Blackvers. Глава 4

Дионис Пронин

Blackvers. Глава 4

«Вдохните мою кровь»

Часть первая

«Свет сквозь токсичный мрак»

Спустя девять месяцев заточения в сыром, тёмном подвале Кристина едва могла вспомнить, каково это — видеть солнце. Время здесь текло иначе: не по часам и дням, а по ритму капель, стучащих по бетонному полу, по шорохам крыс в углах, по собственным прерывистым вдохам. Её мир сузился до четырёх стен, ржавой трубы, к которой она была прикована цепью, и скудного запаса еды, оставленного Блэком. Сначала были консервы — несколько банок тушёнки, гороха, сгущёнки. Она растягивала их, отмеряя каждый кусочек, как драгоценность. Потом — сухари, зачерствевшие до каменной твёрдости, которые приходилось размачивать в капающей из трубы воде. Когда и они закончились, пришёл страх. Настоящий, ледяной, проникающий в кости. Но голод оказался сильнее.

Крысы появились не сразу. Сначала она слышала их — шуршание, писк, быстрые перебежки в темноте. Потом увидела: блестящие глаза, длинные хвосты, шевелящиеся усы. Сначала отталкивала их криками, стуком цепи, но они не боялись. А потом… потом она научилась ловить их голыми руками. Это было противно до рвоты, до дрожи в пальцах, до слёз, застилавших глаза. Но она делала это. Разрывала зубами, глотала почти не жуя, запивая ржавой водой из лужицы под трубой. Мыши были легче — их можно было поймать быстрее, но и сытости от них было меньше. Каждый раз после такой трапезы она плакала, уткнувшись лицом в колени, но наутро голод снова гнал её на охоту.

Цепь на запястье давно вросла в кожу, оставив глубокий, воспалённый след. Кристина дёргала её каждый день — сначала яростно, потом устало, потом почти машинально. Она пробовала расшатать трубу, царапала металл ногтями, пыталась найти слабое место. Ничего. Только кровь на пальцах и ещё больше боли в запястьях.

А ещё был живот. Он рос. Медленно, но неумолимо. Кристина боялась, потом приняла как ещё одну пытку. Каждый день она ощущала, как внутри шевелится жизнь — чужая, незнакомая, но уже своя. Она разговаривала с ней шёпотом, рассказывала сказки, которые помнила с детства, пела песни. Иногда ей казалось, что ребёнок отвечает — лёгким толчком, едва заметным движением. Это было единственное тепло в её ледяном мире.

Когда начались схватки, она сначала не поняла. Боль пришла волнами — сначала слабые, потом всё сильнее, всё безжалостнее. Она свернулась на полу, прижимая руки к животу, и застонала. В темноте подвала её крик звучал глухо, словно поглощённый стенами.

— Нет… только не здесь… — шептала она, но тело уже не слушалось.

Она знала, что нужно делать. Где‑то в глубине памяти остались обрывки уроков биологии, смутные воспоминания о том, как рождаются дети. Но здесь не было ни врача, ни воды, ни даже чистой ткани. Только её собственные руки и тьма. Кристина стянула с себя остатки одежды — когда‑то это было платье, теперь лишь рваные лоскуты. Она села, прислонившись к холодной трубе, и начала тужиться. Боль была такой, что перед глазами вспыхивали искры. Она кусала губы, чтобы не кричать, но стоны всё равно вырывались из горла — тихие, отчаянные. Первый ребёнок вышел долго. Каждую минуту Кристина думала, что вот‑вот потеряет сознание, но страх не давал ей отключиться. Наконец, после очередного мощного толчка, она почувствовала, как что‑то скользкое и тёплое оказалось у неё в руках. Она подняла его, всматриваясь в полумраке. Мальчик. Маленький, сморщенный, но живой. Он задышал, слабо пискнув, и Кристина заплакала.

