Последний огонек

Элиан коснулся края бумаги. Он мог бы предположить, что видит похожих на себя детей, но рисунок содержал то, чего посторонний человек не мог знать: на его ботинке была такая же кривоватая заплатка, какую он носил сейчас, а Лира держала в руке маленький круглый камешек со светлой точкой.

Руки похолодели.

— Кто нас нарисовал?

Он сам удивился, что спросил это вслух.

У стены, рядом с рисунком, висели три чашки. Две были целыми, а от третьей осталась только ручка. Элиан вспомнил видение на поляне: стол, мука, смех и три чашки. Сколько раз он проходил мимо одной и той же подсказки, не зная, что это подсказка?

Он посветил фонарём внутрь домика.

В воздухе возникли блёклые силуэты. Три ребёнка сидели на полу и пытались построить башню из деревянных кубиков. Элиан узнал собственный голос — более звонкий, чем сейчас:

— Я буду строить самый высокий этаж!

Лира ответила:

— Тогда она упадёт. Давай сделаем широкую стену.

Третий голос произнёс что-то совсем тихо. Он не разобрал слов, но почувствовал, как внутри сжалось что-то тёплое и болезненное. Мальчик шагнул ближе. Прозрачные фигуры исчезли.

На месте третьего ребёнка остался только светлый отпечаток ладони на полу.

Элиан прижал собственную руку к отпечатку. Он был чуть меньше, чем его ладонь, и по какой-то причине от этого хотелось плакать сильнее, чем от исчезнувшего силуэта. Нельзя было обнять даже воспоминание. Нельзя спросить, чего оно хочет и почему так долго ждало именно здесь.

В углу домика стояла коробка с маленькими деревянными фигурками. Одна изображала дерево, другая — мост, третья — птицу. Их покрывал слой пыли. Под коробкой лежала сложенная бумажка.

На ней было написано: «Когда забудешь, смотри не только глазами».

Элиан перечитал фразу несколько раз. Смысл ускользал, но слова он запомнил. Он хотел забрать с собой рисунок и все маленькие вещи, спрятать их в рюкзак и никому больше не отдавать. Потом представил, как однажды кто-нибудь придёт сюда и увидит пустую комнату, в которой ничего не осталось.

Он вернул рисунок на стену. Забрал только бумажку: она лежала отдельно, словно её оставили для того, кто умеет читать.

Дверца тихо заскрипела. Мальчик отодвинул руку, позволив ей закрыться. Стук внутри дерева прекратился. Ему показалось, что это похоже на дыхание человека, который наконец дождался, когда его услышат.

* * *

На мосту Элиан шёл медленно. Внизу под ногами тянулась тёмная пропасть, но теперь он смотрел не на неё, а на камни, выбирая место для каждого шага. Посередине он обнаружил разлом в деревянной вставке. Если бы попытался пробежать не глядя, ботинок наверняка застрял бы между досками. Он переступил щель и прислушался.

Откуда-то снизу донёсся металлический звук. Не колокольчик. Будто вдали кто-то вращал громадное колесо, которому мешала вода. За ним последовал звук, похожий на вздох дерева, и на миг под мостом разгорелось несколько светящихся нитей. Они уходили под землю на многие сотни шагов.

Элиан поднял фонарь. В одном из корневых туннелей показалось маленькое золотое пятно — как будто в глубине кто-то держал ещё один фонарь. Он хотел окликнуть незнакомца, но сдержался. Лес слишком часто оборачивал его надежды ловушкой. Вместо этого запомнил направление.

На дальнем берегу тропа шла под низким сводом корней. Здесь висели старые деревянные таблички. Ветер не шевелил их, однако некоторые медленно поворачивались сами. На одной сохранилась надпись: «Не входи без света». На другой, выцветшей: «Слушай, прежде чем ответить».

Мальчик усмехнулся. Ему хотелось сказать Лире, что её правила теперь встречаются даже на дорожных знаках. Он почти повернулся к сестре, чтобы поделиться этой мыслью, и только потом вспомнил, что её нет рядом.

