Не бесите Павлика

Так, надо взять себя в руки, собраться духом и оказать отпор. Пинаться, лягаться, по возможности нанести непоправимый урон где-нибудь в области паха, чтобы у него глаза на лоб от боли повыскакивали! И в глаз, кстати, тоже можно тыкнуть! Дважды! Чтобы черт этот лохматый ослеп! Воспользоваться этим и сбежать! В лес! К машине! И плевать на медведя! Если попадется — ему тоже напинаю так что мало не покажется. Все! Я разозлилась! На счет три начинаю битву не на жизнь, а на смерть.

Раз…

Два…

— Зря ты дверь на ночь не закрыла, — раздался насмешливый голос от дверей.

Задержав дыхание, медленно перевела взгляд на Павла, стоящего на пороге. Он вытирал полотенцем сырые взлохмаченные волосы, а в густой бороде притаилась улыбка.

— Ты там? — задала единственный вопрос, на который хватило сил.

— Где же мне еще быть?

Скосила взгляд за спину, откуда снова раздавалось размеренное сопение.

— Погоди, ты думала, что это я к тебе ночью пристроился? — бородатый глянул так, что я краской залилась.

— Ну… — подходящих слов не нашлось.

Он правильно истолковал мое нечленораздельное мычание, страдальчески поднял глаза к потолку, покачал головой и вышел обратно в кухню-прихожую, приговаривая себе под нос:

— Дурна девка-то, ой дурна-а-а…

Давно я себя такой идиоткой не чувствовала.

Пыхтящее за моей спиной чудовище широко, громко зевнуло, потянулось и, вытянув все свои четыре длинные лапищи, бесцеремонно столкнуло меня на пол. Я только крякнула, плашмя приземлившись на грубые доски.

Бродский свесил морду с дивана, посмотрел на меня снисходительно, слабо вильнул хвостом и снова улегся, зарывшись под одеяло. Диван под его здоровенной тушей протестующе заскрипел.

— Сволочь ты блохастая! — произнесла с укором, поднимаясь на ноги.

Псина сделала вид, что не понимает моих претензий, и притворилась спящей.

Как я теперь мужику этому бородатому буду в глаза смотреть? А?

Со стыда была готова провалиться сквозь землю. Вот я все-таки молодец! Огонь девка! А уж какая затейница — словами не описать. По крайней мере, цензурными.

С улицы донесся очередной вопль Агриппины.

— Да заткнись ты! — прошипела себе под нос и, набравшись храбрости, вышла из комнаты.

Мужчина встретил спокойным взглядом, но на долю мгновения мне показалось, что в кудрявой бороде проскочила усмешка. От этого снова стало горячо щекам, поэтому я поспешила к умывальнику. К счастью, он был полный, и я тут же начала умываться. Студеная вода приятно холодила кожу — то, что надо, чтобы смыть остатки яркого стыда.

Дровосек тем временем ухватом достал из печи закопчённую кастрюлю.

— Помочь?

— Не надо, я сам, — коротко ответил он, выставляя ее на специальную доску, — тут сноровка нужна, иначе мигом обваришься.

С помощью большой неказистой прихватки он приподнял крышку и заглянул внутрь. В кастрюле сердито булькала каша и, судя по запаху, она безнадежно пригорела. Вместо того чтобы расстроиться, Павел улыбнулся и, перехватив мой недоуменный взгляд, просто пояснил:

— Поверь, это гораздо лучше, чем обычно получается.

В полной тишине мы позавтракали горелой кашей, отполировали все это вонючим чаем с деревянным печеньем, после чего хозяин роскошного лесного бунгало отправился на улицу колоть дрова, а я вызвалась помыть посуду.

Дурища!

Здесь не было горячей воды и средства того самого, капли которого хватает отмыть гору тарелок. Зато была бочка на улице, полная дождевой воды, металлический ершик и склизкая тряпочка с куском хозяйственного мыла. Ах да, еще покосившийся тазик. И коза, решившая во что бы то ни стало добраться до моей юбки и попробовать ее на зуб.

