Хроники Излома. Книга 1. Место, где всё начиналось

Он не обрушился внезапно и не заставил тело содрогнуться; наоборот, проникал медленно, почти осторожно, словно проверял, имеет ли еще право причинять боль человеку, который уже однажды простился с жизнью. Сначала Андрей почувствовал холод в пальцах, затем — под затылком, прижатым к твердому полу, потом различил слабое движение воздуха возле лица и понял, что дышит. Это открытие показалось настолько невероятным, что он не сразу решился сделать следующий вдох. Воздух вошел в легкие с сухим металлическим привкусом, обжег горло, вызвал болезненный кашель и тем самым доказал свое существование куда убедительнее любых приборов. Андрей попытался открыть глаза, но веки налились тяжестью, будто за время беспамятства кто-то заменил их тонкими свинцовыми пластинами. Несколько секунд он лежал неподвижно, прислушиваясь к себе, к кораблю и к той части сознания, которая настойчиво утверждала, что ничего этого быть не может.

Он помнил серебряный свет. Помнил лицо Алисы, меняющееся с невозможной быстротой, и собственные слова, произнесенные то ли вслух, то ли лишь в мыслях. Помнил, как передняя часть «Гелиоса» исчезла в разломе, как пропали звуки и ощущения, а последней растворилась уверенность в существовании мира, где вещи подчиняются понятным законам. После этого должна была наступить смерть — не торжественная, не страшная, а просто окончательная. Андрей уже принял ее, отпустил жену, попрощался с дочерью и даже успел пожалеть о том, что сделал это слишком рано. В существовавшем до разлома порядке вещей за подобным прощанием не полагалось пробуждения.

И все же он дышал.

Андрей наконец заставил себя открыть глаза. Над ним висел потолок центрального узла связи — тот самый, с темными ребрами силового каркаса, аварийными трубопроводами и панелью освещения, разбитой еще во время боя. Однако багровые лампы больше не горели. Помещение освещалось тусклым голубоватым светом, исходившим от нескольких уцелевших экранов и тонких полос резервной подсветки вдоль пола. Серебряные линии исчезли. Не осталось ни трещин, ни странного сияния, ни следов того, что совсем недавно стены корабля перестали быть преградой для явления, не признававшего саму материю.

Голова болела. Во рту чувствовался вкус крови. Андрей медленно повернулся и увидел Левина.

Старший оператор лежал между двумя креслами, раскинув руки, с закрытыми глазами и лицом настолько неподвижным, что первая мысль пришла сама собой. Андрей попытался позвать его, но из горла вырвался лишь хрип. Тогда он перевернулся на бок, подполз ближе и положил пальцы на шею старшего оператора. Пульс нашелся не сразу — слабый, редкий, но вполне настоящий.

— Левин… — прохрипел Андрей. — Товарищ старший оператор…

Левин не ответил. Андрей потряс его за плечо, сначала осторожно, затем сильнее. Человек, которого он уже успел мысленно похоронить, недовольно поморщился и открыл глаза.

— Не ори, — сказал он почти беззвучно. — Я тебя и так слышу.

Андрей рассмеялся. Смех тут же перешел в кашель, от которого заныли ребра и перед глазами потемнело, но остановиться он не мог. Он сидел на полу, задыхаясь, вытирая выступившие слезы, и смеялся не от радости — радость была слишком сложным чувством для человека, который еще не понимал, что с ним произошло. Это была реакция тела, внезапно обнаружившего, что оно не мертво, хотя уже подготовилось к смерти и теперь не знало, как относиться к собственному продолжению.

Левин приподнялся, оперся спиной о кресло и посмотрел на него.

— Если это загробная жизнь, — произнес он, — то организована она без фантазии. Могли хотя бы мебель поменять.

— Мы живы.

— Не спеши. Может, в аду всем сначала кажется, что они выжили.

— У вас есть пульс.

— В моем возрасте это еще ничего не доказывает.

Старший оператор говорил привычно, почти ворчливо, но Андрей видел, как дрожат его руки. Левин тоже боялся поверить. Надежда уже однажды умерла, и теперь ее возвращение воспринималось не как чудо, а как возможная ошибка, слишком жестокая, чтобы доверяться ей сразу.

В узле связи лежали еще четыре человека. Двое начали приходить в сознание самостоятельно, третья — молодая оператор Марина Жолобова — не дышала. Андрей и Левин попытались запустить ее сердце, хотя медицинский комплекс не отвечал, а аварийный реаниматор оказался разбит. Они работали вдвоем, сменяя друг друга, считая нажатия и вдыхая воздух в легкие женщины, которую оба знали лишь по имени и нескольким дежурствам. В прежней жизни Андрей, возможно, остановился бы после заключения врача. Теперь врача рядом не было, корабль молчал, а смерть уже однажды отступила, и потому им казалось почти оскорбительным позволить ей вернуться без борьбы.

Через несколько минут Марина судорожно вдохнула.