— Ты здесь… ты жив… — она прижала его к груди, чувствуя, как её собственное сердце бьётся в такт с его крошечным тельцем.

Но радость была недолгой. Боль вернулась. Ещё сильнее. Ещё беспощаднее. Кристина вскрикнула, понимая, что это не конец.

— Нет! — она хотела оттолкнуть эту новую волну мучений, но тело не слушалось. — Пожалуйста, хватит…

Схватки продолжались. Она снова начала тужиться, уже не чувствуя рук, не чувствуя ног. Только этот огонь внутри, разрывающий её на части. И снова — толчок, скольжение, и вот… ещё один. Девочка. Такая же крошечная, такая же живая.

Кристина упала на бок, тяжело дыша. Её трясло от холода, боли и невероятного, оглушающего облегчения. Она разорвала остатки платья на куски и завернула в них детей. Они пищали, шевелились, и она прижимала их к себе, согревая своим телом.

— Всё хорошо… всё хорошо… — шептала она, гладя их крошечные ладошки. — Вы живы. Вы со мной.

Слезы катились по её лицу, оставляя мокрые дорожки на грязной коже. Она молилась — не словами, а всем своим существом. Молилась, чтобы это закончилось. Чтобы кто‑то пришёл. Чтобы они выжили.

В подвале было тихо. Только капли воды, дыхание детей и её прерывистые всхлипы. Кристина закрыла глаза, прижимая к себе двух маленьких жизней, которые стали её единственным смыслом в этом аду.

— Я не дам вам умереть, — прошептала она. — Я выберусь отсюда. Мы выберемся.

И в этот момент, несмотря на боль, страх и тьму, она почувствовала: что‑то изменилось. Не только в подвале. В ней самой. Теперь она была не просто пленницей. Она была матерью.

Но когда Кристина уже начала терять надежду, когда тьма подвала, казалось, окончательно поглотила её сознание, раздался скрежет — резкий, режущий слух звук ржавых петель. Дверь в дальнем конце помещения медленно отворилась, впуская тонкую полоску тусклого света. Кристина инстинктивно прижала детей к груди, сжавшись в комок у трубы. Её сердце колотилось так бешено, что, казалось, вот‑вот разорвёт грудную клетку. В проёме возник силуэт — высокий, худощавый, закутанный в тёмную куртку с капюшоном. Лицо скрывал объёмный шарф, натянутый до глаз, а поверх него — тёмные очки, отражающие скудный свет. В руках он держал массивный баул, от которого доносился приглушённый металлический лязг. Незнакомец шагнул внутрь, и дверь за ним с грохотом захлопнулась, вновь погружая пространство в полумрак. Он двигался медленно, почти бесшумно, словно скользил по бетонному полу. Каждый его шаг отзывался в сознании Кристины острым приступом паники. Она вжалась спиной в трубу, чувствуя, как холодные звенья цепи впиваются в кожу. Дети тихо пищали, не понимая, что происходит, но ощущая напряжение матери. Незнакомец спустился по ступеням, его ботинки глухо стучали по бетону. Он остановился в нескольких шагах от Кристины, опустил баул на пол и замер, словно изучая её. Она пыталась разглядеть его лицо сквозь шарф и очки, но видела лишь бледный овал кожи да странные, зеленоватые отблески в стёклах. Медленно, будто боясь спугнуть, он присел на корточки напротив неё. Затем, не говоря ни слова, поднял руку и снял очки. Кристина невольно вздрогнула: его глаза оказались… необычными. Радужки светились приглушённым зелёным светом, словно пропитанные токсинами. Кожа вокруг глаз была испещрена бледными рубцами, будто следы химических ожогов. Взгляд его, несмотря на странность, не был жестоким — в нём читалось что‑то ещё, что‑то, напоминающее сочувствие. Он протянул руку — ладонь скрывалась в чёрной перчатке — и осторожно коснулся её лица. Кристина замерла, боясь пошевелиться. Его прикосновение было холодным, но не грубым. Он провёл пальцами по её щеке, словно проверяя, реальна ли она, затем опустил взгляд на цепь, сковывающую её запястье. Внезапно он резко поднялся, метнулся к баулу и начал что‑то искать внутри. Кристина слышала, как звякают инструменты, как шуршит ткань. Она прижала детей ещё крепче, её дыхание стало прерывистым. В голове билась одна мысль:

— «Он убьёт меня. Сейчас он убьёт нас всех».

