Маскарон. Дело проданных невест

Маскарон. Дело проданных невест

Сергей Е.Динов

Иллюстратор М.З.Серб

Дизайнер обложки А.Штыхин

Дизайнер обложки М.З.Серб

© Сергей Е.Динов, 2026

© М.З.Серб, иллюстрации, 2026

© А.Штыхин, дизайн обложки, 2026

© М.З.Серб, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0069-8370-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

История основана на реальных событиях и фактах. Все персонажи повествования вымышлены, любое совпадение с историческими личностями случайно.

Для пущего нарушения возможной достоверности, искажён временной период происходящего, умышленно нарушена хронология событий. Исторический период развития сюжета охватывает примерно 1820-е — 1870-е годы XIX века.

Терпеливому читателю следует учесть, сие, весьма запутанное повествование — результат накопленного за тридцать с лишним лет архивного материала по работорговле на юге России конца XIX, начала XX веков.

Каперъ*

(с историческими отступлениями)

* «Пират грабит всякого самовольно, а каперъ только врага отечества, и на право это получает каперное свидетельство…»

В. Даль. Толковый словарь русского языка.

«…на траверзе1Балаклавы торговая шхуна2 под российским флагом была атакована барком3, предположительно, с российскими же каперами. Большинство команды изъяснялось на языке малороссов…»

(из показаний очевидца, запись в бортовом журнале судна-спасателя, XIX век)

Перенесённые через столетия, факты обрастают фантастическими домыслами даже современников, не говоря уже о последующих поколениях.

Автор сего повествования предложил заранее договориться и последовать литературному приёму великого русского поэта с африканской родословной — Александра Сергеевича Пушкина об условном обозначении персонажей. Для чего приведём отрывок из поэмы «Евгений Онегин», который даст представление читателю об Одессе той поры.

«Я жил тогда в Одессе пыльной… Там долго ясны небеса, Там хлопотливо торг обильной Свои подъемлет паруса; Там всё Европой дышит, веет, Всё блещет Югом и пестреет Разнообразностью живой. Язык Италии златой Звучит по улице весёлой, Где ходит гордый славянин, Француз, испанец, армянин, И грек, и молдаван тяжёлый, И сын египетской земли, Корсар в отставке, Морали…»

«Корсар в отставке, Морали…» — на всякий случай, стоит повторить пушкинскую строку, чтобы читатель запомнил, и пока не упоминать о каперстве в те далёкие времена. Об этом будет сказано более подробно именно в «исторической» части романа.

Уговоримся, в Одессе в те шальные времена жили, скажем, трое влиятельных господ: Морали, Важерон и Фармони.

Разумеется, богатых, достопочтимых купцов, важных чиновников, отставных военных проживало в Одессе той поры гораздо больше. Но обобщённых образов, будем считать, в романе получилось три.

У поэта Эдуарда Багрицкого в стихотворении «Контрабандисты», кстати сказать, упомянуты тоже трое весьма колоритных греков:

«По рыбам, по звёздам Проносит шаланду: Три грека в Одессу Везут контрабанду… …звёзды обрызгали Груду наживы: Коньяк, чулки И презервативы…»

Быть может, таким образом и начиналась успешная коммерция свободного города…

Итак, определились. Всё последующее, сказанное и написанное в романе, — чистейший вымысел, фантазии и мистификации автора. Продолжим.

По понятиям российского лихолетья 90-х годов прошлого столетия трое важных господ, Моралú, Важерон и Фармóни поделили Одессу на зоны влияния.

Коммерсант Важерон откупил себе приличную часть пляжа недалеко от портовой гавани. Купец Моралú, официально, торговал зерном, вывозил морским путём за границу. Загадочный Фармони являлся потомком старинной итальянской семьи аптекарей.

Если читатель не догадался, чем мог заниматься каждый из этих господ, скажем так, неофициально, пояснять пока не станем. Важно заинтриговать и оставить в финале пояснения интриг, хитросплетений киноромана «Маскарон. Дело проданных невест», фэнтази на историческом материале.

О коммерсанте Важероне можно сообщить для пущей интриги некоторые прелюбопытные сведения, опять-таки по скудным сведениям современников.

Подводные течения в районе известных пляжей были своеобразными. Иноземным торговым судам вовсе необязательно было разгружаться в гавани Одессы и проводить груз через таможенный контроль. Просмолённые бочки сбрасывали с борта судна глубокой ночью на рейде. К утру товар выносило течением на пляж, к частным владениям господина Важерона. Удобно, практично, надёжно.

Вполне возможно, этого не было. Но старожилы Одессы сказывали и не такие были и небылицы. Легенды передаются из поколения в поколение. Не на пустом же месте рождаются мифы? Возможно, подводные течения близ Одессы нынче сильно изменились. Контрабанду уже невозможно сбрасывать на рейде.

«Корсар в отставке Морали», помимо хлебного бизнеса, возможно, занимался продажей «живого» товара. О чём свидетельствовали даже в 1990-х годах не только безмолвные гипсовые женские маскароны4 с фасадов трёх жилых домов на известной улице Одессы.

Вот одно из упоминаний о подобном промысле более позднего периода в одесской интернет-энциклопедии «Одессике»:

«На рубеже 1882—1883 гг. в одном бедном одесском семействе неожиданно пропала шестнадцатилетняя красавица-дочь — Анна Прокофьева. Восемь долгих лет о ней не было никаких известий. