Альба-Маре: свет, рождённый морем. Книга вторая. Восточный ветер

— Хочу увидеть, — сказал наконец. — Всё, чего не знаю.

Старик кивнул, будто принял ответ, но чтото в его взгляде сказало, что он ждал большего. Или другого. Он отпил из кружки и поставил её на стол, осторожно, будто она была хрупкой.

— Это далеко, — сказал. — Там, за степью, за лесами, за реками — есть люди, города, моря. И ещё дальше. Я не был там. Но слышал.

— От кого?

— От купцов. Они приходят сюда раз в год, когда караваны идут с восточного берега. Рассказывают про города из белого камня, про султанов, которые сидят на тронах из золота, про сады, где растут деревья с плодами, сладкими как мёд. — Он помолчал. — И про пустыни, где нет ничего. Ни воды, ни тени. Только песок и ветер.

Август слушал, не перебивая. Старик говорил о мире, который звучал как сказка. Но на Севере тоже были сказки, и они оказались правдой.

Старик помолчал, глядя кудато в сторону очага, где огонь лизал сухие поленья. Его лицо в свете пламени казалось старше, морщины глубже, а глаза — ещё внимательнее.

— Я не знаю, кто ты, Август, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало чтото серьёзное, не тяжёлое, но весомое. — Но ты умеешь слушать, когда молчат. И ты умеешь говорить, когда звучат струны.

Ждал. Чувствовал, что старик ещё не сказал главного. На Севере научился: самое важное всегда приходит последним, когда все мелочи уже высказаны. Бьорн так учил: «Сначала ветер, потом дождь, потом тишина. В тишине — то, ради чего всё остальное».

— Ты идёшь на восток, — снова повторил старик, будто пробуя эти слова на вес. — Но там, где начинается земля, которая не знает морей, есть люди, которые ищут таких, как ты.

— Зачем? — спросил Август.

— Они хотят, чтобы их голоса слышали. Ты — тот, кто умеет слышать.

Старик вытащил откудато изза спины, изпод лежанки, небольшой кусок кожи, на котором была грубо вырезана карта. Кожа была старой, потрескавшейся, с пятнами жира и дырочками от моли, но линии были видны: реки, горы, дороги. Положил её перед Августом и ткнул пальцем в точку, обозначенную крестиком.

— Здесь, — сказал. — Два дня пути. Большой торговый город. Спроси там о Мёртвом Холме. Там живёт женщина, которая знает дорогу дальше.

Посмотрел на карту. Несколько линий, несколько значков, одна точка, выделенная грубой рукой. Линии были неровными, но ИНТЕРЕСНЫМИ: одна шла вдоль реки, другая через холмы, третья пересекала чтото, обозначенное волнистыми штрихами — может, степь, может, пустошь. На краю кожи, почти у среза, был нарисован круг с точкой в центре и надпись на языке, которого не понимал.

— Что это? — спросил, указав на круг.

— Солнце, — сказал старик. — Так обозначают города, где правит султан. Этот — ближайший. Называется… — он произнёс слово, которое Август не разобрал, потом повторил медленнее. — Карсан. Большой город. Стены, рынки, колодцы. Караваны приходят туда со всех сторон.

— А Мёртвый Холм?

Старик помолчал. Будто решал, сколько можно рассказать.

— Мёртвый Холм — это место за городом. Старое. Там было поселение раньше, но ушло. Осталась только женщина. Она живёт одна. Люди боятся её. Но она знает дороги, которых не знают другие. Если хочешь идти дальше на восток — к морю, к пустыне, к султанам — тебе нужна она. Она скажет, как пройти.

— Почему она одна?

Старик посмотрел на него долгим взглядом.

— Потому что те, кто знает слишком много, обычно остаются одни, — сказал он тихо.

Август кивнул. Не потому что понял, а потому что принял. На Севере тоже были такие: старейшина в горах, который жил отдельно от всех, потому что его знание было слишком тяжёлым для ежедневного общения. Шаман, который сделал татуировку, жил в пещере и выходил только когда звали. Знание — не всегда подарок. Иногда — ноша.

— Почему ты мне помогаешь? — спросил.

Старик пожал плечами — жест, который мог означать всё что угодно: «потому что так принято», «потому что ты мне понравился», «потому что это правильно». На Севере тоже пожимали плечами, но там это значило «не знаю». Здесь, кажется, это значило «не важно».