Действие, которое дома занимало всего пару минут, превратилось в долгий и утомительный процесс. Пришлось набирать воды в таз, в нем все замачивать, мылить, смывать. Снова набирать воды, полоскать. И если с тарелками проблем не возникло, то вот пригоревшая кастрюлька стоила мне двух ногтей.

Агриппина, уставшая от общества лохматого волкодава и не менее лохматого мужика, решила, что нам, девочкам, надо держаться вместе и вообще просто необходимо подружиться. Поэтому не отходила от меня ни на шаг, совала свой любопытный нос везде — то из тазика мыльного хлебнет, что уже чистую тарелку оближет, то тряпку попытается проглотить.

Я измучилась, пытаясь ее отогнать. Все намеки она игнорировала. Я ее и отталкивала, и за рога пробовала оттащить подальше, и ругала. Бесполезно. Несносная козища продолжала топтаться рядом и на все мои гневные возгласы глубокомысленно отвечала:

— Бе-е-е!

— Зараза, — шипела я, заново перемывая тарелку, которую она облизала, — иди отсюда!

И, воспользовавшись тем, что рогатая что-то выискивала среди травы, брызнула на нее водой. Такого нахальства ее тонкая ранимая душа выдержать не смогла. Она ни с того ни с сего взвилась на дыбы, став почти одного роста со мной.

Я даже охнула и попятилась, когда зверюга пошла на меня, грозно опустив голову. Пятилась, пятилась, пока спиной в стену дома не уперлась, а она продолжала на меня идти.

— Кыш отсюда! Брысь! — махнула сырой тряпкой, которую до сих пор в руках сжимала. Брызги снова полетели в козью морду, разозлив ее еще больше.

Она подскочила ко мне и со всей своей козьей дури, впечатала меня в стену.

— Ох, — только и смогла я выдохнуть.

Вроде и не больно, но чувствительно. Синяк точно останется. Но больше меня волновало, что она уперлась всеми четырьмя копытами и продолжала давить, прижимая меня к стене, и никак не получалось ее оттолкнуть и выбраться на волю.

— Да отпусти ты меня! — гаркнула на нее.

Эффекта снова ноль, она только сильнее уперлась, вдобавок из стороны в сторону головой мотать начала, было очень неприятно.

Я терпела, пыхтела, боролась с ней, но по-прежнему оставалась прижатой к шершавой стене. В общем, это был неравный бой между козочкой и мной. Я бездарно проигрывала ей в этой схватке.

— Пипа, отпусти нашу гостью, — раздалось откуда-то сбоку.

Дровосек стоял возле бочки, из которой я набирала воду, и мыл руки, весело посматривая в нашу сторону. Естественно, рогатая и не подумала его слушаться — продолжала пришпиливать меня к стене.

Павел не торопясь умылся, по-медвежьи тряхнул головой и только после этого направился к нам. Не церемонясь, взял козу за рога и легко оттащил ее в сторону, а заодно и по костлявому крупу шлепнул, когда она снова попыталась развернуться ко мне:

— Иди гуляй.

Я поморщилась, потерла бедро и подошла к своему спасителю. Сколько раз он меня уже вытаскивал из неприятностей? А ведь мы едва познакомились.

— Спасибо, — произнесла с тихим вздохом, — ты снова меня спас.

— Ты приглянулась этим обормотам. Они обычно на гостей внимания не обращают, а к тебе прямо липнут.

Вот счастье-то привалило! Я бы с радостью обошлась без такого внимания — один слюнявит и на ухо пыхтит, другая рогами куда ни попадя тыкает.

Только я открыла рот, чтобы сказать, какие они у него милые и замечательные, как сзади мне прилетело. Рогами да по мягкому месту. Козища эта поганая разбежалась и рогами мне в зад засадила.