Она пришла в себя с криком, попыталась оттолкнуть Андрея и спросила, где находится. Левин ответил, что этот вопрос сейчас интересует всех, после чего снял с себя форменную куртку и подложил ей под голову. Четвертый человек — техник с тяжелой раной в груди — так и не очнулся. Его тело оставалось теплым, но пульса не было, и сколько бы Андрей ни прислушивался, жизнь в него не возвращалась. Разлом спас не всех. Возможно, он вообще никого не спасал, а лишь переместил корабль в другое место, оставив завершать начатое ранениям, пожарам и разрушенным системам.

Эта мысль заставила Андрея подняться.

Ноги едва держали. Искусственная гравитация работала, но казалась непривычно слабой, будто корабль еще не до конца вспомнил, как именно должен притягивать людей к палубе. Андрей добрался до главной консоли, перезапустил аварийное питание и некоторое время смотрел на экран, где медленно появлялись служебные строки. Бортовая сеть отвечала фрагментами. Центральный вычислитель находился в режиме восстановления, связь с большинством палуб отсутствовала, реактор работал на минимальной мощности, а системы жизнеобеспечения функционировали лишь в отдельных секторах.

— Внутренний канал, — сказал Левин, поднимаясь рядом. — Попробуй общий вызов.

Андрей активировал передатчик.

— Всем постам, говорит центральный узел связи. Подтвердите прием. Всем уцелевшим постам, подтвердите прием.

Ответа не было. Лишь ровный шум, слишком похожий на тот, что остался после гибели «Северного ветра».

Андрей повторил вызов.

— Центральный узел связи вызывает мостик. Мостик, ответьте.

Тишина.

Он переключал диапазоны, пытался выйти на госпиталь, машинное отделение, школу, спасательные посты. Ни один канал не отвечал. Корабль, еще недавно наполненный голосами тысяч людей, казался пустым. На мгновение Андрей ощутил почти физический страх: им могло лишь показаться, что выжил «Гелиос», тогда как на самом деле в бесконечном мертвом корпусе остались только несколько человек в узле связи.

Левин отстранил его от панели, снял защитную крышку и вручную замкнул резервный контур.

В динамиках треснуло.

— …тори вызов. Центральное управление вызывает все посты. Повторяю, центральное управление вызывает все посты…

Андрей узнал голос Рахманова.

Он закрыл глаза и несколько секунд просто слушал. Никогда прежде сухой, уставной доклад не звучал настолько прекрасно.

— Мостик, это узел связи! — крикнул он. — Мы вас слышим. Четверо живых, один погибший. Системы частично отвечают.

На другом конце возникла пауза.

— Узел связи, вас понял, — ответил навигатор, и его голос заметно дрогнул. — Записываю четверых живых. Восстановите внутреннее вещание. Нам нужно собрать данные по кораблю.

— Капитан?

Рахманов не ответил сразу.

— Капитан жив. Сейчас без сознания. Командование принял старший помощник.

Этого было достаточно.

Связь стала возвращаться медленно, как чувствительность в онемевшую руку. Сначала отозвался госпиталь. Голос Марты был тихим и прерывался помехами, однако она сообщила, что доктор Белова жива, часть медицинского персонала пришла в сознание, а среди пациентов есть как выжившие, так и умершие уже после перехода. Затем ответило машинное отделение. Ольга Тарновская говорила сквозь кашель и грохот работающих насосов, требуя немедленно прислать техников, потому что центральный реактор, вопреки всему, продолжал функционировать, но система охлаждения могла отказать в течение часа. Позже вышел на связь школьный сектор. Анна Морозова назвала число детей и взрослых, после чего попросила направить медика: несколько человек не приходили в сознание, а у одного ребенка начались судороги.

Каждый новый голос становился маленькой победой. Андрей отмечал уцелевшие сектора на схеме, и среди серого мертвого корпуса медленно зажигались зеленые точки. Их было недостаточно. Слишком многие отсеки молчали, слишком часто в ответ на вызов приходил лишь шум. Но «Гелиос» не был пуст.

Он был тяжело ранен, почти уничтожен и заброшен неизвестно куда, однако все еще оставался кораблем, населенным людьми.

Воронцов очнулся на мостике, когда врач пыталась вправить ему вывихнутое плечо. Боль вернула сознание резко, без перехода, и капитан инстинктивно попытался оттолкнуть женщину здоровой рукой.

— Лежите спокойно, — приказала она.

В иных обстоятельствах подобный тон в разговоре с капитаном мог бы показаться дерзостью. Теперь Воронцов лишь сжал зубы и позволил врачу закончить. Сустав встал на место с тупым щелчком, боль разлилась от плеча до пальцев, и лишь после этого капитан заметил, что находится не в кресле, а на полу между командной консолью и обзорным экраном. Вокруг лежали люди. Некоторые двигались, другие оставались неподвижными. Молодой офицер, перед входом в разлом видевший мать, сидел у стены и беззвучно плакал, глядя перед собой.

— Доклад, — произнес Воронцов.

Голос прозвучал слабее, чем ему хотелось.

Старший помощник подошел и опустился рядом на колено.