Когда он выпрямился, в его руках был лом. Кристина зажмурилась, ожидая удара. Но вместо этого он опустился перед ней на колени, приложил остриё лома к звену цепи и с силой ударил по нему. Металл заскрипел, затрещал, но выдержал. Незнакомец повторил попытку — на этот раз цепь разорвалась с резким звоном. Кристина не верила своим глазам. Она подняла руку, глядя на освобождённое запястье, на воспалённую кожу, покрытую коркой засохшей крови. Незнакомец протянул ей ладонь — широкую, сильную, всё ещё в перчатке. Она колебалась секунду, затем схватилась за неё. Его хватка была твёрдой, но не причиняла боли. Он помог ей встать, поддерживая за локоть. Не говоря ни слова, он развернулся и направился к одной из стен подвала. Кристина, шатаясь, последовала за ним, прижимая к себе детей. Он остановился у неприметной панели, замаскированной под кладку. Надавил на неё с силой, и стена со скрипом отъехала в сторону, открывая узкий проход, из которого тянуло сыростью и запахом канализации. Он обернулся к Кристине, кивнул на проход и махнул рукой, призывая идти. Его глаза снова встретились с её взглядом, и на мгновение ей показалось, что он хочет что‑то сказать. Но он лишь молча шагнул в темноту, ожидая, пока она последует за ним. Кристина колебалась. Её разум кричал:

— «Это ловушка! Он ведёт тебя в ещё большую тьму!».

Но тело, истощённое месяцами заточения, уже не могло сопротивляться. Она сделала шаг вперёд, затем ещё один. Дети тихо всхлипнули, и она прижала их ближе, словно пытаясь защитить от всего мира. Когда она пересекла порог прохода, незнакомец закрыл за ними панель. Они оказались в узком, сыром туннеле, где воздух был густым от запаха плесени и стоячей воды. Он достал из кармана фонарик, включил его, и луч света выхватил из тьмы неровные кирпичи стен и лужи на полу.

— Идём, — наконец произнёс он, и его голос оказался низким, слегка хриплым, но удивительно спокойным.

Он двинулся вперёд, освещая путь, а Кристина последовала за ним, едва переставляя ноги. Каждый шаг давался с трудом, но она знала: это её единственный шанс. Шанс выжить. Шанс дать своим детям жизнь за пределами этого ада. Кристина едва переводила дыхание, стараясь не отставать от стремительно шагавшего впереди незнакомца. Его силуэт в тусклом свете фонарика то появлялся, то растворялся в сырой мгле канализационного туннеля. Каждый шаг отдавался глухим эхом, смешиваясь с мерным журчанием воды под ногами и далёким шорохом крыс в боковых ответвлениях. Дети тихо поскуливали у неё на руках — их крошечные тельца дрожали от холода и страха, но она изо всех сил прижимала их к груди, словно пытаясь согреть одной лишь силой своей воли. Наконец туннель расширился, и перед ними возникла вертикальная лестница, уходящая вверх к круглому люку. Незнакомец без колебаний спрыгнул в воду — мутная жижа поднялась почти до колен, — и обернулся к Кристине. Его лицо по‑прежнему скрывал шарф, но глаза в отблесках света казались ещё ярче, будто два зелёных огонька в кромешной тьме.

— Держитесь крепче, — произнёс он, протягивая руки. — Я помогу вам спуститься.

Кристина заколебалась. Её пальцы судорожно вцепились в края разорванного платья, в котором были завёрнуты дети.