Боль вернулась остро и неожиданно. Элиан остановился, прислонился к влажному стволу. В последние часы он делал всё, чтобы не думать о потерянной девочке непрерывно: смотрел под ноги, двигал ящик, считал вспышки, исследовал комнату. Но каждый найденный предмет лишь приближал его к ней и одновременно напоминал об отсутствии.

— Я не забыл тебя, — прошептал он.

Потом задумался: если кто-то мог забыть целого ребёнка, не замечая этого, почему он был так уверен в собственной памяти? Чему ещё он доверял только потому, что хотел доверять?

Ветер донёс запах прелой листвы и сырого камня. Где-то впереди, едва слышно, застучало дерево о дерево — три удара, пауза, один, ещё два быстрых. Такой ритм не был похож ни на дождь, ни на ветер.

Элиан прислушался. Ритм повторился.

Он проверил, крепко ли держится фонарь, и пошёл туда, откуда доносился стук.

Ему впервые показалось, что лес не просто преграждает дорогу. Он задаёт вопросы, ответы на которые нельзя вытолкать силой. И где-то среди этих вопросов спрятан тот, ради которого мальчик пришёл сюда: как вернуть Лиру, не потеряв самого себя?

ГЛАВА 4

Шёпот

Первым был звук капли.

Она падала в пустую древесину и отзывалась мягким, глухим стуком. Через несколько шагов Элиан услышал вторую, затем третью. Они не капали одновременно. Каждая ждала своей очереди, словно незримый собеседник отбивал по пням знакомую мелодию.

Три удара.

Пауза.

Один.

Два коротких.

Мальчик остановился. Ритм уже встречался ему у выхода из корневой рощи. Теперь звук был ближе и громче, а вместе с ним появились слова.

Сначала они походили на ветер. Листья тёрлись друг о друга, и в шелесте чудилось что-то знакомое — шипящие звуки, приглушённые гласные. Элиан прислушался, нахмурился. Вокруг не было никого.

«Ты не успел».

Он резко повернул голову.

Звук пришёл справа, из-под вывороченного пня. Элиан поднял фонарь. Свет высветил влажную кору, мох и мелкие блестящие грибки. Лица не было. Рот не двигался, потому что никакого рта не существовало.

— Кто здесь?

«Ты её отпустил».

Теперь заговорил другой пень. Голос был похож на его собственный, только старше и усталее. Мальчик отступил, чувствуя, как по спине растекается холод.

«Опять останешься один».

— Замолчите!

Шёпот стих на мгновение. Затем слова стали возвращаться со всех сторон — спокойные, настойчивые, произнесённые будто кем-то, кто давно изучил его слабые места. Самым страшным оказалось не то, что лес говорил. Самым страшным была знакомость обвинений. Элиан и без помощи деревьев думал о них с тех пор, как исчезла Лира.

Он побежал вперёд, надеясь оставить голоса позади. Но тропа вывела его на круглую площадку, окружённую высокими пнями. В середине возвышался столб, обросший мхом. По обе стороны от него были развешаны старые деревянные молоточки, соединённые с металлическими язычками. Здесь когда-то мог находиться детский музыкальный уголок или устройство, которым местные жители созывали путников. Теперь оно напоминало ловушку.

Элиан остановился. Голоса разом притихли, будто ожидали его решения.

* * *

На столбе был вырезан знак уха. Под ним — шесть глубоких углублений, расположенных полукругом. В каждом лежал небольшой камень. По краям росли грибы с широкими шляпками; когда ветер касался их, они издавали низкие, едва слышные ноты.

Элиан наклонился, чтобы рассмотреть один из молоточков. На дереве обнаружились отпечатки маленьких пальцев. Кто-то давно и часто пользовался этим механизмом. Мальчик взял молоточек и постучал по ближайшему язычку. Раздался короткий звон. Мох на столбе шевельнулся, словно живой.

— Значит, тоже загадка, — сказал Элиан.

