Серая тишина. Воронеж. Пять лет после

— Сколько? — спросил Волдырь.

— По двенадцать миллионов каждому, — сказал Игорь Павлович. — Половину вы получите авансом, сегодня, на счёт, который назовёте. Вторую половину — по выполнении. Если один из вас погибнет, его доля уходит семье. Я готов оформить это на бумаге, хотя бумага эта будет единственной копией и сгорит в этой же квартире.

Волдырь почувствовал, как у него слегка закружилась голова. Двенадцать миллионов. Операция Алисы. Дом на берегу Байкала, о котором он мечтал годами. Лодки. Рыбалка по утрам, как в детстве, когда отец брал его в Листвянку.

— Подожди, — сказал он. — Задача какая? Взорвать эту лабораторию? Одним зарядом?

— Задача трёхчастная. — Игорь Павлович достал из папки третий лист. — Первое: пройти через зону отчуждения от юго-восточного кордона до центра города. Около двадцати двух километров по прямой. По дороге — разрушенные районы, заражённые участки, носители. Второе: проникнуть в «Колыбель» и уничтожить её полностью. Оборудование, материалы, образцы. Особенно образцы. Ни пробирки не должно остаться. Третье…

Он остановился и поправил очки.

— Ланге нужно взять живым.

— Зачем? — спросил Баллон.

— Он знает то, что нам нужно. Не всё записано в архивах. А кроме того, — Игорь Павлович чуть помедлил, — я не уверен, что вы сможете его убить, даже если захотите. Но это уже отдельный разговор.

— Что значит «не уверены»?

— Рябов говорил, что Ланге после аварии начал испытывать на себе. Сначала малые дозы препаратов. Потом большие. Он не сверхчеловек, но он, возможно, уже не просто человек.

— Прекрасно, — Волдырь откинулся на табуретке. — То есть мы идём в мёртвый город, полный тварей, спускаемся в бункер, где нас ждёт гвардия из выращенных монстров, и берём живым хирурга, который сам, возможно, превратился в монстра.

— Совершенно верно. — Игорь Павлович не улыбнулся. — Есть вопросы?

— Один, — сказал Баллон. — Почему мы?

Игорь Павлович помолчал. Потом ответил, глядя прямо ему в глаза:

— Потому что в зону уже ходили. Шесть групп, за три года. Профессиональные, хорошо оснащённые. Ни одна не вернулась. А вы, Дмитрий Анатольевич, — единственный человек за пределами зоны, который знает город изнутри, знает, как он дышит. Вы работали там четыре дня после аварии. Вы спускались в подвалы. Вы знаете, что такое быть там. И вы, Владимир, — человек, который умеет делать так, чтобы мины не взорвались, а взрывы взрывались. Вдвоём вы сильнее, чем шесть групп.

Он закрыл папку.

— Даю вам сутки на размышление.

Они вышли из подъезда вместе, уже в темноте. Мокрый снег усилился, залепил лобовые стёкла стоящих во дворе машин. Сверху, из чёрного неба, падали белые мухи.

Они шли молча. Дошли до остановки, где стоял покосившийся павильон с обрывками рекламы. Присели на холодную лавку.

— Ну что, — сказал Волдырь. — Скажешь, что думаешь?

— Я думаю, что он врёт, — ответил Баллон.

— Игорь Павлович?

— Не во всём. Он не врёт про лабораторию. И про Ланге, наверно, тоже. Но про остальное... — Баллон помолчал. — Слишком хорошо знает про нас. Слишком гладко рассказывает. И слишком много ему нужно от этих двух человек, которые ничего никому не должны.

— Согласен. — Волдырь достал пачку «Беломора», закурил, пряча огонёк в ладонях. — Только вот что. Я всё равно пойду.

— Знаю.

— И ты тоже.

Баллон молча смотрел на падающий снег. Потом достал из внутреннего кармана куртки маленький клочок, сложенный вчетверо. Развернул. Это была фотография, потрёпанная, с белыми линиями сгибов. Маленькая женщина с короткими светлыми волосами, в медицинской шапочке, смеялась, придерживая рукой халат на ветру. Позади неё был мост и светлая вода.

— Я три года думал, что это нужно забыть, — сказал он. — Что так будет правильно. Что она жила, а потом всё закончилось, и надо идти дальше. Только это неправда. Я не могу идти дальше, пока не узнаю.

— Что ты хочешь узнать?

— Что с ней было. Где. Как.

— Дим…

— Я знаю, что скажешь. — Баллон убрал фотографию. — Я знаю, что там нечего найти, кроме костей. Но я хочу увидеть эти кости. Хочу, чтобы они были. Чтобы я мог её похоронить.

Волдырь затянулся и выпустил дым в снег.

— Ладно, — сказал он. — Тогда идём вместе.

— Вместе.

— Только одно, Баллон. Если мы туда войдём, никаких героев. Дошли, сделали, вышли. Без «я останусь, а вы идите». Понял?

Баллон усмехнулся, и усталость, наконец, ушла с его лица, оставив только старую, упрямую решимость.

— Понял, — сказал он. — Договорились.

Мимо, шурша шинами по мокрому асфальту, проехал последний автобус. Из окна на них смотрела женщина с ребёнком на руках. Она заметила лицо Волдыря и торопливо отвернулась. Он не обиделся. Только посмотрел ей вслед и подумал об Алисе, которая в эту минуту, должно быть, уже спала в своей кровати под одеялом с зайцами, с этим своим слабым, неровным, невероятно дорогим сердцем.

— Двенадцать миллионов, — пробормотал он.

— Что? — спросил Баллон.

— Ничего. Пошли, пока не замёрзли.

Они встали и пошли по снегу через пустую остановку, и никто из них не знал, что в эту самую минуту, в двадцати двух километрах к западу, под землёй, под бетоном, под тоннами мёртвого города, высокий рыжий человек в белом халате подошёл к стеклу, за которым в янтарном свете мерно дышало нечто длинное, бледное и невероятно красивое, и тихо, с нежностью сказал:

— Скоро, мой хороший. Скоро к нам придут гости.