Я покачнулась и, не ожидая такой подлянки, повалилась вперед, прямо в руки дровосека. Надо ему отдать должное, не растерялся, сразу поймал.

Правда, отпускать почему-то не торопился. Да и я замерла, чувствуя, как у меня под ладонями размеренно бьется сердце.

***

Эх, я и одичал в лесу. Эх, одичал!

А как иначе объяснить свою реакцию на бедную гостью, которая словно перезревшая груша упала мне в руки? Схватил, а отпускать и не хочется.

Такая прямо вся ладненькая. Такая мягонькая в нужных местах. Живота нет, талия перегибистая. Сверху хорошо, да и снизу неплохо.

Сначала действительно ловил, без злого умысла. Руки расставил, как истинный рыцарь, спаситель хрупких дев. Подхватил очень удачно — чуть ниже талии, а потом уж и отпускать стало жалко.

Кровь моментально закипела и устремилась куда-то не туда, от мозгов вниз. Наверное, долгое воздержание сказалось. Сколько я уже тут в лесу торчу? Три месяца? Да у меня таких перерывов даже в юности не было, когда еще только во вкус входил.

Гостья тоже не спешила вырываться. Сначала испуганный взгляд вскинула, замерла, а потом как-то обмякла, повиснув у меня в руках.

Тишина такая, хоть режь. Даже проклятый дятел, который с утра без устали дубасил кривой дуб, и тот заткнулся. Между нами с Юлей что-то странное творилось — глаза в глаза, и все остальное на заднем плане, будто в пелене. Я бы, наверное, так и продолжал ее сжимать в объятиях до самой ночи, но она очнулась и первая вырвалась из плена наваждения:

— Я нечаянно… — промямлила девушка, высвобождаясь из моих рук, потом обиженно указала на Агриппину — Меня коза толкнула.

Та в ответ срыгнула жвачку и принялась ее невозмутимо пережевывать.

— Я предупреждал, что ее злить не надо, — я спрятал руки за спину, чтобы не было соблазна снова вцепиться в Юльку, — она у нас дама с норовом.

— Да уж, — под моим взглядом гостья смутилась. Заправила за ухо прядь светлых волос и отвела взгляд в сторону.

Снова неловкое молчание. Не знаю, о чем думала она, а я вот точно не о том, что надо бы пойти и расколоть оставшиеся чурбаны. Все силы уходили на то, чтобы не пялиться на нее, блаженно капая слюной на примятую траву.

Она была права. Я маньяк.

— Ладно, я дальше работать, — с кислой улыбкой начал от нее пятиться, стараясь держать взгляд на уровне лица. Выходило из рук вон плохо.

— А мне чем заниматься? Посуду помыла, — Юля махнула в сторону тарелок, выставленных на завалинке. Потом без особого энтузиазма предложила, — Может, мне пока убраться в доме?

Мне очень хотелось побыстрее спрятаться за работой, поэтому я тут же ухватился за ее предложение:

— Отличная идея! Вода в бочке. Тряпку сама найдешь. Все, я ушел.

Интересно, это только меня накрыло или ее тоже задело?

Чтобы отвлечься от непрошенных мыслей, снова схватился за топор и со всей дурацкой мочи бахнул по чурбану. Тот только крякнул жалобно, дескать, мужик, ты чего, я не виноват, что у тебя три месяца воздержание было, а теперь взыграло в одном месте. Снова замахнулся и бахнул еще раз, так что деревяшка разлетелась на две части.

Полегчало, но совсем чуть-чуть. Следующий!

Так и отвлекся, продолжая размахивать топором. Устал, как старая лошадь, зато все лишнее из головы ушло. Хорошая разминка, гораздо полезнее, чем в тренажерке в пустую штангу таскать. Я за все годы, что ходил в спортивный клуб, не был в такой форме, как сейчас. Ни жирины лишней, одни мышцы, причем не перекаченными пузырями, а как надо и где надо. Чистый воздух, тишина и физические нагрузки творят чудеса, да и лишнего жру я сейчас меньше.