Его собственный голос показался здесь чужим. Он хотел закончить всё быстро: стукнуть нужное число раз, открыть проход, найти Лиру и больше не слушать то, что произносит лес. Поэтому он бил по дереву всё громче. Три раза по одному язычку, два по другому, ещё три, едва не уронив молоточек. Мох вздрогнул и закрыл углубления.

По кругу побежал шёпот:

«Снова неправильно. Снова опоздал».

Мальчик швырнул молоточек на землю.

— Нечестно!

«Нечестно», — повторила роща.

— Я не обязан угадывать, чего вы хотите!

«Не обязан», — отозвался кто-то тонким, едва слышным голосом.

Это было так неожиданно, что Элиан замолчал. Он ждал насмешки, но её не последовало. Вместо этого ветер прошёл по грибным шляпкам, и из них сложились те же шесть звуков: три быстрых удара, длинная пауза, один звон и два коротких.

Мальчик поднял молоточек. Потом опустил. Ему было трудно признать, что он слишком злился, чтобы слушать. Гораздо проще было сердиться на рощу и говорить, что она несправедлива.

Он сел на корень и вытянул ноги, чтобы перестала болеть спина.

— Хорошо, — сказал он. — Если хотите, чтобы я слушал, я попробую.

Сначала ничего не произошло. Потом в шёпоте возникло чужое воспоминание:

«Я обещал вернуться к ужину».

Элиан оглянулся. Голос принадлежал не ему. Он был низким, хриплым и очень уставшим. С другого конца площадки ответил женский:

«Я накричала на сына. Он ушёл, а я так и не попросила прощения».

Потом третий:

«Я убрал письмо в ящик и больше не решился его открыть».

Мальчик слушал, чувствуя, как страх понемногу меняет форму. Голоса не знали его лучше, чем он сам. Они были полны собственных историй. Просто лес перемешивал их с его мыслями, как ветер перемешивает опавшие листья.

Элиан представил, что рядом сидит Лира. Она наверняка сказала бы, что нужно сначала понять, кто говорит, и только потом отвечать. Он чуть улыбнулся, потому что теперь слышал её слова даже тогда, когда она отсутствовала.

— Я не могу помочь вам всем, — произнёс он.

Голоса не стали громче.

— Но я слышу.

Тишина пришла не сразу. Где-то в коре ещё повторяли обрывки сожалений, но они отдалялись, словно кто-то закрывал окна домов одного за другим. Элиан остался сидеть посреди мокрой рощи. Он понял, что чужая боль не становится меньше только потому, что у тебя своя. И что иногда у человека нет правильных слов для помощи.

* * *

Мелодия вернулась позднее, когда мальчик почти задремал от усталости. На этот раз её принесло не грибное дерево, а лёгкое движение воздуха у самого его лица. Четыре ноты — знакомые, напевные, похожие на маленькую колыбельную.

Лира напевала их, когда за окном начиналась гроза. Элиан вспомнил один такой вечер: сестра сидела на полу, прижимая колени к груди, и спрашивала, может ли гром бояться самого себя. Он рассмеялся и ответил, что гром — всего лишь звук. Лира подумала и сказала: «Значит, он просто очень громко живёт».

Теперь этот ответ казался мальчику гораздо добрее всего, что он сумел придумать.

Элиан поднялся. Вместо того чтобы снова бить молоточком наугад, он дождался полного цикла звуков. Три быстрых. Пауза. Один протяжный. Два коротких. Между ними имелось ещё нечто: едва заметный вдох, такой же, как в песне Лиры.

Он коснулся первого язычка, затем второго, подождал, медленно провёл молоточком по третьему. Металл зазвенел мягко, без резкости. Последние два удара были почти неслышными.

Мох на столбе зашевелился. Он не осыпался и не сгорел: тонкие нити разошлись по сторонам, открывая стеклянную нишу. В ней лежала деревянная игрушка — маленькая фигурка путника с фонарём. Рядом находился старый снимок, настолько выцветший, что лица можно было различить только по очертаниям.

Элиан взял фигурку. На её спине была вырезана крошечная буква, которую он не сумел прочитать. Фонарь ожил в его ладони, свет задержался на игрушке — и перед мальчиком возник человек в длинном пальто.

