Графиня де Шарни. Том 1

– Благодарю.

– А вы, быть может, боитесь затруднить меня просьбой, потому что, когда мы встретились, я был одет как бедный мастеровой? Об этом не заботьтесь: то было одно из моих обычных переодеваний. Вы же знаете мои представления о жизни: это долгий карнавал, а мы все – более или менее ряженые на нем. Во всяком случае, запомните, мой милый Жильбер: если у вас приключится нужда в деньгах, здесь, в секретере, хранятся мои личные деньги, понимаете? Основная касса в Париже, на улице Сен-Клод на Болоте[23]; и ежели вам понадобятся деньги, здесь я или в другом месте, все равно – входите, я покажу вам, как отпирается маленькая дверца; нажмите вот эту пружину – видите, вот здесь, – и в любое время найдете у меня около миллиона.

Калиостро нажал пружину; передняя панель секретера опустилась сама собой и явила взору груду золота и множество пачек банковских билетов.

– Вы в самом деле чародей! – со смехом сказал Жильбер. – Но знаете, с моими двадцатью тысячами ливров ренты я чувствую себя богаче короля. А вы не боитесь, что в Париже вас не оставят в покое?

– Это по поводу дела об ожерелье? Полноте, не посмеют! При нынешнем состоянии умов мне довольно произнести слово, чтобы поднять мятеж; не забудьте, что я в добрых отношениях со всеми, кто нынче популярен: с Лафайетом, с господином де Неккером, с графом де Мирабо, с вами, наконец.

– А зачем вы приехали в Париж?

– Кто знает? Быть может, затем же, зачем вы ездили в Соединенные Штаты, – чтобы учредить республику.

Жильбер покачал головой.

– Франции чужд республиканский дух, – сказал он.

– Мы ей его привьем, вот и все.

– Король будет сопротивляться.

– Возможно.

– Знать возьмется за оружие.

– Вероятно.

– Что вы тогда будете делать?

– Тогда не станем учреждать республику, а поднимем революцию.

Жильбер низко опустил голову.

– Если дойдет до революции, Жозеф, это будет ужасно! – сказал он.

– Да, ужасно, если на нашем пути встанет много таких сильных людей, как вы, Жильбер.

– Я не силен, друг мой, – возразил Жильбер, – я просто честен.

– Увы, это куда хуже. Вот потому-то я и силюсь вас убедить, Жильбер.

– Я уже убежден.

– В том, что станете нам препятствовать в наших трудах?

– Или по крайней мере попытаемся вас остановить.

– Жильбер, вы с ума сошли. Вы не понимаете, в чем состоит миссия Франции: ведь Франция – это мозг мира; Франция должна мыслить, и мыслить свободно, а весь мир так же свободно будет претворять ее мысли в действия. Знаете ли вы, кто взял Бастилию, Жильбер?

– Народ.

– Вы не понимаете меня, вы принимаете следствия за причины. На протяжении пяти столетий, друг мой, в Бастилию запирали графов, вельмож, принцев, и Бастилия устояла. Но однажды безумному королю пришло в голову запереть мысль, мысль, которой необходимо пространство, простор, бесконечность! Мысль взорвала Бастилию, а в открывшуюся брешь вошел народ.

– Это правда, – прошептал Жильбер.

– Вы помните, что написал Вольтер господину де Шовлену второго марта тысяча семьсот шестьдесят четвертого года, двадцать шесть лет тому назад?

– Что же он написал?

– А вот что: «Все, что я вижу, сеет семена революции, которая неизбежно придет, но мне уже не выпадет радость быть ее свидетелем. Французы всегда приходят с опозданием, но все же приходят. Просвещение распространяется все ближе и ближе, и при первой возможности произойдет взрыв, тут-то и поднимется великий шум.

Тем, кто молод сейчас, посчастливилось: они увидят великие события!» Что вы скажете о вчерашнем и нынешнем великом шуме?

– Ужасно!

– А о событиях, которые вы видели?

– Чудовищно!

– А ведь это только начало, Жильбер.

– Вы, как всегда, пророчите беды.

– Представьте себе, три дня тому назад я повстречался с одним замечательным врачом-филантропом; знаете ли, чем он сейчас занят?

– Ищет лекарство от какой-нибудь тяжкой хвори, слывущей неизлечимой?