И мысли опять в сторону Юльки вильнули. Интересно, а ей нравятся крепкие мужики? Должны нравиться!

Рукава закатал, пуговицы на рубахе расстегнул. Зачем? Понятия не имею. Так, на всякий случай. На цыпочках подкрался к углу, осторожно выглянул и тут же юркнул обратно.

Юлька драила крыльцо. Согнулась в три погибели и тряпкой по доскам возила. Неумело, кстати, тяп-ляп, только брызги в стороны летели. Видать, хозяйка из нее так себе, но это и не важно, нам с ней до старости не жить, детей не растить. Меня больше волновало не то, что она делает, а как.

Снова осторожно выглянул, впившись взглядом в девичью фигурку.

Разве ей никто не объяснял, что в юбке нельзя ТАК нагибаться? Вдруг у меня сердце слабое? Легкая ткань развивалась на ветру, то и дело оголяя ровные загорелые ноги чуть выше, чем следовало. В какой-то момент мне даже показалось, что мелькнуло черное кружево.

Так и вправду маньяком можно стать!

Глянул на нее еще раз, выругал про себя и решительно направился обратно к поленнице.

Вот ведь напасть! Свалилась на мою голову! Жил себе спокойно, нервишки лечил, а тут на тебе, пожалуйста!

Черт! Где мой топор! Мне срочно нужно отвлечься!

Глава 5

Весь день прошел под девизом: нам баб не надо, дрова подавай!

Сначала колол, потом складывал, потом перекладывал. Потом сходил пообедал, посмотрел, как она обмахивается ладошкой, сдувает с потного лба волосы, а светлая майка липнет к груди — вернулся к поленнице и переложил все еще раз.

Это просто навязчивая идея какая-то. Чем больше пытался запретить себе думать о Юльке, тем настырнее она лезла в мысли. Вдобавок казалось, что руки до сих пор помнили тепло ее тела, мягкие изгибы. Глаза прикрою и, мерещится, что она рядом.

Надо больше дров! Если так и дальше будет продолжаться, то пойду лес валить.

Гостья, как назло, хотела быть полезной, развела бурную деятельность и постоянно попадалась на глаза. Сначала ковер старый вытащила, повесила его на сук и попыталась выбить длинной палкой. В результате начала чихать, да так, что зверье распугала, Бродский так точно обделался со страху — забился под куст и, тихо поскуливая, беспомощно на меня поглядывал. А я что сделаю? Разве что носовой платок могу ей предложить. А вообще огонь, а не девка. Не всякому гусару хватит удали молодецкой так жахнуть. Та еще Дюймовочка попалась.

Потом полы начала мыть. Сто раз выбегала с тазиком, чтобы поменять воду, и все бурчала, что здесь живет бородатый свин. Про меня, наверное…

Я уборкой, если честно, никогда не заморачивался — веником помашу, крошки со стола сотру и все, красавец. Дома за меня квартиру драила клининговая компания — мне такой ерундой некогда было заниматься, а здесь, в этой глуши, трястись над порядком казалось совершенно глупой затеей. Да и сам хозяин домушки не отличался тягой к чистоте. Когда я сюда только приехал, у него даже метелки не было, мне пришлось самому, как в том мультике, идти «к ближайшему орешнику за новою метлой».

Все это время было плевать, а сегодня внезапно стыдно стало. Бедной девчонке теперь выгребать за нами.

Хотя…

В этом были плюсы. Бочка не бездонная. И очень скоро Юле пришлось вставать на цыпочки и перегибаться через край, чтобы достать до воды. Вид открывался обалденный. Я, как дурак, едва заслышав ее шаги, подбегал к углу, чтобы лишний раз полюбоваться.

В общем, что бы я ни делал, как бы ни старался отвлечься — результат один. Гостья каким-то образом умудрилась пробраться ко мне в голову, навести там знатный шухер и плотно обосноваться.

