Сборник рассказов на разные темы

Дмитрий Фомичёв

Сборник рассказов на разные темы

Пистолет

В тот день жена была не в настроении. Её переполняла злость. Всё из-за того, что муж — начальник небольшой конторы — как ей казалось, начал флиртовать со своей новой молодой сотрудницей. Она и раньше отличалась ревностью и редко могла стерпеть, когда супруг общался с другими женщинами. А тут до неё дошёл слух: молоденькая сотрудница строит ему глазки на работе, а он в ответ улыбается. Такая ситуация вызвала у жены дикую ревность. В голове замелькали образы: она представляла, как муж ей изменяет.

Вернувшись домой после работы, жена в порыве злости задумалась о мести. Пока муж был на работе, она перебирала способы с ним расправиться.

«Взять нож? Так будет много крови — потом придётся всё оттирать. Нет, не подходит. А может нанести неожиданный удар тяжёлым предметом? Но это слишком рискованно: пока я замахнусь, он заметит и вырвет предмет у меня из рук. Нет… Как же отомстить — я не знаю. Может, яд подсыпать, растворить множество таблеток в кофе? Но ядовитых веществ у нас нет, а горечь от таблеток он почувствует одним касанием языка. Да и в медицине я не сильна, к сожалению. Ох, что же делать? Как же мне с ним поквитаться?»

Тут она вспомнила: «У него же в сейфе хранится пистолет! Точно, как же я сразу не догадалась? Код от сейфа я помню: три, четыре, пять и два. Вскрыть его будет несложно, а извлечь оружие — и подавно. Крови, думаю, будет немного. А как избавиться от тела — разберусь позже. Пока не стоит об этом думать».

Муж вернулся домой позже обычного. Он был умным и предприимчивым мужчиной — создал свой бизнес с нуля. Снимая обувь, он заметил, что жена направила на него ствол. Её лицо искажала гримаса гнева, взгляд был злым, а рот приоткрылся.

— Что случилось, дорогая? — поинтересовался муж.

— Изменять мне вздумал, сволочь! — громко крикнула жена. — Я отдала тебе лучшие годы жизни — а ты так со мной поступаешь?

— С чего ты взяла, дорогая? Я тебе никогда не изменял.

— Хватит лгать! Мне уже напели, как секретарша тебе глазки строила, а ты ей в ответ улыбался! Какой кошмар! Как я это переживу?

Жена не опускала пистолет. Муж посмотрел на неё спокойным взглядом и лишь улыбнулся.

— Где ты его взяла? – спокойно спросил он.

— В сейфе — растерянно ответила жена.

— Он не заряжен. Магазин пустой, деталей не хватает — это просто сувенир, подарок на память. Настоящего оружия у меня нет.

— Чёрт! Ну почему я такая глупая?!

На глазах выступили слёзы. Муж подошёл к ней и пробормотал на ухо:

— Если хочешь, я могу помочь.

— Что?! Ты в своём уме? Я же собираюсь тебя убить — как ты мне поможешь? Ты что, сам в ствол полезешь?

— Знаю, как привести пистолет в рабочее состояние. Не хватает пары деталей, да патронов. У меня есть нужные контакты — достану.

— Ты рехнулся? Ты правда хочешь, чтобы я тебя застрелила?

— Решать тебе. Я просто могу помочь с оружием.

— Тут какой-то подвох. Я тебе не верю.

— Ну так что, нужна моя поддержка или нет? — твёрдо спросил муж.

Жена промолчала. Гнев начал утихать, но цель из головы не уходила. Она была в замешательстве от слов супруга.

— Я пошёл в магазин. Куплю недостающие детали, — сказал муж и покинул квартиру.

Оставшись одна, жена глубоко задумалась: «Что же замыслил этот гад? С чего вдруг такая готовность помочь? Я зла на него, мечтаю от него избавиться, а он внезапно предлагает содействие. Что-то тут не так. Наверняка у него есть какой-то план. А вдруг он хочет со мной также счёты свести?! Быстрее, нужно его опередить! Чёрт! А может, удушить его шнуром? Когда вернётся — спрячусь за дверью. Как войдёт — наброшусь. Петлю из шнурка накину на горло и туго затяну. И тогда он перестанет дышать, скотина. Вот так я с ним и расквитаюсь», — жена начала искать подходящий шнурок…

Вскоре нужный шнур был найден. Теперь нужно выбрать место для засады: может, здесь, а может, там? Подойти к входной двери или спрятаться у входа в спальню? Пока она металась в раздумьях, раздался скрип входной двери — вернулся муж с набитыми карманами. Он посмотрел на жену и улыбнулся.