– Вот именно, он ищет средство исцеления, но только не от смерти, а от жизни.

– Что вы имеете в виду?

– Если говорить серьезно, я имею в виду вот что: он считает, что, несмотря на чуму, холеру, желтую лихорадку, оспу, сокрушительные апоплексические удары, сотни и сотни болезней, слывущих неизлечимыми, а также больше тысячи хворей, которые оказываются неизлечимыми, если их принимаются лечить хорошенько; несмотря на пушки, ружья, шпаги, сабли, кинжалы, воду, огонь, падение с крыш, дыбу, колесо – несмотря на все это, он считает, что у нас слишком мало способов расстаться с жизнью, притом что способ явиться в жизнь нам известен один-единственный, а посему он сейчас изобретает весьма замысловатую машину, которою, уж поверьте, хочет облагодетельствовать нацию, машину, которая сможет менее чем за час предавать смерти пятьдесят, шестьдесят, восемьдесят человек! И как вы думаете, мой дорогой Жильбер, коль скоро такой отменный врач, такой гуманный филантроп, как доктор Гильотен, занимается подобной машиной, не следует ли нам признать, что в машине этой в самом деле ощущается нужда? Тем более что она, эта машина, была мне известна и раньше, она не нова, а лишь позабыта, и я могу это подтвердить: однажды, когда я был в замке у барона де Таверне – да вы же, черт возьми, тоже там были, только вы тогда не сводили глаз с одной крошки по имени Николь, – и когда по воле случая туда явилась королева, которая, правда, тогда была всего лишь дофиной, вернее, она и дофиной еще не была, так вот, я показал ей эту машину в хрустальном графине, и она так перепугалась, что закричала и лишилась чувств. Так вот, мой дорогой, если вы захотите посмотреть, как работает эта машина, которая в те времена существовала еще только в замысле, то в скором времени ее опробуют; я предупрежу вас, когда это будет, и если вы не слепы, то распознаете перст Провидения, предусмотревшего, что наступит день, когда у палача станет чересчур много работы, и придумавшего нечто новое, чтобы он управился с этой работой, которую невозможно исполнить старыми способами.

– Граф, граф, в Америке вы были лучшим утешителем.

– Еще бы, черт побери! Тогда вокруг меня был пробуждающийся народ, а теперь – общество при последнем издыхании: знать, монархия – все здесь спешит прямиком к своей могиле, а могила эта – бездонная пропасть.

– Что ж, уступаю вам знать, любезный граф, тем более что знать сама себя обрекла в достопамятную ночь четвертого августа; но давайте спасем монархию – это палладиум[24] нации.

– Громкие слова, дорогой Жильбер! Разве палладиум спас Трою? Спасать монархию? По-вашему, легко спасти монархию при таком короле?

– Но в конце концов, он потомок великого рода.