Проклятое воздержание. Всю жизнь думал, что уж мной-то точно низменные страсти не повелевают, что у меня все под контролем. Хочу — буду хотеть, хочу — не буду хотеть. Как бы не так! Судьба-затейница пошутить решила и подсунула мне вот эту вот пигалицу в кружевных труселях.

Под вечер я уже начал злиться и на нее, и на себя. Это же надо! Три месяца нервы лечить, и за один день все спустить псу под хвост! Все потому, что у кого-то булки мягкие.

***

Вечернее солнце мягко касалось вершин елей, в воздухе витал легкий аромат душицы. Тихо, спокойно. Птицы поют, шмели гудят. Благодать. А у меня внутри все так же кипело и полыхало. Дрова уже не помогали. Я нарубил их столько, что хватит на две зимы, и разложил так, что можно на выставке показывать.

Вдобавок духотища стояла такая, что не продохнуть. Искупаться, что ли? Тут недалеко озеро лесное притаилось. Маленькое, идеально круглое, как монетка, усыпанное кувшинками, словно драгоценными камнями. Десять минут ходьбы, и я на месте.

Мысли о плеске прохладной воды показались такими соблазнительными, что я решил — купанию быть. Заодно кипящую кровь охлажу, да пыль и пот смою. Пахну как матерый дровосек.

Стал потихоньку собираться — инструменты убрал в крошечный чуланчик, чтобы не намокли, если дождь ночью пойдет. Козу загнал в хлев — иначе за нами увяжется, будет стоять на берегу и вопить, как окаянная. Бродского, пожалуй, можно взять с собой, он купаться любит.

— Ты уходишь? — за спиной раздался взволнованный голос. Я так замечтался об озере, что не услышал, как Юля подошла ко мне.

Она смотрела на меня испугано и растерянно, как ребенок, который боялся оставаться один дома. Мне даже жалко ее стало, поэтому ободряюще улыбнулся и рассказал о своих планах:

— Пойду искупаюсь. Я ненадолго.

— Можно я с тобой? — нерешительно попросилась Юля, переминаясь с ноги на ногу, — так жарко, сил нет. Я вся взмокла сегодня.

Знала бы ты, как я взмок, наблюдая за тобой.

Посмотрел на нее с сомнением, не зная, что делать. С одной стороны, я зачем к озеру хотел пойти? Правильно, чтобы охладиться, привести мысли в порядок. Если она пойдет со мной, то ничего не получится.

А с другой… Ну какой нормальный мужик откажется от того, чтобы с ним девушка искупалась? Там же посмотреть можно все, проинспектировать.

В общем, покой мне только снился.

— Пойдем, — согласился милостиво, будто одолжение ей сделал.

На красивых губах расцвела улыбка, на которую так и хотелось смотреть, а еще бы лучше поцеловать. Но это я уж размечтался.

Ненужные фантазии пришлось придавить и затолкать куда подальше.

— Я сейчас, жди здесь, — кратко отдал распоряжение и пошел в дом за полотенцем.

Вернее, за двумя. Себе какую-то тряпку нашел, а ей отдал то, что из дома привез. Джентльмен, куда деваться.

До озера брели молча. Юлька тихонько семенила следом за мной, стараясь не отставать. Дважды отчетливо услышал, как она охнула, споткнувшись о кочку, и каждый раз сердце в пятки проваливалось.

Ловить больше не буду! Пусть даже не просит! Хватило уже!

Надо отдать девчонке должное, не ныла, не жаловалась. Только пыхтела, спотыкалась и дальше шла, не прося остановиться или сбавить скорость. Наверное, этим и покорила. Я даже зауважал ее за стойкость и отсутствие склонности к истерикам. Шаг все-таки немного замедлил, чтобы она не бежала за мной, как собачонка, и направился обходной дорогой, той, где крапивы меньше росло, чтобы она не исколола свои ободранные коленки.

