Семь булав

А потом он двенадцать лет делал всё, чтобы это лицо больше не понадобилось. Репетиторы, шахматы, английский, стажировки. Он строил для сына жизнь, в которой не будет ни нищеты, ни унижений, ни случайностей. Он знал, как выглядит бедность: сам вырос в двухкомнатной квартире на окраине, где отец пил, а мать мыла полы в поликлинике. Он поклялся себе, что его сын никогда не будет считать мелочь до зарплаты.

И сын ушёл именно туда. Считать мелочь.

В дверь постучали. Сергей Андреевич быстро задвинул ящик.

— Сергей Андреевич, вы просили напомнить, — в кабинет заглянул молодой человек в аккуратном костюме. — Завтра в девять совет директоров.

Это был Кирилл. Школьный друг Артёма, который когда-то сидел у них за ужином по пятницам, а теперь, студентом первого курса, проходил у Сергея Андреевича стажировку и уже успел стать незаменимым. Он был старательным, честным и немного наивным, и Сергею Андреевичу это нравилось.

— Спасибо, Кирилл. Задержись на минуту.

Кирилл вошёл и остановился у стола.

Сергей Андреевич долго молчал. Потом сказал, глядя не на него, а в тёмное окно:

— Ты ведь общался с Артёмом?

— Давно уже нет, Сергей Андреевич. С тех пор как он… С тех пор.

— Он в училище. В том городе, где старый цирк. — Он помолчал. — Мне не нужно, чтобы ты что-то ему передавал. И не нужно, чтобы он знал, что я спрашивал. Но если ты когда-нибудь окажешься рядом… Просто узнай, всё ли с ним в порядке. Ест ли он. Не болеет ли.

Кирилл посмотрел на него с таким изумлением, что Сергей Андреевич почувствовал раздражение, а за ним что-то, похожее на стыд.

— Это не поручение, — сухо добавил он. — Это просьба. Можешь отказаться.

— Я не откажусь, — тихо сказал Кирилл.

— Хорошо. Иди.

Когда дверь закрылась, Сергей Андреевич снова открыл ящик. Взял письмо, перечитал три строки ещё раз. Потом достал из стакана карандаш, тот самый, которым правил договоры, и очень аккуратно, ровной линией, подчеркнул одно слово: «учусь».

Дома за ужином он сказал жене:

— Пришло письмо. Он жив. Учится.

Елена Викторовна уронила вилку. Звон прокатился по столовой, как когда-то звон ключей на белой скатерти.

— Что ещё? Что он пишет?

— Больше ничего.

— Ты ответишь?

Сергей Андреевич промокнул губы салфеткой.

— Нет, — сказал он. — Он ушёл, чтобы узнать, чего стоит без нас. Пусть узнает. Если я отвечу, он решит, что дверь открыта. А ему сейчас нужна закрытая.

Жена смотрела на него долго, и в её взгляде он прочёл то, чего она никогда не сказала бы вслух: «Ты не ему это нужно. Это тебе». Но она промолчала, как молчала двадцать лет. Только позже, уже ночью, он услышал, как она тихо плачет в ванной, включив воду, чтобы он не слышал.

Он слышал. И тоже ничего не сказал.

Глава 7

Первый выход

Через два года Артёму доверили открывать вторую половину программы в городском цирке. Номер на шесть минут. Костюм ему сшила костюмерша тётя Рая, ворча, что тонкие плечи надо подкладывать, а не прятать. Музыку подобрал Матвей Лукич. Он принёс кассету, сказал: «Это не твоя музыка, это твоё дыхание», и больше ничего не объяснил.

Две недели перед выходом он почти не спал. Номер строился медленно, по секундам: Матвей Лукич заставлял переделывать каждое движение, пока оно не становилось, как он выражался, «честным».

— Что значит честным? — не выдержал однажды Артём, в двадцатый раз повторяя один и тот же переход от трёх булав к четырём.

— Это значит, что ты не врёшь залу, — ответил старик. — Сейчас ты делаешь вид, что тебе легко. А тебе трудно. Зритель это чувствует. Он не знает, что именно не так, но чувствует, что его обманывают. Не делай вид. Покажи, как трудно, и покажи, как ты с этим справляешься. Вот это им и нужно.