— «А если это ловушка? Если он просто заманивает меня глубже?» — билась в голове паническая мысль.

Но другого выхода не было. Она медленно наклонилась вперёд, доверяясь его крепким рукам. Он принял её аккуратно, почти бережно, поддерживая за талию, пока она не коснулась ледяной воды. Кристина вздрогнула от резкого холода, но незнакомец уже направлял её вперёд, указывая путь вдоль узкого бетонного выступа.

— Идёмте. Здесь недалеко.

Они двигались ещё минут десять, пока впереди не показался тусклый свет — не естественный, а искусственный, исходящий из‑за массивной металлической двери. Незнакомец остановился, достал из кармана ключ‑карту, приложил её к считывающему устройству. Раздался щелчок, и дверь медленно отъехала в сторону. За ней оказалось помещение, больше похожее на подпольную лабораторию. Стены были увешаны мониторами, отображающими улицы города, камеры слежения, схемы канализационных систем и вентиляционных шахт. В углу стоял стол с медицинскими инструментами, рядом — шкаф с пробирками и колбами, на полках — стопки бумаг с пометками и чертежами. Воздух здесь был суше, хотя всё ещё пропитан запахом сырости и химикатов. Незнакомец жестом пригласил её войти.

— Садитесь, — сказал он, указывая на стул у стола. — Вам нужно отдохнуть.

Кристина осторожно опустилась на сиденье, всё ещё не выпуская детей из рук. Она чувствовала, как дрожат её ноги, как пульсирует боль в запястьях, освобождённых от цепей всего час назад. Незнакомец подошёл к столу, взял хирургические ножницы и повернулся к ней. Её сердце снова сжалось. Она инстинктивно прижала двойняшек ближе, глядя на него с нескрываемым страхом.

— Не бойтесь, — тихо произнёс он. — Я только отрежу пуповины. Они всё ещё прикреплены. Это небезопасно.

Она колебалась. Его голос звучал ровно, почти успокаивающе, но как можно было доверять человеку, лицо которого она даже не видела? Но дети… они нуждались в помощи. Их крошечные тела были покрыты остатками родовой слизи, а пуповины всё ещё тянулись от их животиков, напоминая о мучительном рождении в этом аду.

— Пожалуйста… — прошептала она, наконец разжимая пальцы.

Он действовал быстро, но аккуратно. Ножницы скользнули по тонким пупочным канатикам, затем он обработал места срезов антисептиком из маленького флакона. Его движения были уверенными, точными — так, как это делают врачи.

— Вы… врач? — хрипло спросила Кристина, наблюдая за его работой.

Он замер на мгновение, затем медленно поднял взгляд.

— Раньше был. Теперь — учёный.

— Учёный? В какой области? — она попыталась разглядеть его лицо за шарфом, но он отвернулся, убирая инструменты.

Тогда он медленно снял шарф. Перед ней предстал человек с абсолютно бледной кожей, покрытой сетью тонких шрамов, словно следы химических ожогов. На голове не было ни единого волоска, а глаза — те самые зелёные, светящиеся глаза — теперь казались почти обычными, лишь с лёгким токсичным отблеском. Он не стал объяснять. Просто выбросил остатки пуповин в мусорное ведро, затем направился к двери.

— Я вернусь не скоро, — бросил он через плечо. — Постарайтесь отдохнуть.