Бродский навешал на себя гроздья репьев — опять придется полвечера обдирать. Его самого этот факт ничуть не смущал. Он, словно носорог, продирался сквозь самые густые заросли, радостно прыгал и, громко лязгая зубами, ловил мух.

На заросший камышом берег мы вышли уже в легких сумерках. Лягушки изо всей дурацкой мочи пели песни на разные голоса, вечерние кузнечики им вторили, так что на озере было шумно и весело.

Лохматый шалопай выскочил из зарослей и с разбегу прыгнул в воду, поднимая кучу брызг, а через минуту уже плыл к середине озера.

— Нам туда, — я махнул в сторону удобного, пологого спуска, — там дно хорошее, не илистое, и водорослей нет.

— А пиявки есть? — напряженно спросила Юля.

— Пиявки? Наверное, есть, — я никогда этим вопросом не озадачивался.

— А змеи?

— Змей нет.

Вот тут я немного приврал. Были змеи. Изредка ужи попадались, приползали к дому и грелись на завалинке, а хозяин избушки говорил, что если поглубже в лес зайти к болоту, то можно и на гадюк наткнуться. Юльку этой информацией беспокоить не стал. Меньше знает — крепче спит.

— Я первый пойду, — сообщил ее и начал расстёгивать рубашку.

— Хорошо, — Юля отвела взгляд в сторону, а мне стало смешно.

Вот как дети, ей богу! Оба! Всего лишь озеро, вода, купание, а между нами напряжение такое висит, будто принуждают к чему-то непотребному.

Она прошла немного вперед, аккуратно присела у самой кромки и аккуратно коснулась темной воды.

— Ну как? — рубашку расстегнул, стащил с плеч и небрежно бросил на примятую траву. — Теплая?

— Да, как парное молоко, — девушка распрямилась и повернулась ко мне лицом, как раз в тот момент, когда я расстёгивал брюки.

Юлька не удержалась, скользнула быстрым взглядом по плечам, кубикам на животе, рукам. Ни слова не сказала, но бровь у нее подскочила, а в глазах интерес мелькнул. И тут я решил покрасоваться. Зря, что ли, сегодня дрова тягал? Мышцы от напряжения были каменные, вздулись, гудели, на руках четко проступали вены.

Ей понравилось, я точно знал. Юля встала боком, чтобы откровенно на меня не пялиться, но взгляд то и дела прыгал в мою сторону.

Да-да, смотри, наслаждайся. Где еще такого красавца увидишь?

К сожалению, эффект немного смялся, когда я стащил брюки. Мятые ситцевые семейники, почти до колена не вязались с образом брутального мачо. Голубые, с россыпью мелких веселых цветочков: красных, желтых, белых.

Твою мать! Совсем забыл, что в этой лесной жизни у меня все простое, без изысков. Я эти труселя сам покупал — прикола ради, чтобы почувствовать полную свободу. Пришлось делать вид, что так и задумано. Резинку повыше подтянул и бодро пошагал к воде, чувствуя, что она смотрит вслед.

Ну и ладно! Было бы странно, если бы у бородатого лесника под брюками нашлись модные трусы от кутюр. Так что все нормально, все в рамках легенды.

Юля дождалась, пока я зайду поглубже, немного постояла, помялась, а потом тоже направилась в воду прямо как есть — в одежде. Сказать по правде, я думал, что она в белье будет купаться, и теперь был немного разочарован.

Девушка зашла в озеро по пояс, присела и счастливо зажмурилась:

— Блаженство, — простонала голосом довольной кошки, — я так мечтала о душе, горячей ванне, но это даже лучше.

Впервые за время нашего знакомства она перестала хмуриться и улыбнулась. Эти ямочки на щеках мне теперь полночи будут сниться.

А вообще, очень захотелось ее поцеловать. Вечер, природа, романтика, и мысли у меня снова поплыли в ненужном направлении.

— Здесь есть баня.

— Баня — это хорошо, — улыбка стала немного шире.