— Зачем у тебя в руках шнур? И почему в кладовке всё разбросано?

Жена волновалась и недоумевала:

— Да… Это… Так… Хотела в кладовке вещи посмотреть…

Муж рассмеялся:

— Видно, тебя опять накрыло волной вдохновения. Что на этот раз?

— Ничего такого — с трудом выговорила она.

— Давай-ка приберись пока. А я схожу и найду патроны. Их сложнее достать, чем детали, но у меня есть нужные контакты. Найти их для меня не проблема.

— Хорошо, я подожду здесь.

Выложив детали на стол, он снова двинулся к двери. Дверь захлопнулась. Жена начала собирать вещи с пола, отложив шнурок в сторону. Ярость понемногу угасла. Собрав вещи и положив их обратно в кладовку, она присела на стул и стала ждать.

Вскоре её охватило волнение: «Что-то его долго нет. А вдруг его задержали с патронами? Из-за этого у него могут быть серьёзные проблемы. А если ничего и не было? Может, я стала жертвой ложных слухов? Ну улыбнулся он пару раз. А что ему ещё делать было? Злиться? Сохранять каменное выражение лица? Ох, эта глупая ревность меня до добра не доведёт… В его взгляде не было ничего, что говорило бы о какой-то тайне. Какая же я глупая… Других слов для себя не нахожу».

Спустя час с небольшим муж вернулся:

— Вот. Я всё принёс. Осталось только собрать механизм.

Он начал сборку прямо при ней: тут присоединить, там поставить.

— Может, помочь со сборкой? — неуверенно спросила жена.

— Да, пожалуйста, придержи вот здесь.

Когда механизм был собран, муж передёрнул затвор и протянул оружие жене. Она смотрела на него с ужасом и замешательством.

— И… что теперь? Что мне с ним делать?

— Ты разве не помнишь?

— Нет… Не совсем.

— Ты же собиралась меня застрелить: или уже передумала?

— Ах, да…

На её лице отразилось раскаяние. Она уже не была уверена в правильности своих действий. Может, вся эта затея — просто глупость, вызванная ревностью из‑за ложных слухов? Она спокойно спросила:

— Ты мне изменял?

— Нет, я этого не делал.

— Точно?

— Клянусь, я не лгу.

— Прости меня, пожалуйста. Я не совладала со своими эмоциями и натворила глупостей. Ревность затмила мне разум…

— Да ладно. Проехали.

— Ты на меня не сердишься?

— Я уже привык к такому. Муж твой всё‑таки.

— Ну ладно, хорошо.

На лице жены появилась улыбка. Она положила пистолет на стол. Муж бережно взял оружие и убрал его в сейф.

— А знаешь, дорогая? Он всё равно бы не выстрелил. Патроны‑то холостые. Где я тебе боевые найду?

— Ну и гад же ты! — сказала жена и кинула в него шнурок, поднятый с пола.

Последний праздник

Глава первая. Первый день.

Андрей переступил порог офиса — и сразу утонул в гулком шуме чужой, уже отлаженной жизни: стрекот клавиатур, тихий перезвон телефонов, чьи-то сдержанные смешки. Всё здесь дышало привычным укладом, устоявшимся порядком, в который ему ещё предстояло вписаться. Он неловко поправил пиджак, будто этот жест мог придать ему уверенности, и пошёл следом за кадровичкой, стараясь не смотреть слишком пристально по сторонам, но всё равно замечая каждую мелочь: торопливое шуршание страниц в папке, мелькание цифр на мониторе, забытый стакан с давно остывшим чаем в углу у окна.

Коллектив встретил его без показного восторга, но и без холодности — так, как встречают любого нового человека: с вежливым любопытством и лёгкой отстранённостью. Андрей здоровался, запоминая имена, ловил обрывки фраз, старался улыбаться в нужные моменты, но внутри всё ещё сжималось от неловкости, словно он стоял на краю чего-то большого и непонятного, где каждое слово могло прозвучать некстати.

А потом он увидел её.

Елена Николаевна, бухгалтер. Женщина лет пятидесяти с небольшим, но выглядела она намного моложе. В её облике не было и намёка на небрежность: строгий, но изящный костюм, нитка жемчуга на шее, туфли на невысоком каблуке — всё дорогое, выверенное, подобранное с особой тщательностью. Но больше всего Андрея поразило не это, а её лицо: живое, открытое, с лёгкой, почти неуловимой улыбкой, которая, казалось, не исчезала даже тогда, когда она склонялась над бумагами.