— Но в цирке же всё должно казаться лёгким.

— Кто тебе сказал? — Матвей Лукич поморщился. — Лёгким должно казаться в балете. А в цирке человек должен победить. А победить можно только то, что трудно.

За кулисами пахло опилками, пудрой и конским потом. Артём стоял у занавеса и слушал, как за ним шумит зал. Руки были холодными. Ладони он вытер о штаны, и тут же выругал себя: костюм.

Старик подошёл сзади, положил ему ладонь на плечо.

— Страшно?

— Очень.

— Хорошо. Если бы не было страшно, я бы волновался. Помни: зритель пришёл не смотреть, как ты не уронишь. Он пришёл поверить, что так можно. Вот и покажи ему, что можно.

Инспектор манежа поднял руку. Занавес разошёлся, и в лицо ударил свет.

Первые секунды Артём не слышал ничего. Он видел только свет и тёмную живую массу зала. Потом руки сами взяли первую булаву. Он подбросил её, подбросил вторую, третью. Круг сложился. Он поднял глаза, увидел лица, и понял, что не помнит, чего боялся.

Пятая булава пошла в воздух на третьей минуте. Зал вздохнул. Белый круг над головой стал плотным, как кольцо света. В какой-то момент одна булава слегка ушла в сторону, ровно так, как тогда, много лет назад, у того усталого жонглёра в потёртом фраке. И Артём, как тот человек, едва повёл плечом и вернул её в круг. И улыбнулся.

Из зала донёсся не аплодисмент, а сначала тихий общий выдох. А потом вдруг грохнуло, разом, во все стороны.

Он ушёл за занавес, прислонился к стене и сполз на пол. Руки дрожали. Матвей Лукич присел рядом на корточки, посмотрел на него и сказал, как о погоде:

— Ничего. Для первого раза очень даже ничего.

Артём засмеялся. И заплакал. И продолжал смеяться.

Он знал только одно: в этот вечер он впервые в жизни был тем, кем должен был быть.

Глава 8

Шапито

После дебюта Артёму предложили контракт. Не в большом столичном цирке, куда мечтают попасть все выпускники, а в передвижном шапито «Зарево», которое второй десяток лет колесило по маленьким городам от Урала до Волги. Директор, грузный человек по имени Прохор Игнатьевич, посмотрел номер из последнего ряда, потом подошёл за кулисы и сказал, не здороваясь:

— Сорок тысяч в месяц, жильё в вагончике, питание из общего котла. Репетируешь сам, монтируешь купол вместе со всеми. Согласен?

Сорок тысяч в месяц. Артём вспомнил, что в школьные годы столько стоил один отцовский ужин с партнёрами. И сказал:

— Согласен.

Вагончик оказался железной коробкой на колёсах, с одним окном, двумя койками и электрической плиткой, которая включалась только если выключить обогреватель. Вторая койка принадлежала Саиду Алиеву, канатоходцу, высокому молчаливому человеку лет тридцати, с руками, похожими на корни. Он посмотрел на Артёма, на его рюкзак, на тщательно сложенные булавы, и сказал:

— Тапки сними у порога. Остальное разберёмся.

Так они и стали жить: Саид вставал в шесть, пил чай из жестяной кружки и уходил на репетицию, а Артём просыпался от скрипа двери и ещё несколько минут не понимал, где он. Потом вспоминал, и это было странное чувство. Не тоска и не радость, а что-то вроде удивления: я здесь, и никто этого за меня не решал.

Гастрольная жизнь оказалась состоящей из переездов. Раз в десять дней «Зарево» грузилось на длинную колонну фур, ехало ночью по разбитым дорогам и на рассвете встречало новый город. Первым делом разбирали площадь: трава, пустыри, иногда стадион. Потом ставили купол. Это была тяжёлая и красивая работа. Мачты поднимали вручную, десять человек тянули канаты, и огромное серое полотнище медленно, как большая птица, расправляло крылья над землёй.

Артём в первый раз потянул канат и сорвал кожу на ладонях. Саид молча подал ему перчатки.

— Твои руки для булав, — сказал он. — Береги.