– Да, рода орлов, выродившихся в попугаев. Для того чтобы утопистам вроде вас, мой милый Жильбер, удалось спасти монархию, надобно прежде всего, чтобы монархия приложила хоть какие-то усилия, чтобы спасти себя самое. Скажите по совести, вот вы видели Людовика Шестнадцатого, вы видите его часто, а вы имеете обыкновение изучать тех, кого видите. Ну, положа руку на сердце, скажите, может ли выжить монархия, воплощенная в таком короле? Таким ли вы представляете себе венценосца? Как по-вашему, у Карла Великого, у Людовика Святого, у Филиппа Августа, у Франциска Первого, у Генриха Четвертого и у Людовика Четырнадцатого тоже были такие дряблые икры, отвислые губы, безучастный взгляд, неуверенная осанка? Нет, то были мужчины; под своими королевскими мантиями они были полны жизни, крови, силы; они еще не выродились, передавая из поколения в поколение одни и те же наследственные черты; все дело в том, что эти недальновидные люди пренебрегли простейшим медицинским понятием. Сама природа учит, что для того, чтобы животные и даже растения сохраняли долгую молодость и неизбывную силу, необходимо смешение пород и скрещение разных семей. В растительном царстве здоровье и красота каждого экземпляра сохраняются благодаря прививке; точно так же у людей браки между слишком близкими родственниками влекут за собой вырождение отдельных особей; когда несколько поколений сменяют друг друга без притока свежей крови, природа страдает, чахнет и вырождается; когда же в зачатии участвует новый и сторонний элемент крови, природа, напротив, обновляется, оживает и возрождается. Взгляните, каковы из себя герои, от которых ведут свое начало знаменитые роды, и сколь слабые люди завершают эти роды: взгляните на Генриха Третьего, последнего Валуа, взгляните на Гастоне, последнего Медичи, взгляните на кардинала Йоркского, последнего Стюарта, взгляните на Карла Шестого, последнего Габсбурга! И эта первая причина вырождения семей, браки между родственниками, сказывающаяся на всех родах, о которых мы сейчас упоминали, еще более отразилась на доме Бурбонов, чем на всех остальных. Так, если проследить родословную Людовика Пятнадцатого до Генриха Четвертого и Марии Медичи, окажется, что Генрих Четвертый – прадед Людовика Пятнадцатого по пяти линиям, а Мария Медичи – по пяти линиям его прабабка. А если проследить его родословную по отношению к Филиппу Третьему Испанскому и Маргарите Австрийской, выйдет, что Филипп Третий по трем линиям его прадед, а Маргарита Австрийская – по трем линиям его прабабка. Как-то на досуге я произвел подсчет: из тридцати двух прадедов и прабабок Людовика Пятнадцатого шестеро принадлежат к дому Бурбонов, пятеро к дому Медичи, одиннадцать к дому австрийских Габсбургов, трое к Савойскому дому, трое к дому Стюартов и одна – датская принцесса. Подвергните такому испытанию самого лучшего породистого пса, самую лучшую породистую лошадь, и в четвертом поколении получите шавку и клячу. Как же, черт побери, вы хотите, чтобы этого закона избежали мы, двуногие? Вы же математик, Жильбер, что вы скажете о моих выкладках?

– Скажу, дорогой колдун, – отвечал Жильбер, вставая и берясь за шляпу, – скажу, что ваши вычисления меня пугают и укрепляют в мысли, что место мое – возле короля.

И Жильбер сделал несколько шагов по направлению к двери.

Калиостро остановил его.

– Послушайте, Жильбер, – сказал он, – вы знаете, как я вас люблю, вы знаете, что я готов на неисчислимые страдания, лишь бы уберечь от страданий вас. Так поверьте же мне. Примите один совет.

– Каков совет?

– Королю нужно бежать, королю нужно покинуть Францию… пока еще есть время! Через год, через полгода, быть может, через три месяца будет уже поздно.

– Граф, – возразил Жильбер, – посоветуете ли вы солдату уйти с поста на том основании, что оставаться на посту опасно?

– Если этого солдата окружили, обложили, теснят со всех сторон, выбили у него из рук оружие, так что он не в силах обороняться, а главное, если, рискуя собой, он подвергает опасности полмиллиона человеческих жизней, – да, в этом случае я посоветую ему бежать. И вы, вы, Жильбер, скажете это королю. И король потом уже прислушается к вам, но будет поздно. Так не откладывайте на завтра, скажите ему это сегодня; не дожидайтесь вечера, скажите ему это через час.

– Вы знаете, граф, по убеждениям я фаталист. Будь что будет! Если я буду иметь влияние на короля, король останется во Франции, а сам я останусь рядом с королем. Прощайте, граф, увидимся на войне и, быть может, уснем бок о бок на поле брани.

– Что ж, – прошептал Калиостро, – видно, как бы ни был умен человек, от судьбы ему никуда не уйти. Я искал вас, чтобы сказать вам то, что сказал, и вы меня слышали. Мои пророчества бесполезны, как пророчества Кассандры. Прощайте!

– Ну скажите откровенно, граф, – попросил Жильбер, остановившись на пороге гостиной и пристально глядя на Калиостро, – неужели и здесь, как в Америке, вы хотите меня уверить, что читаете судьбы людей по их лицам?

– Да, Жильбер, – отвечал Калиостро, – так же безошибочно, как ты прочитываешь в небе путь, по которому движутся светила, которые большинству людей кажутся неподвижными или блуждающими по воле случая!

– Но послушайте, кто-то стучится в дверь.

– Да, правда.

– Откройте мне судьбу человека, который стучит в дверь, кто бы он ни был; скажите, какой смертью он умрет и когда это случится.

– Хорошо, – произнес Калиостро, – идемте откроем ему вместе.