— Ты отдал шкуры за еду, — сказал. — Ты не вор, не воин, не купец. Ты — тот, кто идёт. Людей, которые идут, не нужно останавливать. Нужно помогать им идти.

Август посмотрел на него. Старик сидел прямо, не сутулясь, и в его позе было чтото знакомое — та же молчаливая достоинство, которую видел у Бьорна, когда тот стоял у крайнего дома и провожал его взглядом. Разные языки, разные лица, но одно и то же понимание: человек, который идёт, заслуживает уважения просто потому, что идёт.

Поднялся и протянул руку. Август взял её и встал. Рука старика была сухой, жёсткой, с мозолями, которые говорили о работе: не меч, не перо, а лопата, верёвка, упряжь. Руки человека, который прожил жизнь, держась за землю.

— Я не знаю твоего имени, — сказал Август.

— Меня зовут Тейр, — ответил старик. — Люди здесь зовут меня Гласом. Но я — не голос. Я — тот, кто слушает.

Улыбнулся. Не улыбнулся в ответ, но кивнул — с тем спокойным уважением, которое на Севере заменяло улыбку, когда слова были лишними.

— Я запомню.

Тейр кивнул и снова отпил из кружки, будто разговор был закончен и всё, что нужно, уже сказано. Август вышел из дома.

Собрал вещи. Завязал вещьмешок, повесил за спину гитару, проверил, на месте ли нож Бьорна, — привычка, от которой не избавиться: на Севере научился проверять всё дважды. Меч отца на поясе, ремни затянуты, сапоги обуты. Заячьи шкурки уже не нужны — отдал их вчера, и это было правильно. Не жалел. Взял только то, что мог унести.

Перед уходом остановился у порога и обернулся. Тейр стоял в дверях, держа кружку с тёмным напитком, и смотрел на него. В утреннем свете его лицо казалось не таким морщинистым, как вчера, — скорее усталым, но спокойным. Усталым от лет, но не от жизни.

— Я спрошу в городе, — сказал Август. — Про Мёртвый Холм.

— Спроси, — кивнул Тейр. — А потом иди дальше. Не задерживайся. Города затягивают. Они дают еду, кров, разговоры. Но не дают дорогу.

— Я помню.

— И ещё, — добавил Тейр, чуть тише. — Если найдёшь ту женщину... не удивляйся, если она знает о тебе больше, чем ты сам. Так бывает с теми, кто живёт на старых местах.

Август посмотрел на него, но старик уже отвернулся и ушёл в дом. Дверь закрылась тихо, без скрипа.

Вышел из селения, когда солнце только начало подниматься над холмами. Деревья и камни отбрасывали длинные тени, и воздух был ещё прохладным, но не морозным — скорее свежим, с лёгким запахом травы и дыма. Тишина стояла над селением, как купол: не мёртвая, а живая, наполненная дыханием спящих людей, мышиным шорохом, тёплым сопением скота в загонах.

Дорога на восток была открытой, но уже не такой пустой, как вчера. Земля здесь была мягче, теплее, и на ней росли вещи, которых не видел на Севере: кусты с мелкими красными ягодами, которые не знал, съедобны или нет; низкие деревья с серой, растрескавшейся корой, пахнущие чемто горьким и сладким одновременно; трава, которая доходила до колен и оставляла на сапогах мелкие семена. Идти было легко — не проваливался, не скользил, не сбивался. Тело привыкало к новой земле, и земля, казалось, принимала его.

Через час услышал впереди скрип колёс. Звук был знакомым, но непривычным после недель тишины. На Севере колёс почти не было — только полозья, сани, волокуши. Здесь же это был настоящий колёсный транспорт, и скрип его был мерным, спокойным, как дыхание. Телега, запряжённая старым ослом, медленно ползла по дороге. Телега была нагружена мешками, перевязанными пеньковой верёвкой, и на ней сидел возница — тщедушный, закутанный в тёплую накидку из грубой шерсти, с лицом, загорелым до тёмнокоричневого цвета и глазами, которые казались слишком живыми для его усталого тела.

Возница окинул взглядом и крикнул:

— Дорогу знаешь? — спросил на том же ломаном южном наречии, что и Тейр, но с другим акцентом — быстрее, резче, будто слова торопились вырваться наружу.

— Нет, — ответил Август. — Иду на восток.

— Я в город еду, — сказал возница, не слезая с телеги. — Карсан. Знаешь такой?

— Слышал.

— Если хочешь, иди рядом. Расскажешь, откуда ты и куда. Мне скучно одному. Осёл не разговаривает, а я не умею молчать.