И дверь захлопнулась. Кристина осталась одна. Она опустила детей на стол, осторожно укрыв их кусками своей одежды, затем бросилась к двери. Дёргала ручку, била кулаками, но та не поддавалась. Паника нарастала, сдавливая горло. Тогда она обернулась к мониторам. На одном из экранов она увидела больницу. В палате, залитой холодным светом, стоял Марк — её любимый. Он кричал на полицейского, лицо его исказилось от гнева:

— Да допросите уже этого её бывшего! Он псих! Вы девять месяцев не можете её найти! Она мать наших детей! Если она ещё жива… если она родила…

Кристина зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть. На другом мониторе — сцена в ресторане. В зал медленно втекал зелёный дым, густой, словно туман. Из него вышел человек в лёгком бронированном экзокостюме. Его движения были плавными, почти грациозными. Он поднял руку в перчатке, и из неё вырвался поток того же зелёного газа. Люди начали задыхаться, падать, их кожа покрывалась пузырями, которые лопались с тихим шипением.

Человек в экзокостюме носил респиратор, соединённый трубками с костюмом. Из маски вырывались тонкие струйки зелёного дыма. На броне виднелись капсулы с той же светящейся жидкостью. Но самое страшное — его глаза. Они горели тем же зелёным светом, что и у незнакомца, оставившего её здесь.

— «Так это он…» — пронеслось в голове Кристины.

Всё встало на свои места. Незнакомец — тот самый учёный, связанный с этим газом. Паника накрыла её с новой силой. Она бросилась к двери, начала бить в неё ногами, кричать, но никто не отзывался. Тогда она развернулась к мониторам, пытаясь найти хоть какой‑то выход. На третьем экране она увидела карту города с отметками — красными точками, обозначающими места, где уже был применён газ. Четвёртая точка мигала, намекая на готовящуюся атаку. Кристина замерла. Если она хочет спасти своих детей, ей нужно бежать.

В напряжённой тишине подвала каждый звук отдавался в сознании Кристины с пугающей чёткостью. Когда у двери раздался едва уловимый шорох — будто кто‑то осторожно проворачивал замок, — её сердце замерло. Не раздумывая, она прижала к груди спящих детей и скользнула в тень за массивной дверью, стараясь не издать ни звука.

— «Только бы не проснулись… только бы не закричали…» — мысленно молила она, чувствуя, как дрожат руки.

Дверь медленно отворилась с тихим скрипом. В проём шагнула фигура — девушка с поразительно яркими красно‑алыми волосами, контрастирующими с фарфоровой белизной кожи. На ней был объёмный пуховик того же огненного оттенка, а под ним — заметно округлившийся живот. Она двигалась осторожно, будто прислушиваясь к каждому шороху, и медленно оглядывала помещение. Кристина затаила дыхание. Когда незнакомка повернулась, свет мониторов упал на её лицо — и Кристина едва сдержала вскрик. Это была Анна. Её сестра. Её красно‑алые тени, которые подчёркивали глаза, губы и брови были окрашены в тот же насыщенный оттенок, а радужки глаз светились непривычным жёлтым светом. В её движениях чувствовалась странная, почти хищная грация. Она медленно подошла к столу, изучая мониторы. Её дыхание было прерывистым, а пальцы то и дело опускались к животу. Внезапно она вскрикнула, схватившись за бок, и согнулась пополам.

— А‑а‑а… — простонала она, опускаясь на колени. — Блять… опять…

Кристина поняла: у Анны начались схватки. Собрав всю волю в кулак, она начала осторожно выбираться из укрытия. Нужно было действовать тихо, незаметно… но судьба распорядилась иначе. Один из малышей зашевелился, приоткрыл глаза и вдруг громко заплакал. Анна резко обернулась. Её взгляд метнулся к тени за дверью, и в ту же секунду она схватила со стола хирургические ножницы. Лезвия блеснули в свете мониторов.

— Вот так сюрприз… — хрипло рассмеялась она, тяжело дыша. — Сколько лет, сколько зим, сестрица.

Её голос звучал знакомо, но в нём слышались новые, пугающие нотки — будто два разных человека говорили одновременно.

— Я уже познакомилась с твоим мужем, — продолжила она, медленно приближаясь. — Правда, он теперь выглядит… иначе. Но ничего, у меня для него сюрприз. — Она нежно погладила свой живот другой рукой. — Правда, малыш?

