Иллюзия спасения

— И не было?

— Ну ты даёшь... А я вот женился. Не вышло. Развелись. Сына вижу по выходным. Вот так. Ладно, ты это... держись там.

— Ты тоже.

Они положили трубки. Ваня постоял у окна, глядя на гаражи, на мокрый чёрный двор и на вереницу света в окнах напротив. Серёга был единственным человеком, помнившим его с детства, и именно с ним было невозможно поговорить. Слишком много общих воспоминаний мешали сказать что-либо новое.

В субботу вечером, на следующей неделе, Ваня заметил, что у него в голове появилась мысль, которую он не звал. Мысль была простая и нелепая: интересно, донесла ли она тогда бумаги до своего профессора вовремя.

Он отогнал её, как отгоняют муху. Муха вернулась.

Он стоял на смене в магазине один, потому что Жанна ушла в подсобку считать накладные. Мимо кассы прошёл мальчик лет восьми с отцом, оба в одинаковых синих куртках, и мальчик спросил: «Пап, а можно мне чипсы?» — а отец, не глядя, ответил: «Можно, только не весь пакет сразу». И мальчик взял чипсы, сунул в руки отцу и убежал смотреть на жвачки. Это было так просто, так ничтожно, что Ваня почувствовал, как у него внутри что-то коротко и тупо сжалось. Не боль, нет. Скорее эхо боли, которая давно перестала быть болью и стала архитектурой, вроде несущей стены.

Он пробил чипсы, назвал сумму, получил деньги. Отец поблагодарил, мальчик помахал ему рукой. Ваня кивнул.

Когда они вышли, он достал из кармана сложенный листок и перечитал абзац. Потом прочитал следующий:

«Особого внимания заслуживает вопрос о способности такого человека принимать помощь. Опыт показывает, что ранняя депривация формирует устойчивое недоверие к заботе: любое проявление участия воспринимается как потенциальная угроза, как предвестие утраты. Поэтому профессиональная работа с данной категорией требует предельной деликатности и длительного установления контакта».

— Деликатности, — произнёс он вслух.

Звук собственного голоса в пустом магазине показался ему чужим. Он усмехнулся, коротко и невесело. Деликатности. Кто-то где-то сидит в тёплой комнате и вычисляет, как с ним нужно обращаться. Не с ним, конечно, с абстрактным носителем. Но было что-то обидное в этой абстрактности: словно человека можно описать, не будучи с ним знакомым.

Сложив листок, он вдруг заметил на обороте карандашную запись. Тонкие, быстрые буквы, наклоненные влево: «Позвонить Алине — обсудить гл. 2. И не забыть про маму». Рядом цифры. Номер телефона, шестнадцати— нет, одиннадцатизначный, с кодом. Он смотрел на запись, и сердце у него сделало что-то неожиданное, нелепое, ускорилось.

Это был чужой номер. Не её собственный: на обороте стояло «позвонить», значит, номер принадлежал кому-то другому. Но под ним, мелко, в самом низу, было дописано ещё: «Т. — не забыть купить кофе, закончился». И ниже, зачёркнутое: «спросить у Марка Исаевича про выборку».

Он перечитывал эти строчки, пока не заболели глаза. Обыкновенная записка. Кофе закончился. Мама. Выборка. Люди ведут такую жизнь: с кофе, с мамой, с выборкой. Ему и в голову не приходило, что в чужой записке может быть столько жизни.

Он не позвонил по номеру. Он даже не подумал о том, чтобы позвонить. Но убрал листок не в карман, а в нагрудный, под рабочую куртку, ближе к телу.

В следующую среду, в пять вечера, когда он ещё спал, ему позвонила Жанна.

— Ванька! — сказала она голосом, в котором звенело что-то совсем нехарактерное. — Выходи на смену пораньше. Сегодня Рафик заболел, а у меня давление.

— Во сколько?

— К шести.

— Хорошо.

— Ты там не придумывай. Просто приходи.

— Я и не придумываю.

— Не придумывай, — повторила она и повесила трубку.

Он долго лежал, глядя в потолок. Что-то в её голосе его насторожило, но он не мог понять, что именно. Потом встал, побрился, надел чистую рубашку, хотя форма всё равно закрывала её целиком. Это было нелогично. Он никогда не надевал чистую рубашку специально.

Он вышел из дома и пошёл к остановке, и не знал, что именно в этот день, в этот самый час, к заправке подъедет серая «Поло», водитель которой пришёл не только заплатить за ущерб, но и разобраться наконец, почему человек, не сказавший ей и трёх слов, застрял в её голове крепче всех её собственных проблем.

Г