— Мы завершили… переход. Чем бы он ни был. Основные системы отключились, сейчас восстанавливаются. Связь с частью корабля установлена. Точное число выживших пока неизвестно.

— Противник?

— Сенсоры не работают.

— Визуально?

Старший помощник посмотрел на обзорный экран.

Тот был темным. Не потому, что погас: в левом углу продолжали светиться служебные обозначения. Внешние камеры передавали изображение, но вместо привычного звездного поля показывали почти полную черноту.

— Мы пока ничего не видим.

Воронцов позволил помочь себе подняться. Боль в груди не исчезла, сломанная кисть оставалась зафиксированной, а голова кружилась так сильно, что пришлось опереться о консоль. Однако капитан стоял. Этого было достаточно, чтобы мостик снова обрел центр.

— Включить внешние прожекторы.

— Господин капитан, они бесполезны в космосе.

— Я знаю. Выполнять.

На корпусе «Гелиоса» зажглись уцелевшие световые установки. Их лучи выхватили из темноты искореженные пластины брони, плывущие рядом обломки и часть разрушенной антенной фермы. Дальше свет терялся в пустоте.

— Где звезды? — спросил кто-то.

На экране действительно не было звезд.

Ни одной.

Воронцов смотрел в черноту и чувствовал, как внутри снова поднимается тот страх, который возник перед разломом. Люди привыкли считать космос темным, однако его темнота никогда не была абсолютной. Всегда существовал далекий свет, подтверждающий, что за пустотой находятся солнца, системы и миры. Без звезд пространство превращалось не в бездну, а в закрытую комнату без стен, в которой человек внезапно терял само представление о расстоянии.

— Камеры повреждены? — спросил капитан.

Офицер наблюдения проверил диагностику.

— Часть повреждена, но три независимых массива дают одинаковое изображение.

— Увеличить чувствительность.

Экран посветлел. В черноте появился слабый серый шум, затем несколько едва заметных точек.

— Есть источники, — сказал офицер. — Очень слабые.

— Звезды?

— Не уверен. Они слишком тусклые и расположены странно.

Рахманов, сидевший перед навигационной консолью с зафиксированной ногой, попытался построить карту. Система не смогла сопоставить обнаруженные объекты ни с одним известным звездным каталогом.

— Возможно, нас выбросило за пределы галактики, — предположил старший помощник.

— Тогда мы видели бы ее со стороны, — ответил навигатор. — И другие галактики тоже. А здесь почти ничего нет.

— Пространство между скоплениями?

— Даже там не бывает настолько пусто.

— Значит, сенсоры повреждены.

— Это наиболее разумное объяснение.

Рахманов произнес это без уверенности. После увиденного слово «разумное» уже не означало «верное», а лишь обозначало последнюю знакомую опору, за которую сознание цеплялось, чтобы не упасть в безумие.

Восстановление корабля началось прежде, чем люди успели понять, куда попали. Возможно, именно работа спасла их от паники. Приказы следовали один за другим: локализовать пожары, перекрыть поврежденные магистрали, восстановить кислород в жилых секторах, собрать раненых, проверить реактор, найти всех, кто еще мог отвечать. «Последний час» отменили официально, хотя никто не знал, наступит ли следующий. Уцелевшие возвращались на посты, поднимали товарищей, разбирали завалы и вновь подчиняли жизни правилам, от которых уже успели освободиться.

В школьный сектор первой добралась медицинская группа. Анна продолжала сидеть на полу, окруженная детьми. Несколько малышей спали, другие смотрели на вошедших медиков с настороженностью, словно боялись, что взрослые снова принесут плохие новости. Девочка с косами все еще держалась за пуговицу на форменном кителе учительницы.

— Мы живы? — спросил восьмилетний мальчик.

Врач остановился.

Он мог ответить просто. Мог сказать «да», однако после всего случившегося это слово требовало осторожности.

— Сейчас — живы, — произнес он.

Мальчик подумал и кивнул. Ему хватило.

— Значит, капитан все-таки нас вытащил.

Анна закрыла глаза. Она знала, что капитан не имел отношения к спасению, что корабль унесло неизвестное явление и что впереди может оказаться не жизнь, а лишь отсрочка. Но разрушать детскую веру не стала.

— Да, — сказала она. — Вытащил.

Мальчик поднял с пола тетрадь. Рисунок «Гелиоса» был помят, по кораблю проходила серебряная линия, случайно оставленная светом или рукой ребенка, и теперь казалось, будто нарисованный корабль летит сквозь трещину. Мальчик разгладил лист и прижал его к груди.

В госпитале Белова все еще держала младенца. Мать Кирилла умерла во время перехода — тихо, не приходя в сознание. Сам ребенок был жив, хотя медицинские датчики несколько минут показывали полное отсутствие сердцебиения. После пробуждения он заплакал так громко, что на него обернулся весь госпиталь. Этот обычный детский крик заставил людей улыбнуться. Белова никогда не считала плач младенца красивым звуком, но теперь слушала его как доказательство того, что смерть не получила всего, на что рассчитывала.