Она первой подошла к нему — не как начальница, а как человек, которому искренне хочется, чтобы новенькому было не так неуютно.

— Ну что, осваиваетесь? Не пугайтесь, у нас тут все поначалу теряются, а потом сами не понимают, как без этого шума жить.

Её голос звучал мягко, но в нём чувствовалась внутренняя сила, спокойная уверенность, способная унять чужую тревогу одним только тоном. Андрей молча склонил голову, пробормотал что-то благодарное, а про себя подумал: «Странно. Так улыбаться… У неё, наверное, каждый день праздник».

Позже, на перерыве, он оказался в курилке вместе с парой коллег. Разговор шёл ни о чём: о погоде, пробках, о том, что кофе в автомате опять какой-то не такой. И тут, между делом, Андрей обронил:

— А Елена Николаевна… она всегда такая… ну, радостная?

Один из мужчин, Сергей, усмехнулся, но без насмешки — скорее с каким-то тёплым удивлением.

— Всегда? Да нет. Раньше она была… ну, обычная. Строгая, собранная, но без вот этого… сияния. А полгода назад стала другой.

— В смысле?

Сергей пожал плечами, выпустил тонкую струйку дыма и посмотрел куда-то в сторону, будто вспоминая.

— Говорят, муж балует. Не просто так, а по-особенному. Каждый день цветы, записки какие-то, то в театр поведёт, то просто так, без повода, купит ей что-нибудь. Она сначала отнекивалась, мол, зачем столько, а теперь… привыкла, наверное. Или не привыкла, а просто перестала отказывать себе в радости.

Второй коллега, молчаливый Игорь, хмыкнул:

— Я бы на её месте тоже улыбался. Когда на тебя вот так смотрят, будто ты — самое важное, что есть на свете… это дорогого стоит.

Андрей слушал, и в груди у него шевелилось странное чувство — не зависть, не любопытство даже, а что-то похожее на тихую грусть пополам с надеждой. «Так бывает?» — хотелось спросить ему. Но он промолчал.

День тянулся, обрастая мелочами: инструктажи, знакомство с папками, первые неловкие попытки разобраться в системе. Андрей старался не отставать, запоминать, не задавать слишком глупых вопросов. И всё это время он то и дело ловил на себе короткий, ободряющий взгляд Елены Николаевны — будто она издалека присматривала за ним, как за ребёнком, который делает первые шаги.

Глава вторая. Вечер, который запомнится.

Ближе к концу рабочего дня, когда офис уже начал понемногу пустеть, а свет ламп стал казаться чуть тусклее, Елена Николаевна вышла из своего кабинета и, окинув взглядом отдел, улыбнулась чуть шире обычного.

— Так, дорогие мои, — проговорила она, и голос её прозвучал особенно звонко в притихшем пространстве. — Сегодня у нас пополнение. И я не из тех, кто считает, что знакомство с коллективом должно ограничиваться чашкой кофе из автомата. Поэтому предлагаю отметить. Идём в ресторан. Я угощаю. Никаких отговорок: первый день на новом месте — это событие.

В отделе на мгновение повисла тишина, а потом все разом заговорили, заулыбались, кто-то пошутил, кто-то начал быстро закрывать вкладки на компьютере. Андрей почувствовал, как напряжение, копившееся в нём весь день, понемногу отпускает.

Ресторан, куда привела их Елена Николаевна, не стремился никого ослепить.

— Тут хорошо, — сказала она. — Не слишком громко и не слишком тихо.

В зале стоял мягкий полумрак. Тёмно-бордовые скатерти казались чуть бархатистыми, а хрусталь лишь едва мерцал, словно берёг тишину вечера.

Андрей машинально провёл пальцем по грани бокала — стекло было холодным и гладким, как обещание приятных минут.

Негромко и ровно зазвучало фортепиано: музыка не перебивала голоса, а обнимала их, давая каждому слову прозвучать отчётливо.

— Ну, теперь можно и выдохнуть, — улыбнулась Елена Николаевна и подняла бокал. — За Андрея. Пусть у нас будет повод говорить о нём не как о новеньком, а как о своём.

