Гром – самый крупный после Старого Клыка. Широкая грудь, тяжёлые лапы. Он был первым, кто принял Загожа – толкнул носом в бок, лизнул щёку, зарычал коротко: «Ты теперь наш». Гром никогда не скулил. Даже когда Лютня кусала его за ухо за то, что полез к добыче раньше времени. Он просто смотрел – жёлто, спокойно – и ждал своей очереди.

Стрела – самая быстрая. Тонкая, длинноногая, хвост как плеть. Она бегала впереди – разведывала, чуяла опасность за милю. Когда стая шла – она исчезала в тенях, а через минуту возвращалась – нос мокрый, глаза блестят, короткий рык: «Чисто» или «Беда». Она первая научила Загожа прятаться в тени. Прижалась к нему боком, затаилась – и он понял: двигаться нужно так, чтобы тебя не видели даже тогда, когда ты рядом.

Кровавый Зев – самая маленькая, но самая злая. Зубы уже острые, как иглы, глаза горят, как угли. Она кусала всех – щенков, Лютню, даже Старого Клыка, если он подходил слишком близко к её куску мяса. Но Загожа не кусала. Она просто смотрела – долго, жёлто, оценивающе – и потом ложилась рядом, клала голову ему на лапу. Это было её признание: «Ты сильнее меня. Но я тебя не боюсь».

Брат – самый младший. Белое пятно на груди – единственное светлое в стае. Он родился уже здесь, в Аду, и никогда не знал другого мира. Для него руины – дом, чёрная кровь – еда, тьма – норма. Он не знал страха. Потому что не знал ничего другого. Он спал на Загоже каждую ночь – маленькая тёплая голова на его груди, дыхание ровное, тихое. Когда Загож вставал – Брат просыпался, тянулся за ним, скулил тонко: «Не уходи». Загож не уходил. Он брал его за загривок – осторожно, зубами – и нёс, как Лютня носила щенков в первые дни. Брат не сопротивлялся. Просто закрывал глаза. И доверял.

Остальные – двенадцать имён, которые Загож выучил на слух, на запах, на рык:

Тень – чёрная, почти невидимая в темноте, всегда шла слева от Старого Клыка. Она чуяла засады раньше всех. Её рык был тихим – почти шёпотом, но от этого ещё страшнее.