Он стоял не на лесной площадке, а в комнате с высокими стеллажами. Вокруг висели фонари разного размера; некоторые горели, другие оставались тёмными. Мужчина опустился на одно колено перед ребёнком в светлом капюшоне. Лицо ребёнка Элиан не видел, но отчётливо различал красный шарф.

— Бояться можно, — сказал мужчина. — Главное — не оставляй другого в беде.

Ребёнок ответил что-то неслышное.

Мужчина поправил ему шарф, очень бережно, словно пальцы боялись порвать старую ткань.

Элиан почувствовал тепло на собственной шее и невольно отступил. Он знал это прикосновение. Знал без имени и лица, так же как тело помнит дорогу, по которой однажды шло много раз.

— Кто вы? — спросил мальчик.

Видение дрогнуло.

Мужчина повернул голову. На мгновение Элиан различил усталые глаза и добрую складку у рта. Затем свет угас, вернув лесную площадку, сырой столб и тихую неподвижность стеклянной ниши.

Игрушка осталась у него в руке.

Элиан долго рассматривал её, словно маленький резной путник мог объяснить, почему человек из памяти говорил с ним так ласково. Потом аккуратно положил фигурку обратно. Мальчику хотелось унести доказательство, но он вспомнил комнату в дереве и те вещи, которые уже перестали принадлежать одному человеку. Он забрал лишь фотокарточку, потому что под ней нашёлся маленький конверт с надписью: «Тому, кто ищет дорогу».

В конверте лежала полоска бумаги. На ней было одно слово: «СЛУШАЙ».

— Я слушаю, — ответил Элиан, чувствуя, что это всё ещё трудно.

* * *

Тропа за столбом оказалась не широкой дорогой, а сложной цепью узких проходов. Кривые корни пересекали путь, заставляя приседать. В одном месте мосток висел над тёмной водой; доски покачивались под ногами, и от каждого шага по воде расходились круги. Элиан останавливался и дожидался, пока мост перестанет дрожать. Он больше не пытался побеждать окружающий мир скоростью.

Но чем дальше уходила роща, тем настойчивее за спиной повторялся его собственный голос:

«Ты всё равно опоздаешь».

Элиан крепче сжал ручку фонаря. Он хотел сказать, что это неправда, но как доказать обратное, если не знаешь, где Лира? В конце концов он остановился под широким листом, с которого медленно капала вода, и произнёс:

— Может быть, я опоздаю. Я не знаю.

Слова дались нелегко. Ему казалось, что, произнося их, он словно сам разрешает беде случиться. Но после того как они прозвучали, воздух вокруг не рухнул, деревья не зашевелились, ничего страшного не произошло.

— Я всё равно буду искать, — добавил он.

Голос замолчал.

Вдоль правой стороны тропы разгорелись маленькие золотые знаки. Они напоминали отпечатки ладони, которые Лира иногда оставляла на запотевшем стекле. Мальчик опустился на колени, приложил руку к ближайшему. Знак был тёплым. Он не растворялся под пальцами, не обжигал кожу. Элиан почувствовал себя чуть ближе к сестре.

Впереди мелькнул красный лист, подхваченный ветром. На мгновение мальчику почудилось, что в зарослях мелькнул охристый капюшон сестры. Он поспешил за ним, но тут же остановился, чтобы не повторить ошибку. Лист улетел в траву, где виднелись глубокие следы.

Следы были странными: три длинных пальца, узкая пятка и бороздка, будто кто-то тащил за собой тяжёлый хвост. Рядом отпечатались маленькие детские ботинки.

Элиан присел, осветил землю. Один из трёхпалых следов уходил в сторону, остальные пересекали тропу у старого моста.

Лес начинал новый разговор, на этот раз без слов.

Он спрятал бумажку «СЛУШАЙ» рядом с находкой из корневой комнаты, проверил, крепко ли сидит на плече рюкзак, и направился по следам. Внутри него ещё оставался страх. Но теперь он знал, что страх — это не приказ, которому необходимо немедленно подчиняться.