За огромным овальным столом коллектив быстро растерял формальность: кто-то смеялся громче обычного, кто-то, наоборот, говорил тише, доверительнее. Елена Николаевна сидела во главе стола, и в этом не было ни властности, ни желания подчеркнуть своё положение — только естественная способность собирать людей вокруг себя, как огонь собирает тепло.

Она рассказывала истории — не о работе, не о цифрах и отчётах, а о чём-то личном, но не слишком откровенном, таком, что делает человека ближе, не обнажая его до конца. Вспомнила, как в детстве боялась темноты, но прятала страх, чтобы не расстраивать маму. Рассказала, как однажды, будучи совсем юной, заблудилась в незнакомом городе и как незнакомая старушка довела её до дома, держа за руку и тихо напевая что-то под нос. В этих рассказах не было ни хвастовства, ни желания понравиться — только искренность, которая располагала к себе.

И посреди этого уютного шума всё чаще звучал её голос. Она говорила о муже — просто, с какой-то детской гордостью, будто каждый его поступок был чудом, которое ей хотелось показать всем. Рассказывала, как он приносит ей не просто цветы, а именно те, что напоминают ей о детстве; как пишет короткие записки на обороте чеков и прячет их в её сумочку; как однажды, ни с того ни с сего, повёл её слушать уличный оркестр под дождём. И всякий раз, произнося его имя, она чуть наклоняла голову, словно прислушиваясь к собственному сердцу.

— А кем ваш муж работает? — не выдержал кто-то из коллег, когда пауза между историями стала чуть длиннее обычного.

Елена Николаевна на мгновение задумалась, будто вопрос застал её врасплох не своей прямотой, а неуместностью.

— У него свои дела, — ответила она спокойно, чуть отводя взгляд. — Я никогда не спрашивала в подробностях. Мне важнее, что он приходит домой. И что, когда он рядом, весь мир будто становится светлее.

Андрей слушал и ловил себя на том, что пытается совместить эту картину с тем, что видел своими глазами: дорогие наряды, жемчуга, щедрое угощение — и при этом в её словах не было ни капли хвастовства, только чистая, почти трепетная благодарность. Где-то на краю сознания мелькнула неловкая мысль: «А откуда у него на всё это деньги?» — но он тут же отогнал её, потому что в эту минуту она казалась ему не просто неуместной, а почти постыдной.

Праздник понемногу сходил на нет: разговоры становились тише, улыбки — мягче, а в воздухе всё явственнее чувствовалась усталость дня. Когда все начали расходиться, Андрей задержался у выхода, застёгивая пальто, и краем глаза заметил, как к крыльцу подъезжает машина — не роскошный седан, как ему это представлялось, а самая обычная, потёртая иномарка, видавшая не одну зиму: бампер чуть поцарапан, на капоте — лёгкий налёт дорожной пыли. Из неё вышел мужчина в простом тёмном пальто, без показной бравады, и, едва увидев Елену Николаевну, улыбнулся так, будто весь вечер был лишь дорогой к этому мгновению. Она скользнула к нему, привычно прижалась щекой к плечу, и он обнял её бережно, будто она и была самой хрупкой.

Андрей ещё немного постоял на ступеньках, вдыхая прохладный вечерний воздух, а потом почувствовал, как внутри медленно оседает странное, смешанное чувство: лёгкая зависть, удивление, а где-то глубоко — тихая надежда, что и такое бывает: не блеск, а тихое счастье, которое держится на чём-то совсем другом.

Глава третья. Серое утро.

Утром ресторанная роскошь казалась Андрею сном. Город стоял серый и равнодушный, будто и не было вчера ни хрусталя, ни музыки, ни слов, от которых становилось теплее. Свет был не приглушённым и уютным, как в ресторане, а плоским, как с фотографии, которую слишком долго держали на солнце.

В офисе было непривычно тихо — не та деловитая тишина, к которой он начал понемногу привыкать, а какая-то опущенная, скорбная: разговоры звучали вполголоса, смех не рождался вовсе, а если кто и улыбался, то тут же поспешно прятал улыбку, словно стыдясь её неуместности.

Андрей подошёл к Сергею, чувствуя, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия:

— Что случилось?

Сергей опустил глаза, покрутил в пальцах ручку, будто искал в ней опору, и тихо, без лишних слов, произнёс:

— Елена Николаевна… ночью сердце остановилось. Просто легла спать и не проснулась.

У Андрея похолодели пальцы. Он только качнул головой, не находя слов, вышел на улицу, к маленькой площадке у входа, где курили, и достал сигарету. Руки слегка дрожали, и он сам не знал — от утреннего холода или от того, как резко мир потерял равновесие.