Когда Жильбер миновал коридор, описанный выше, он трепетал и не мог унять сердцебиения, хоть и сказал сам себе потихоньку, что принимать всерьез это шарлатанство просто нелепо.

Дверь отворилась.

На пороге показался человек благородной внешности, высокий, с волевым выражением лица; он бросил на Жильбера быстрый взгляд, в котором сквозило беспокойство.

– Добрый день, маркиз, – сказал Калиостро.

– Добрый день, барон, – отозвался вошедший.

Заметив, что взгляд посетителя вновь обратился на Жильбера, Калиостро произнес:

– Маркиз, это доктор Жильбер – один из моих друзей. Дорогой Жильбер, маркиз де Фаврас – один из моих клиентов.

Мужчины обменялись поклонами.

– Маркиз, – продолжал Калиостро, – благоволите пройти в гостиную и немного подождать, через пять секунд я буду к вашим услугам.

Маркиз, вторично поклонившись, прошел мимо Жильбера и Калиостро и скрылся в гостиной.

– Ну что? – спросил Жильбер.

– Вы хотите знать, какой смертью умрет маркиз?

– А разве вы не обещали мне это сказать?

Калиостро улыбнулся странной улыбкой, потом оглянулся, чтобы убедиться, что его не подслушивают, и произнес:

– Вы видали, как вешают дворянина?

– Нет.

– Любопытное зрелище. Приходите на Гревскую площадь в тот день, когда вздернут маркиза де Фавраса.

Потом, подведя Жильбера к двери, ведущей на улицу, он добавил:

– Посмотрите: когда пожелаете прийти ко мне, не звоня в дверь, так, чтобы никто вас не видел и чтобы вы сами никого не видели, кроме меня, нажмите кнопку сперва справа налево, а потом снизу вверх, вот так… Прощайте, извините меня: нехорошо заставлять ждать тех, кому недолго осталось жить на свете.

И он ушел в дом, ошеломив Жильбера такой уверенностью, которая возбудила в нем изумление, но не смогла победить его недоверие.

Глава V

Тюильри

Все это время король, королева и королевское семейство следовали далее по пути в Париж.

Из-за всех этих гвардейцев, которые шли пешком, из-за рыбных торговок, которые восседали на лошадях, одетые в латы, из-за всех этих рыночных торговцев и торговок, оседлавших разукрашенные лентами пушки, из-за сотни карет с депутатами, из-за двух или трех сотен повозок с зерном и мукой, захваченных в Версале и покрытых пожелтелой осенней листвой, кортеж двигался так медленно, что королевский экипаж, в избытке отягченный горем, ненавистью, страстями и невинностью, добрался до заставы только к шести часам.

Маленький принц в дороге проголодался и попросил есть. Королева оглянулась по сторонам: раздобыть для дофина немного хлеба было легче легкого, потому что каждый простолюдин нес хлеб, наколотый на штык.

Она поискала глазами Жильбера.

Жильбер, как мы знаем, последовал за Калиостро.

Если бы Жильбер был здесь, королева без колебаний обратилась бы к нему за куском хлеба.

Но она не желала обращаться с подобной просьбой к простонародью, внушавшему ей отвращение.

Поэтому она прижала дофина к груди и со слезами сказала ему:

– Дитя мое, у нас нет хлеба; потерпи до вечера, может быть, он появится у нас вечером.

Дофин указал ручонкой на мужчин, которые несли целые хлебы на остриях штыков.

– А у тех людей есть, – сказал он.

– Да, дитя мое, но это их хлеб, а не наш, и они явились за ним в Версаль, потому что, по их словам, в Париже его нет уже три дня.

– Уже три дня? – отозвался ребенок. – Значит, они не ели уже три дня, мама?

Обычно дофин, согласно требованиям этикета, звал мать государыней, но теперь бедный ребенок был голоден, как дети простых бедняков, и, проголодавшись, назвал свою мать «мамой».

– Да, сын мой, – отвечала королева.

– Стало быть, они очень голодные! – со вздохом заключил мальчик.

И, более не жалуясь, он попытался уснуть.

Бедный принц! Перед тем как умереть, ему не раз еще предстояло, как теперь, напрасно просить хлеба!

У заставы снова остановились, на сей раз не ради отдыха, а для того, чтобы отпраздновать прибытие.

Празднование выражалось в песнях и плясках.

Странная это была остановка: всеобщая радость была, пожалуй, не менее угрожающей, чем прежние ужасы.