Август посмотрел на него. На Севере бы не пошёл — слишком легко, слишком быстро, слишком много разговоров. Но Север остался позади, и здесь правила были другие. Нужно было учиться им.

Кивнул и пошёл рядом с телегой, подстраивая шаг под мерный, покачивающий ритм осла. Возница оказался разговорчивым, как и обещал: болтал без умолку, перескакивая с темы на тему, как птица с ветки на ветку. Звали его Халеф. Он вёз в город зерно и сушёные травы, надеялся выменять на медь и ткань. Рассказывал о Карсане так, будто описывал целый мир:

— Стены высокие, из глины и камня. На стенах стоят стражники, но они не злые, если ты не воруешь. Внутри — рынки, куча рынков. Один — для зерна, другой — для скота, третий — для тканей, четвёртый — для всякого: специи, ножи, глиняные штуки, женщины, если тебе интересно. Но ты, я вижу, не такой. Ты… — он прищурился, разглядывая Августа, — ты издалека. С севера, да?

— Да, — сказал Август.

— Далеко. Я слышал про северян — большие, сильные, дикие. Но ты не дикий. Ты тихий. Хм. Может, ты не настоящий северянин.

— Настоящий, — сказал Август без обиды.

Халеф хмыкнул и продолжал болтать, не дожидаясь ответов. Август слушал. Не столько слова, сколько ритм, интонации, те паузы, где Халеф замолкал на полсекунды и чтото проскальзывало в его взгляде — не страх, не хитрость, а чтото похожее на любопытство, смешанное с осторожностью. Этот человек был не так прост, как хотел казаться.

Дорога шла по пологим холмам, и с каждым шагом земля менялась. Трава становилась выше и жёстче, кусты — гуще, деревья — выше. Иногда на горизонте виднелись тёмные силуэты — может, горы, может, облака. Ветер дул с востока, и в нём пахло чемто новым: пылью, нагретым камнем, чемто горьковатым и сладким одновременно, как запах специй, которые чувствовал когдато на рынках Вистарии, но сильнее, гуще.

— Ветер, — сказал Халеф, заметив, как Август втягивает воздух. — Восточный. Изза реки. Там, за рекой, начинается настоящий восток. Степь. А за степью — пустыня. А за пустыней — море.

— Ты бывал там?

— Нет, — Халеф покачал головой. — Мне и тут хорошо. Но дед мой бывал. Говорил, что пустыня — это как море, только без воды. И так же убивает, если не уважаешь.

Август кивнул. «Как море, только без воды». На Севере море тоже убивало, если не уважать. Муж Сигне ушёл в море и не вернулся. Везде был свой враг, и везде он был один и тот же — природа, которая не прощает невнимательности.

Не знал, что ждёт в городе. Но знал, что теперь есть направление. Мёртвый Холм. Женщина, которая знает дороги. И восточный ветер, который нёс запахи мира, которого никогда не видел.

И это было начало пути на Восток.

Глава 5. Таверна "Путник"

Город назывался Торговый Утёс — или, как называли его местные, Крепость на холме. Стоял на перекрёстке дорог, ведущих с севера на юг и с запада на восток. Здесь встречались караваны из степей, охотники из лесов, рыбаки с восточного побережья и редкие купцы, приходившие изза гор. Город не был большим по меркам Вистарии, но был живым — шумным, пыльным, пахнущим кожей, пряностями и жареным мясом. Он не поражал, как АльбаМаре, не подавлял, как Вистария, — он просто дышал, и в этом дыхании было столько разного, что хотелось остановиться и слушать, как слушают реку: не ради слов, а ради потока.

Вошёл в него через южные ворота, когда солнце уже стояло высоко. Ворота были каменными, тяжёлыми, окованными железом, которое давно порыжело от времени и ветра. Стражники у входа — двое, загорелые, в лёгких кожаных нагрудниках — окинули взглядом, переглянулись и кивнули. Не остановили. Не спросили. Здесь привыкли к чужакам: город стоял на перекрёстке, и каждый день через ворота проходили десятки людей, которых никто не знал. Август кивнул в ответ и шагнул внутрь.