— Могу натопить. Благо дров предостаточно, — усмехнулся.

Она в задумчивости закусила нижнюю губу

— А веник есть?

— Есть. Березовый.

— Ммм, мой любимый.

Сделал себе пометку. Баню натопить! Красну девицу хорошенько отмыть! И отпарить! Прямо веником и по булкам!

Черт, вот о чем я опять думаю?! Хотя… а почему бы и нет?

Взрослые люди и вполне можем позволить себе взрослые шалости по обоюдному согласию.

Тем более я же вижу, что у нее тоже мысли подобные проскакивают, хоть она и пытается это скрыть. Только девочка далеко не мастер покер-фейса, да и глаза ее не врут.

***

Этой ночью я спал плохо, хотя обычно отрубаюсь сразу, едва голова коснется подушки. Но сегодня другой случай, сегодня бессонница издевалась надо мной полночи. И опять во всем виновата Юлька, которая надумала купаться в одежде, а потом безмятежно выбралась на берег, будто не замечая, что к ней юбка прилипла, опутав ноги, да и майка словно вторая кожа облегала девичье тело. Я, конечно, старательно отводил взгляд в сторону, всеми силами изображая из себя слепого девственника. Но, черт подери, так и окосеть можно! У меня чуть глаза не вывалились от напряжения. Их в одну сторону отводишь, а они сами в другую тянутся.

Зато гостья была очень довольна вечерним купанием и, казалось, ничего вокруг не замечала — полотенцем обмоталась и обратно к домику шла, останавливаясь, чтобы какие-то беленькие цветы понюхать, а когда вернулись, немного смущенно попросила что-нибудь, во что можно переодеться, пока вещи сохнут.

Я, если честно, растерялся. Своих вещей у меня здесь раз-два и обчелся, а давать ей заношенный хлам от прежнего хозяина совершенно не хотелось. В итоге нашел одну из своих футболок, даже вроде чистую и не вонючую. По длине она оказалась такая же как Юлькина синяя юбчонка, вот только разрезы по бокам поднимались неприлично высоко.

Чтобы перестать на нее пялиться, пришлось усесться за стол, налить себе едва теплого чаю и самозабвенно хрустеть сушками и причмокивать, будто в жизни ничего вкуснее не ел. Юля в это время бегала по дому: то переодевалась, то вещи свои сырые развешивала на крыльце. То из комнаты, то в комнату. Туда-обратно, как метеор.

Что-то ее слишком много стало в моем доме. Вернее, не совсем моем. Вернее, совсем не в моем. Неважно. Суть в том, что она будто все собой заполнила, и спрятаться некуда. Да и не очень хотелось прятаться-то.

В общем, не в силах больше бороться с собственным воображением, я отправился спать. Вот там-то меня бессонница и подкараулила.

Несмотря на то, что глаза смог сомкнуть, когда на часах было далеко за полночь, с утра по привычке проснулся в шесть ноль-ноль. Лежать дальше смысла не было, поэтому с кряхтением поднялся с продавленной кровати, оделся и тихо вышел из комнаты.

В этот раз Юля не забыла закрыть дверь в свой будуар, и бедный Бродский спал в кухне. Он растянулся во весь свой немалый рост и тихо посапывал, изредка подергивая лапами, через которые мне пришлось перешагивать на пути к выходу.

Эта здоровенная псина категорически отказывалась ночевать на улице. Когда я в свою первую дикую ночь вытолкал его из дома, он сел под дверью и выл до хрипоты. Убедившись, что пускать его никто не собирается, обошел вокруг дома, подобрался к окну и, встав на задние, лапы начал на меня смотреть. Многозначительно так, с укором. Такое себе удовольствие, когда просыпаешься и в лунном сиянии видишь шальную взъерошенную башку, блестящие глаза и зубастую пасть. Если честно, я тогда знатно перепугался, и с тех пор скотину эту лохматую на улицу не выгоняю — все равно достанет.