И впрямь, рыбные торговки слезли с лошадей, принадлежавших прежде гвардейцам; к лукам седел они привязали сабли и карабины; базарные бабы и крючники слезли с пушек, которые явились в своей грозной наготе.

Все они стали в хоровод, окружив карету короля и отделив ее от национальной гвардии и депутатов, что как нельзя лучше символизировало грядущие события.

Этот хоровод с самыми лучшими намерениями, желая выказать королевской семье свою радость, распевал, кричал, выл, женщины чмокали мужчин, мужчины подбрасывали женщин, словно на циничных кермессах Тенирса[25].

Тем временем уже почти стемнело, а день был пасмурный и дождливый, так что хоровод, освещенный только пушечными фитилями да шутихами, представлял собой благодаря всем этим оттенкам света и тени фантастическое и едва ли не адское зрелище.

После криков, воплей, пения, плясок в грязи, продолжавшихся с полчаса, процессия оглушительно проорала «ура»; все, у кого только были заряженные ружья, – мужчины, женщины, дети – дали по выстрелу в воздух, не думая о пулях, которые мгновение спустя с хлюпаньем попадали в лужи, как крупные градины.

Дофин и его сестра заплакали: было так страшно, что они забыли про голод.

Проследовав по череде набережных, кортеж въехал на площадь Ратуши.

Там были выстроены в каре войска, которые должны были не допустить в ратушу никого, кроме королевской семьи и членов Национального собрания.

Тут королева заметила Вебера, своего доверенного лакея и молочного брата, австрийца, который прибыл вместе с ней из Вены; он силился миновать пикет и проникнуть вместе с ней в ратушу.

Она окликнула его.

Вебер бросился к ней.

Заметив в Версале, что национальная гвардия нынче в чести, Вебер оделся волонтером национальной гвардии и дополнил простой мундир знаками отличия офицера штаба: благодаря этому он выглядел внушительнее и мог принести больше пользы королеве.

Шталмейстер королевы дал ему коня.

Чтобы ни в ком не возбуждать подозрений, он всю дорогу держался в стороне, готовый, разумеется, тут же приблизиться к королеве, если в том будет нужда.

И едва королева его узнала и окликнула, он мигом очутился с ней рядом.

– Зачем ты так стараешься миновать пикет, Вебер? – спросила королева, по привычке обращаясь к нему на «ты».

– Чтобы быть рядом с вами, ваше величество.

– В ратуше ты мне совершенно не нужен, Вебер, – сказала королева, – а вот в другом месте мог бы принести пользу.

– Где же это, ваше величество?

– В Тюильри, дорогой Вебер, в Тюильри: там никто нас не ждет и, если ты не поспешишь туда прежде нас, мы не найдем там ни постели, ни спальни, ни куска хлеба.

– А! Превосходная мысль, государыня! – заметил король.

Королева говорила по-немецки, а король, понимавший немецкий язык, но не говоривший на нем, ответил ей по-английски.

Народ слышал их разговор, но не понял. В ответ на чужеземную речь, к которой народ питал инстинктивное отвращение, вокруг кареты поднялся ропот, грозивший перерасти в рев, но тут каре расступилось, пропуская карету королевы, и сомкнулось за ней.

Байи[26] – один из трех самых популярных людей в те дни, уже появлявшийся в поле нашего зрения во время первого путешествия короля, – теперь, в конце этого второго путешествия, во время которого штыки, ружья и жерла пушек прятались под позабытыми букетами цветов, ждал короля и королеву у подножия наспех приготовленного для них трона, непрочного, кое-как сбитого, поскрипывавшего под бархатной обивкой, воистину временного трона!

По поводу этого второго приезда мэр Парижа сказал примерно то же, что и по поводу первого.

Король отвечал:

– Я всегда с радостью и доверием возвращаюсь к жителям моего доброго города Парижа.

Король говорил тихо, голос у него сел от усталости и голода. Чтобы его слова услышали все, Байи громко повторил их.

Однако он – не то с умыслом, не то невольно – пропустил два словца: «и доверием».

Это не ускользнуло от королевы.

Горечь ее была рада обнаружить хоть какую-то щелку и прорваться сквозь нее наружу.

– Простите, господин мэр, – вмешалась королева достаточно громко, чтобы окружающие расслышали все, что она говорит, – но вы или недослышали, или у вас короткая память.