Вдоль главной улицы теснились лавки, мастерские и открытые прилавки. Торговцы выкрикивали цены на десятке языков, женщины торговались, дети бегали между ног прохожих, ныряя под телеги и выныривая с украденными фруктами. Всё было так же, как в любом другом городе, но в то же время — иначе. Здесь говорили на десятке наречий, и ни одно из них не было главным. Купец с востока торговался с охотником с севера, и оба объяснялись жестами, перемежая их словами из чужих языков, которые уже стали общими. Уличный повар жарил чтото на углях, и дым от его жаровни мешался с запахом пыли, кожи и специй, создавая тот особый, густой аромат восточного города, который не спутаешь ни с чем.

Прошёл через рынок, разглядывая товары. Меха, сушёная рыба, глиняные горшки, кованые ножи, связки сухих трав, куски цветного камня, медные браслеты, кожаные сандалии, мешки с зерном, клетки с живой птицей. Глаза разбегались, но Август не торопился. Шёл медленно, привыкая к шуму, к запахам, к ритму, который был совсем не похож на северный.

Там тишина была нормой, а шум — событием. Здесь всё было наоборот, и это требовало перестройки, к которой тело ещё не привыкло.

Остановился у прилавка с фруктами. Красные, жёлтые, зелёные — названий не знал, но запах был сладким, почти дурманящим. Потянулся было к одному, но рука остановилась. Не было монет. Не было ничего, что можно было бы предложить, кроме заячьих шкур, а те уже остались в селении Тейра. Впервые за долгое время почувствовал себя понастоящему чужим: не там, где не знаешь языка, а там, где не можешь заплатить за кусок фрукта.

Отошёл от прилавка и пошёл дальше, уже не разглядывая, а высматривая. Город был невелик — от одних ворот до других можно было дойти за полчаса, — но густо населён. Дома стояли тесно, стены почти соприкасались, и между ними оставались узкие проулки, в которые едва протискивался человек с вещьмешком. Дети играли в пыли, женщины сидели у порогов, перебирая крупу или чиня одежду, старики дремали в тени навесов. Жизнь здесь текла не на улицах, а в дверных проёмах: всё происходило на границе между домом и миром, между тенью и светом.

Когда солнце начало клониться к западу, понял, что нужно искать ночлег. Не изза усталости — тело было привычно к долгим переходам, — а изза того, что ночь в незнакомом городе без крыши над головой была роскошью, которую не мог себе позволить. Не здесь. Не сейчас.

Таверна нашлась на перекрёстке двух улиц, у старого колодца. Двухэтажная, из серого камня, с плоской крышей, на которой сушились связки трав. Над дверью висела выцветшая вывеска с изображением посоха и дорожного мешка. Под вывеской — деревянная табличка, на которой на двух языках было вырезано: «Путник». Август усмехнулся. Название было простым и точным, как удар топора.

Дверь была открыта, и изнутри доносился гул голосов, звон глиняных кружек и запах жареного мяса, от которого желудок напомнил о себе. Вошёл.

Внутри было просторно: длинный зал с низким потолком, несколько столов, очаг у дальней стены, за которым хлопотала женщина в переднике. Дым от очага смешивался с запахом еды и вина, и всё вместе создавало ту атмосферу, которая бывает только в местах, где кормят и поят путников: тепло, суета и временное подобие дома.

Народу было немного: несколько человек за разными столами, двое играли в кости в углу, старик дремал у стены. Август сел за пустой стол у окна, положил вещьмешок на пол, гитару — на скамью рядом. Подождал.

Хозяин появился через минуту. Грузный мужчина с красным лицом, толстыми руками и глазами, которые оценивали посетителя быстрее, чем тот успевал заговорить. Взгляд его скользнул по гитаре, по потёртой одежде, по мечу на поясе, по татуировкам на руках, и в нём мелькнуло то выражение, которое Август уже научился узнавать: прикидывание. Не враждебное, не презрительное, а расчётливое: что с этого человека можно взять и что он может дать.

— Деньги есть? — спросил хозяин без предисловий.

— Нет, — сказал Август. — Могу сыграть. За ночлег и еду.

Хозяин смотрел долго. Нижняя губа выпятилась, будто он жевал чтото невидимое. Потом махнул рукой, как отмахиваются от мухи: жест одновременно и пренебрежительный, и дающий шанс.

— Таких, как ты, тут много, — сказал. — Все играют. Все хотят есть. Но если хочешь — покажи. Если понравишься — комната найдётся. Если нет — дверь там.

Август кивнул. Достал гитару из чехла, повертел в руках, привыкая к весу после дороги. Струны от влажности и перепадов температуры сбились: две были чуть ниже, одна — выше, чем нужно. Начал настраивать. Медленно, прислушиваясь к каждому звуку, поворачивая колки. Не торопился. На Севере научился: если делаешь чтото перед людьми, делай это спокойно, пусть даже внутри спешишь. Спешка видна и пугает. Спокойствие видится и доверяет.