— Анна, пожалуйста… — прошептала Кристина, отступая назад. — Отпусти нас. Мои дети… Они же невинные…

— О, не волнуйся, — перебила сестра, её улыбка стала шире, почти безумной. — Они не пострадают. Пока не пострадают. Потому что теперь я — не Анна. Теперь я — Рэд Уайт.

Она резко рванулась вперёд, занося ножницы, но внезапно её тело скрутила новая волна боли. Анна вскрикнула, упала на колени, выпустив оружие. Ножницы со звоном покатились по полу.

— Н‑нет… не сейчас… — простонала она, сжимая живот. — Б‑блять …

Её тело содрогнулось, и Кристина поняла: роды начались. Не теряя ни секунды, Кристина метнулась к выходу. Дети снова заплакали, но теперь это было неважно — главное было выбраться. Она толкнула дверь, выскользнула в туннель и побежала, не разбирая дороги. Канализация встретила её холодным эхом собственных шагов. Вода хлюпала под ногами, стены смыкались в темноте, но Кристина не останавливалась. Она знала: если Анна — или Рэд Уайт — придёт в себя, погоня будет неизбежна. За спиной раздались отдалённые крики — то ли Анны, то ли кого‑то ещё. Кристина ускорила шаг, прижимая детей к груди. Её разум лихорадочно искал выход: куда идти? Где спрятаться? Вдруг впереди мелькнул тусклый свет. Она ускорилась и увидела лестницу, ведущую вверх. Люк. С трудом поднявшись, она нащупала замок. Он поддался с громким скрежетом. Свежий воздух ударил в лицо, и Кристина, не оглядываясь, выбралась наружу. Перед ней расстилался ночной город — огни, шум, жизнь. Но она не чувствовала облегчения и побежала в ближайший пункт полиции.

Тем временем Рэд Уайт, согнувшись от очередной волны схваток, медленно опустилась на холодный бетонный пол лаборатории. Её красно‑алые волосы разметались по полу, контрастируя с бледной кожей. Она легла на спину, тяжело дыша, и с усилием раздвинула ноги. Боль, разрывающая тело, странным образом смешивалась с почти извращённым наслаждением — в её искажённом сознании родовые муки превращались в фантасмагорию, где вместо мучительного процесса рождения она представляла, будто принимает в себя огромный член неведомого исполина. Её пальцы судорожно разорвали полы пуховика, обнажая низ живота и промежность. Она дышала прерывисто, сквозь стиснутые зубы, стараясь не кричать — не из страха быть услышанной, а из упрямого желания сохранить контроль над ситуацией. В её глазах, жёлтых и горящих, отражался безумный восторг.

— Да… — прошипела она, выгибая спину. — Да, вот так…

Она тужилась, напрягая все мышцы, чувствуя, как тело раскрывается, как что‑то огромное и живое рвётся наружу. Пот стекал по её лицу, смешиваясь с краской для глаз, оставляя тёмные разводы. Время будто растянулось в бесконечность, но вот наконец — толчок, ещё один, и на холодный пол выпал маленький, окровавленный комочек. Мальчик. Он закричал — пронзительно, отчаянно, требуя внимания, тепла, жизни. Но Рэд Уайт даже не взглянула на него. Её грудь тяжело вздымалась, глаза горели безумным огнём. Она потянулась к ножницам, лежавшим неподалёку, схватила их дрожащими пальцами и резко, почти небрежно, перерезала пуповину. Затем, с усилием, вытащила из себя плаценту, отбросив её в сторону, как ненужный мусор. Ребёнок продолжал кричать, но она уже не слышала его. В её голове звучали другие голоса — шёпот, смех, обрывки фраз, которые никто другой не мог услышать. Она поднялась, пошатываясь, кровь стекала по её ногам, оставляя тёмные следы на бетоне. Не оборачиваясь на плачущего младенца, она направилась к выходу. Канализация встретила её промозглым холодом и запахом сырости. Она шла, оставляя кровавые следы, её дыхание вырывалось облачками пара в холодном воздухе туннеля. Она не знала, куда идёт, но знала, что должна двигаться — вперёд, прочь, к новой цели, к новому хаосу. И вдруг — фигура впереди. Высокий мужчина, в том самом экзокостюме, который она видела на мониторах. Его респиратор скрывал лицо, но она узнала его по позе, по манере держаться.