– Что вы имеете в виду, ваше величество? – пролепетал Байи, обратив на королеву взор астронома, ясно различающего все, что происходит на небе, но скверно видящего то, что творится на земле.

У нас в каждой революции участвует свой астроном, а на пути у этого астронома предательски маячит колодец, в который ему предстоит свалиться.

Королева продолжала:

– Король сказал, сударь, что всегда с радостью и доверием возвращается к жителям своего доброго города Парижа. Можно усомниться в том, что он испытывает радость, но по крайней мере пускай люди знают, что он возвращается с доверием.

Затем она поднялась по трем ступеням трона и села рядом с королем, готовая выслушать речи выборщиков.

Тем временем Вебер, перед лошадью которого благодаря его мундиру офицера штаба расступалась толпа, добрался до дворца Тюильри.

С давних пор королевская резиденция в Тюильри, как называли когда-то этот дворец, выстроенный Екатериной Медичи, которая жила в нем совсем недолго, после чего Карл IX, Генрих III, IV, Людовик XIII отвергли его ради Лувра, а Людовик XIV, Людовик XV, Людовик XVI – ради Версаля, оставалась всего лишь запасным помещением при королевских дворцах; там жили некоторые придворные, но ни король, ни королева никогда там не показывались.

Вебер обошел покои и, зная привычки короля и королевы, выбрал те, в которых обитала графиня де ла Марк, а также апартаменты маршалов де Ноайля и де Муши.

В том, что выбор пал на покои г-жи де ла Марк, которая немедля их освободила, были свои преимущества: помещение было полностью пригодно для приема королевы, в том числе мебель, белье, шторы и ковры, которые Вебер откупил.

Часов в десять послышался стук кареты, в которой прибыли их величества.

Все было готово, и Вебер, выбежав навстречу своим августейшим хозяевам, воскликнул:

– Услужайте королю!

Вошли король, королева, ее высочество принцесса, дофин и Мадам Елизавета.

Граф Прованский вернулся в Люксембургский замок.

Король беспокойно озирался по сторонам, но, вступив в гостиную, он сквозь полуприоткрытую дверь, ведущую в галерею, увидел, что в конце галереи приготовлен ужин.

Тут же дверь распахнулась, и появился придверник со словами:

– Ваше величество, кушать подано.

– О, до чего распорядителен этот Вебер! – радостно ахнул король. – Государыня, скажите ему от моего имени, что я весьма им доволен.

– Не премину, государь, – отвечала королева.

И, вторя вздохом королевскому восклицанию, она вошла в столовую.

Приборы были приготовлены для короля, для королевы, для ее королевского высочества, для дофина и для Мадам Елизаветы.

Для Андреа прибора не было.

Подхлестываемый голодом, король не заметил этого упущения, в котором, впрочем, не было ничего обидного, поскольку оно диктовалось строжайшим исполнением этикета.

Но королева, от которой ничто не ускользало, заметила это с первого взгляда.

– Не правда ли, ваше величество, вы позволите графине де Шарни отужинать вместе с нами? – сказала она.

– А как же! – воскликнул король. – Мы ужинаем нынче в семейном кругу, а графиня – член нашей семьи.

– Государь, – осведомилась графиня, – король приказывает мне ужинать с вами?

Король удивленно взглянул на графиню.

– Нет, сударыня, – отвечал он, – король просит вас об этом.

– В таком случае, – возразила графиня, – прошу у короля прощения, но я не голодна.

– Как! Вы не голодны? – вскричал король, который не мог понять, как это можно не испытывать голода в десять часов вечера после столь изнурительного дня, притом что в последний раз ели в десять утра, да и то кое-как.

– Не голодна, государь, – подтвердила Андреа.

– И я тоже, – сказала королева.

– И я, – повторила Мадам Елизавета.

– О, вы не правы, сударыня, – возразил король, – от состояния желудка зависит состояние всего тела и даже духа, об этом есть притча у Тита Ливия, которую пересказали Шекспир и Лафонтен; советую вам поразмыслить над нею.

– Мы знаем, ваше величество, – сказала королева, – эту басню старец Менений[27] рассказал римскому народу в день мятежа. В тот день римский народ восстал, как нынче французский. Так что вы правы, ваше величество, эта басня как нельзя лучше подходит к случаю.