Люди за столами не обращали внимания: один бард в таверне — не событие. Но когда первые ноты зазвучали, ктото поднял голову. Звук был негромким, но чистым, и в нём было чтото, что заставляло слушать: не мастерство, не сложность, а правдивость. Так звучит музыка, которая не пытается понравиться, а просто говорит.

Сыграл мелодию, которую сложил накануне, в дороге. Она была о двух языках, которые звучат в одном голосе: о северном ветре и южном солнце, о том, как человек идёт между мирами и не принадлежит ни одному из них. Начиналась она низко, медленно, как шаг по снегу, а потом поднималась, тепла, как дыхание, и замолкала на ноте, которая не была ни мажорной, ни минорной, а просто живой.

Потом вторую. Третью. Третья была о дороге — не о конкретной дороге, а о всех дорогах сразу: о том, как ноги запоминают ритм, а сердце забывает, зачем идёт. Пел тихо, почти не открывая рта, и голос его был низким, с северной хрипотцой, которая не раздражала, а притягивала, как тепло от костра, который почти догорел, но ещё держится.

К концу третьей песни тишина опустилась на зал. Не сразу: сначала замолчали те, кто сидел ближе, потом — те, кто за дальними столами, потом — даже игроки в кости. Ктото перестал жевать, ктото обернулся, у самого входа замерла женщина с кувшином, так и не дойдя до стола. Тишина была не та, что наступает от страха или неловкости, а та, что бывает, когда люди слышат чтото настоящее и боятся спугнуть это, как боятся спугнуть редкую птицу, севшую на подоконник.

Когда закончил, в таверне стало тихо. Потом ктото из дальнего угла бросил монету в пустой чехол, который лежал на скамье. Звон меди о кожу был негромким, но он разбудил зал: ктото зашевелился, ктото кивнул, ктото налил себе ещё вина. Жизнь вернулась, но стала мягче, как будто музыка немного растворила ту грубость, которая накапливается в людях, живущих на перекрёстке дорог.

Поднял глаза и увидел, как хозяин опускает на стол перед ним тарелку с хлебом и мясом, миску с похлёбкой и кружку с тёмным, кисловатым напитком.

— Играй ещё, — сказал. — И оставайся.

Август посмотрел на него, на тарелку, на кружку. Взялся за хлеб, отломил кусок, макнул в похлёбку. Мясо было горячим, жирным, с привкусом какихто специй, которых не знал, но которые были хороши. Ел медленно, не от голода, а от уважения к еде. Потом взял гитару и заиграл снова.

Остался в городе на несколько дней. Хозяин таверны, которого звали Торн, выделил небольшую комнату на втором этаже — узкую, с низким потолком, с маленьким окном, выходящим во внутренний двор, где сохло бельё и бегали куры. Кровать была жёсткой, но чистой, и после недель на земле показалась роскошью. Подушка пахла лавандой, и этот запах был так непохож на всё, что чувствовал последние месяцы, что первую ночь просто лежал, вдыхая его, не в силах уснуть.

За комнату играл по вечерам, а днём помогал по хозяйству: носил воду из колодца, рубил дрова, чинил старую телегу, которую Торн давно собирался починить, но не доходили руки. Август не возражал. Ему нравилось работать руками. Это напоминало о тех днях, когда был стражником в АльбаМаре, и о тех, когда помогал Ульрику в Хольмстаде. Но здесь была своя, особенная атмосфера: сухая, пыльная, пропитанная запахами восточных пряностей и жареного мяса. Дрова здесь были другие: не северная берёза, а чтото более мягкое, светлое, со смолистым запахом, которое горело быстро и жарко. Вода из колодца была тёплой, не ледяной, и её не нужно было растапливать из снега. Мелочи, которые на Севере были бы роскошью, здесь были нормой, и Август учился не удивляться им, а принимать как часть нового мира.

Торн оказался человеком простым и прямым. Не злым, не добрым, а деловым: он видел в людях то, что они могли дать, и не стеснялся этим пользоваться. Но он был справедлив: если человек работал, он кормил. Если играл хорошо, давал комнату. Если нет — указывал на дверь. Августу нравилась эта честность. Без улыбок, без лишних слов, без фальши. Похоже на Бьорна, только без снега.