— А ты что, клоун? — хрипло рассмеялась она, её голос дрожал от усталости и возбуждения. — Решил поиграть со мной?

Мужчина не ответил. Вместо этого он резко выпрямил руку, направив на неё распылитель, встроенный в перчатку. Из него вырвалась тонкая струя зеленоватого газа, шипящая, словно змея.

— Ты умрёшь здесь, — произнёс он, и его голос, искажённый респиратором, звучал механически, почти роботизированно.

Рэд Уайт не стала ждать. Она рванулась в сторону, увернувшись от струи газа, и бросилась на него с неожиданной для измученного тела скоростью. Её пальцы впились в края респиратора, дёргая его вниз. Мужчина попытался отшатнуться, но она была быстрее — её ногти царапали металл, пока наконец она не сорвала маску с его лица. В тот же миг она перехватила его руку, направляя распылитель прямо ему в лицо. Струя газа ударила в кожу, окутав его голову зеленоватой дымкой.

— Получи! — выкрикнула она, отступая на шаг, ожидая, что он начнёт задыхаться, корчиться в муках.

Но мужчина лишь замер, а затем… рассмеялся. Смех был низким, гулким, почти звериным. Он выпрямился, глядя на неё без тени боли или страха.

— Что? — прошептала Рэд Уайт, чувствуя, как в груди нарастает тревога.

— Токсины с кислотой для меня безвредны, — спокойно ответил он, поднимая руку и вновь надевая респиратор. — Я дышу этим. Это моя среда.

Его голос снова стал механическим, но теперь в нём звучало превосходство. Он сделал шаг вперёд, и Рэд Уайт невольно отступила, чувствуя, как её уверенность тает.

— Кто ты? — выдохнула она.

— Я тот, кто заставит этот город задохнуться, — ответил он.

Его рука снова поднялась, и на этот раз Рэд Уайт поняла — бежать некуда. Парень уже приготовился выпустить новую порцию газа. Но в этот момент из глубины туннеля донёсся пронзительный, неумолчный крик младенца. Звук, чистый и отчаянный, разорвал напряжённую тишину, заставляя незнакомца резко обернуться. Он застыл на мгновение, прислушиваясь. Крик не прекращался — это был плач новорождённого, одинокий и беспомощный в сыром мраке канализации. Когда он снова перевёл взгляд туда, где только что стояла Рэд Уайт, её уже не было. Лишь едва заметный вихрь воздуха, качнувший тусклый свет фонаря, намекал на то, что она исчезла так же внезапно, как и появилась. Мужчина медленно опустил руку с распылителем. Внутри него что‑то дрогнуло — не страх, не сомнение, а странное, почти забытое чувство, которое он давно считал утраченным. Он развернулся и молча направился обратно в убежище, туда, откуда доносился плач. Войдя в лабораторию, он замер у порога. На холодном бетонном полу лежал ребёнок — крошечный, окровавленный, но живой. Его лицо было сморщено от крика, а ручки беспомощно дёргались в воздухе. Незнакомец осторожно приблизился, присел на корточки и медленно протянул руку. Он колебался всего секунду, затем аккуратно поднял младенца. Его движения стали неожиданно бережными. Он прижал малыша к груди, слегка отклонив голову, чтобы лёгкие пары токсичного газа из респиратора не коснулись нежной кожи ребёнка. В его глазах, скрытых за стёклами маски, мелькнуло что‑то неуловимое — будто тень давно забытой нежности.