Сквозь сероватую дымку он вдруг заметил знакомую машину — ту самую, потёртую иномарку, что подъезжала к ресторану. Рядом с ней стоял мужчина в том же тёмном пальто, только теперь в нём не было той спокойной уверенности: плечи его будто осели, а лицо стало каким-то бескровным, чужим.

Андрей медленно подошёл, неловко кашлянул, собираясь с духом:

— Простите… я вчера видел, как вы забирали Елену Николаевну. Я… просто хотел сказать, что мне очень жаль. Если можно, расскажите, что произошло?

Мужчина посмотрел на него долгим, усталым взглядом, в котором читалась не враждебность, а изнеможение человека, которому слишком тяжело держать в себе всё, что накопилось.

— У неё были проблемы с сердцем, — произнёс он тихо, почти шёпотом, будто боялся, что эти слова могут ранить даже воздух вокруг. — Врачи сказали, что это могло случиться в любой момент. Я узнал полгода назад. Она ничего не знала. Не должна была знать.

Он запнулся, сглотнул, и Андрей вдруг увидел, как в его глазах собираются слёзы — крупные, тяжёлые, те самые, которые невозможно скрыть.

— Я не хотел, чтобы она жила в страхе, — голос мужчины дрогнул, и он на секунду прикрыл глаза. — Не хотел, чтобы она боялась засыпать. Чтобы каждый удар сердца становился поводом для тревоги. Я продал квартиру, что досталась от родителей. Брал крупные кредиты, которые сложно выплатить. На эти деньги я дарил ей праздники: цветы, платья, театры. Не ради показухи. Просто хотел, чтобы каждый её день был светлее. Пусть я останусь ни с чем — мне было важно, чтобы она ушла с улыбкой.

Тут он не выдержал: плечи его затряслись, и слёзы наконец прорвались наружу. Он не прятал слёз, не отворачивался — просто стоял и плакал, как человек, который столько времени держал в себе целую бурю, и теперь она вырвалась на волю.

Андрей стоял перед ним, не зная, что сказать, не решаясь даже положить руку ему на плечо — боялся, что любое прикосновение сейчас будет слишком резким, слишком грубым для этой обнажённой боли. Он только тихо пробормотал:

— Простите, что спросил. Простите, что заставил вспоминать.

Мужчина кивнул, вытер лицо рукавом, словно стыдясь своей слабости, но тут же снова поднял глаза — теперь в них была не только боль, но и какая-то тихая гордость:

— Не извиняйтесь. Пусть кто-то знает. Пусть кто-то поймёт, что я не просто так тратил, не просто баловал. Я любил её. И хотел, чтобы её последние месяцы были самыми светлыми.

Андрей вернулся к урне, бросил туда недокуренную сигарету и достал новую, но не спешил подносить огонь. Он покрутил её в пальцах, потом медленно положил обратно в пачку. Не хотелось курить. Хотелось просто стоять и думать.

«Он продал квартиру… ради того, чтобы она улыбалась».

Андрею вдруг стало стыдно за собственные мелкие тревоги, за то, как он весь день считал чужие взгляды и боялся показаться неловким. Рядом с этой тишиной, с этим выбором, его страхи выглядели жалкими.

Мир оставался серым, но сквозь эту серость теперь проступало что-то важное — горькое, но необходимое, как правда, которую наконец-то смог услышать.

Он застегнул пальто и медленно пошёл прочь, чувствуя, как в груди тихо шевелится новая, непривычная мысль: самое сильное чувство не кричит и не требует признания. Оно просто делает так, чтобы другому человеку было светлее. И, возможно, именно это и стоит уметь делать.

Луч сквозь тучи

В один из тех хмурых осенних дней, когда небо висит низко, словно провисшая крыша, две давние подруги встретились в маленькой кофейне на окраине города. Воздух был пропитан запахом свежесваренного кофе и едва уловимой горечью увядающих листьев за окном. Где-то вдалеке слышался стук дождя по крыше, а дверь время от времени скрипела, впуская очередного посетителя.

Одна из женщин, Анна, заметно волновалась. Её пальцы безостановочно отщипывали крошечные кусочки от бумажной салфетки, разложенной на столе, а взгляд то и дело скользил в сторону, будто кто-то мог подслушать их разговор.