ГЛАВА 5

Чужие следы

Следы вели вниз, туда, где деревья стояли на мягкой заболоченной земле.

Мокрые стволы были покрыты серым лишайником, похожим на старую шерсть. Между ними висели пучки высохшей травы, а под ногами хлюпала тёмная вода. Дорога то сужалась до одного бревна, то расширялась в настил из деревянных досок. Над настилом покачивались заброшенные гнёзда. Некоторые были такими большими, что Элиан невольно пригибался, проходя под ними, словно оттуда мог высунуться кто-нибудь огромный.

На первом мостке он нашёл отпечаток трёх длинных пальцев. След был глубоким; земля вокруг примялась, будто существо оказалось тяжелее взрослого человека. Рядом виднелась неглубокая борозда. Мальчик поднёс фонарь ближе. Два детских следа пересекали трёхпалый отпечаток. Затем цепочка маленьких ботинок неожиданно обрывалась.

Элиан вспомнил высокую фигуру в плаще и холодную пустоту под маской. Ему захотелось немедленно повернуть обратно. Если существо проходило здесь, возможно, оно уже настигло Лиру. Если детские следы оборвались, возможно, кто-то поднял её на руки. А если она была с ним добровольно? Эта мысль пугала ничуть не меньше.

Он шагнул с мостка на узкую боковую тропу. Там не было следов. Значит, путь казался безопасным. Элиан даже прибавил шаг, радуясь собственному решению. Но через несколько метров земля под ногами просела.

Сначала послышался сухой треск, словно ломали ветку. Потом настил накренился. Мальчик ухватился за торчащую доску, однако та осталась у него в руке. Следующий миг он скатился в яму вместе с мокрыми листьями и куском ограды.

Удар был болезненным. Локоть онемел, колено ударилось о камень. Элиан зажмурился, пытаясь не заплакать от боли, и долго сидел, пока мир перестал кружиться.

Над краем ямы показалась мордочка зверька с ушами, похожими на листья.

Того самого, которому он оставил ягоду.

Существо наклонило голову, наблюдая за ним с таким видом, будто падение было самым предсказуемым событием дня.

— Не смотри на меня так, — буркнул Элиан. — Я не знал, что там ловушка.

Зверёк медленно моргнул.

— Да, знаю. Надо было проверить.

Существо чихнуло, уронило в яму маленький сухой лист и исчезло.

Элиан огляделся. Стены ямы были земляными, скользкими и довольно высокими. На одной стороне торчали корни, но они не выдерживали его веса: первый же оборвался у самой ладони. Мальчик попытался прыгнуть, ухватиться за выступ, несколько раз соскользнул обратно. После третьей неудачи он остановился, чтобы отдышаться. Внизу пахло сыростью, словно яма давно не видела солнца.

Он поднял фонарь. На земляной стене проявились старые отметки — кто-то много лет назад оставлял здесь зарубки. Рядом торчал кусок деревянной балки. Если найти верёвку, можно было бы закрепить её и подтянуться.

— Только где мне взять верёвку? — спросил он.

Сверху снова послышался шорох.

Зверёк вернулся. Он тянул по настилу длинный побег, привязанный к чему-то тяжёлому. За побегом медленно выволакивалась старая верёвка с затянутым узлом. Маленькое существо толкнуло конец верёвки в яму и отпустило.

Элиан поймал её. Проверил узел, потянул сначала осторожно, потом сильнее. Верёвка не сдвинулась: другой конец, видимо, зацепился за тяжёлую опору. Мальчик приложил фонарь к стене, поставил ботинок на выступ и начал подниматься.

Один раз нога сорвалась. Он ударился коленом, но не отпустил верёвку. Второй раз пальцы чуть не разжались от усталости. Он остановился и подождал, пока перестанут дрожать руки. Наконец его ладонь легла на край настила.

Зверёк стоял рядом, смешно распушив листья-уши. Элиан выполз на мостки и некоторое время просто лежал, глядя в серое небо между деревьями.