По вечерам играл в таверне. Каждый вечер — с наступлением темноты, когда зал наполнялся, а воздух густел от дыма, запахов еды и голосов. Люди слушали с интересом — не с тем жадным вниманием, с которым слушают редкого гостя, а с доверием. Здесь, на перекрёстке, привыкли к чужакам, и музыка чужака не пугала, а успокаивала: значит, мир ещё не сошёл с ума, если странник может прийти, сесть и сыграть.

Играл о море, о севере, о дороге. О том, как человек может быть чужим везде и своим нигде. О том, как трудно идти, когда не знаешь, где остановишься. О ночах у костра, когда звёзды ближе, чем люди. О белых стенах АльбаМаре, которых больше нет. О северном сиянии, которое он видел однажды и которое изменило его навсегда. Не говорил слов между песнями — только играл, и этого было достаточно. Люди здесь не ждали объяснений, они ждали звука, который скажет за них то, что они не могут сказать сами.

Однажды вечером, когда таверна была полна, за одним из столов начался спор. Сначала громкий, потом — с криками. Двое мужчин, один высокий, другой коренастый, не поделили чтото. Может, долг, может, место, может, женщину, которая сидела между ними с испуганным лицом. Кулаки сжались, стул упал, ктото отскочил в сторону, ктото потянулся к ножу.

Август отложил гитару. Не спеша поднялся, подошёл к ним. Двигался спокойно, без угрозы, но и без колебания. На Севере научился: когда драка назревает, самое опасное — ждать. Самое сильное — встать между, пока ещё не поздно. Бьорн говорил: «Лучший бой — тот, который не начался. Второй лучший — тот, который закончился одним словом».

Взял коренастого за шкирку — крепко, но без злобы, — высокого — за плечо, и, не повышая голоса, сказал:

— Выходим.

Не ждал ответа. Не уговаривал, не объяснял. Просто повёл их к двери, и они пошли — не столько от страха, сколько от неожиданности. Рука на шкирке была тяжёлой, но не грубой, а голос — ровным, как у человека, который знает, что сможет, если придёт, но не хочет, чтобы пришлось. На улице, в прохладном воздухе, отпустил обоих. Посмотрел на каждого. Коренастый потирал шею, высокий сопел. Сказал тихо:

— Решайте это не здесь. Не сейчас. Утро умнее вечера.

Постояли. Потыкали друг друга взглядами. Потом коренастый сплюнул, высокий отвернулся, и разошлись. Не друзьями, но и не врагами — просто двумя людьми, которым дали возможность не стать ни тем, ни другим.

Когда дверь за ним закрылась, вернулся на место, взял гитару и продолжил играть, как будто ничего не случилось. Пальцы нашли струны, и мелодия потекла дальше, будто и не прерывалась. В таверне стало тихо. Потом ктото усмехнулся, ктото покачал головой, и шум вернулся. Но чтото изменилось: люди за столами смотрели на него уже не как на барда, а как на когото, кто умеет не только играть, но и держать.

Хозяин подошёл уже поздно вечером, когда гости разошлись и последняя свеча догорала. Сел напротив, поставил между ними две кружки с тёмным напитком, отпил из своей.

— Молодец, — сказал. — Я подумал: пришёл бард — что с него взять. Песни поёт, а если что — в угол спрячется. А ты — с характером.

Август посмотрел на него, взял кружку, отпил. Напиток был горьковатым, тёплым, с привкусом какихто трав.

— Не хотел, чтобы музыка прерывалась, — сказал.

— Хорошо, — сказал Торн. — Оставайся. Мне такие люди нужны. Не только играть — и за порядком приглядеть. Не охранником, нет. Просто... чтобы было.

Август кивнул. Не потому что хотел остаться, а потому что понимал: иногда нужно задержаться, чтобы двигаться дальше. Тейр сказал: «Города затягивают. Они дают еду, кров, разговоры. Но не дают дорогу». Торн давал еду и кров. Дорогу Август найдёт сам.

На следующий вечер, когда таверна была почти полна и воздух в ней загустел от дыма и запахов до состояния, в котором уже трудно дышать, Торн подошёл к столу, за которым сидел невысокий человек в дорожном плаще. Они переговорили о чёмто тихо, и Торн кивнул в сторону Августа. Человек обернулся, посмотрел. Не торопясь, внимательно, как покупатель, разглядывающий товар на рынке. Потом снова повернулся к Торну, сказал чтото, и Торн ушёл за стойку, а человек поднялся и пошёл к столу Августа.