— Знаешь, Лиза, — начала она негромко, почти шёпотом, — я не нахожу себе места из-за Светки. После того как её муж погиб — помнишь, тот страшный случай с ножом на улице? — она совсем переменилась.

Лиза покачала головой:

— Аня, не драматизируй. Она просто переживает. Время лечит.

— Время? — Анна резко подняла глаза. — А если оно её сломает? Ты видела, как она выглядит? Как призрак! И это не просто тревога, Лиз… Мы с ней ещё со школы вместе, лучшие подруги. Я её знаю, как себя: мы делили один бутерброд на двоих, прятались от дождя под одной курткой, плакали в плечо друг другу из-за первых влюблённостей. У меня к ней особое чутьё — если я чувствую, что что-то не так, значит, это серьёзно.

— Прости, — тихо сказала Лиза, смягчившись. — Я не подумала об этом.

— Часами стоит у могилы, — продолжала Анна, и её голос дрогнул. — Я однажды подошла незаметно… Она шептала: «Саш, ну повернись, посмотри на меня. Почему ты молчишь? Скажи хоть слово…» А потом вдруг засмеялась: «Ах да, ты же просто спишь. Сейчас разбужу…» У меня тогда всё внутри похолодело.

Лиза молча кивнула, внимательно глядя на подругу. Она знала, что Анна не из тех, кто поддаётся пустым тревогам.

— Может, стоит с ней поговорить? — предложила она уже серьёзно. — Дай мне её адрес. Я попробую.

На следующий день подруга отправилась к Светлане. Она встретила Лизу в своей квартире, где всё напоминало о покойном муже: его фотография на столе, забытая газета с кроссвордом, который он так и не доделал, лежала на кресле. На краю стола — чашка с засохшими остатками кофе, будто он вышел на минуту. В воздухе витал запах его любимого табака, запасённого на долгое время, но Лиза поняла: это Светлана специально зажигает его трубку каждое утро, чтобы чувствовать его рядом.

Женщина выглядела измождённой — под глазами залегли тёмные круги, руки дрожали, когда она наливала чай. Но в глазах её светилась какая-то странная, почти детская надежда.

Разговор получился недолгим, но в нём Светлана впервые открыто поделилась своей болью:

— Понимаете, — говорила она тихо, глядя в окно, за которым кружились жёлтые листья, — когда я там, на кладбище, мне кажется, что он всё ещё со мной. Я сажусь рядом, рассказываю, что происходит… Иногда чувствую, как он берёт меня за руку. Конечно, это просто ветер шевелит волосы у виска, но на миг мне кажется, что это его прикосновение — она сжала край платья, — если я перестану так думать, то окончательно потеряю его. А без этой мысли мне нечем дышать.

Лиза слушала, и сердце её сжималось от сострадания. Она осторожно предложила помощь, заговорила о психологах, о друзьях, о необходимости жить дальше. Но Светлана лишь покачала головой:

— Спасибо, но… пока я не готова. Мне нужно время.

В её голосе не было раздражения — только глубокая, всепоглощающая печаль. Прощаясь, Лиза обняла подругу и почувствовала, какая та худая и холодная.

Выйдя на улицу, Лиза остановилась, глубоко вдохнула сырой осенний воздух и задумалась. Как же тяжело, наверное, жить с такой болью, — мелькнуло в её голове. Я никогда не представляла, насколько тяжело жить с такой болью — терять близкого и оставаться один на один с пустотой…

Прошла неделя. За это время произошло несколько небольших, но важных событий.

Сначала Светлана впервые за долгое время вышла из дома не на кладбище — она дошла до соседнего парка и просто посидела на скамейке, глядя на клён с пылающими листьями. На следующий день она позвонила Анне и попросила привезти старые фотоальбомы. Долго перебирала снимки, улыбалась каким-то кадрам, а на одном — где они с мужем смеются на море — впервые заплакала не от боли, а от светлой грусти.

Анна и Лиза снова встретились в той же кофейне. За окном моросил дождь. Капли ползли по стеклу, будто не решаясь упасть.

— Ну, что? — с тревогой спросила Анна. — Что она сказала?

— Она не сумасшедшая, — ответила Лиза задумчиво. — Просто очень, очень несчастная. Но знаешь… вчера она впервые за долгое время не пошла на кладбище. Позвонила мне и попросила приехать. Мы пили чай, она рассказывала о нём — о том, каким он был, как они мечтали о будущем… И вдруг она замерла на полуслове, посмотрела в окно и улыбнулась. Совсем чуть-чуть, краешком губ.