— Спасибо, — выговорил он наконец.

Существо подошло, обнюхало его сапог и отвернулось с преувеличенно независимым видом.

— Я понимаю. Ты не ради похвалы.

Зверёк снова чихнул.

Элиан улыбнулся. Ему пришло в голову, что незнакомый лес впервые помог ему не таинственной подсказкой, не механизмом, а самым обычным поступком маленького существа, которому он когда-то не пожалел ягоды.

* * *

Когда мальчик поднялся, он заметил на настиле птицу. Большая болотная птица с тёмно-синими перьями шагала по грязи, подбирая клювом что-то невидимое. У неё были три длинных пальца. За лапами тянулся хвост из мокрых перьев, оставляя борозду.

Элиан присел и посмотрел на её след.

Точно такой же, как тот, от которого он испугался и свернул с безопасной дороги.

Птица увидела его, сердито щёлкнула клювом и ушла в камыши. На досках остался свежий отпечаток, неглубокий и совсем не страшный.

— Значит, это была ты, — сказал Элиан. — А я подумал...

Он не договорил. Не хотелось произносить вслух, какого чудовища он успел придумать. Но мальчик задумался, почему он так быстро уверовал в свою догадку. Он видел только три пальца в грязи и пустое место вместо дальнейших следов. Остальное добавил сам.

Рядом поднялся небольшой ветер, колыхнул старое гнездо. Оттуда выпала сухая ветка. На ветке висела тонкая нитка красной ткани.

Элиан подошёл ближе. Ткань напоминала выцветшую завязку от охристого капюшона Лиры, но уверенности у него не было. Он снял её с сучка и спрятал в карман, не желая делать поспешных выводов. Может быть, так он и учился взрослению — не становясь увереннее во всём, а признавая, что некоторых вещей пока не знает.

Впереди мостки расходились на три направления. Средний путь преграждали закрытые воротца с узкими деревянными створками. На них были вырезаны животные: птица, зверёк с листовыми ушами, длинноногий олень и незнакомая фигура с длинной шеей. Под каждым рисунком висел маленький металлический язычок.

Элиан осветил воротца. На поверхности появилось несколько свежих грязных отпечатков. Они вели к правому язычку, затем к левому, затем к нижнему. Рядом обнаружилась надпись: «Пути разные, земля одна».

Мальчик вспомнил прошлую рощу: там он ошибался, пока не начал слушать. Здесь, похоже, нужно было смотреть.

Он присел, сравнивая следы с рисунками. У птицы — три тонких пальца, у листоухого зверька — маленькая широкая лапка, у оленя — раздвоенное копытце. Самый крупный след оказался не страшным существом, а следом оленя, который прошёл по грязи, когда земля была особенно мягкой.

Элиан прижал язычки в нужном порядке. Воротца сначала слегка дрогнули, словно не верили мальчику, потом медленно открылись. Доски с хрустом разошлись, открыв узкий проход.

Зверёк нырнул туда первым.

— Эй, — окликнул его мальчик. — Хотя бы подожди!

Он ускорил шаг. Рюкзак стукнулся о косяк, фонарь качнулся, но на этот раз Элиан вовремя остановился, чтобы поправить ремень. Слишком многое в этот день напоминало ему, что несколько секунд внимания иногда экономят целую беду.

* * *

За воротцами открылась маленькая поляна со сломанной скамьёй. На ветке висел бумажный самолётик. Он зацепился за тонкий сучок и тихо вздрагивал от каждого порыва ветра. Элиан поднялся на камень, вытянул руку и снял его.

Бумага намокла по краям, но середина сохранилась. На одном крыле неровными детскими буквами было написано: «Первое желание — найти дорогу». На другом: «Второе — чтобы никто не боялся». Место третьего желания было оторвано.

Элиан провёл пальцем по сгибу. Он знал, как сделан этот самолётик. Сначала один уголок нужно подогнуть внутрь, потом другой, затем выровнять крылья, иначе самолёт летит боком. Здесь левое крыло было короче правого — точно так же, как у самолёта, который когда-то сложил он сам.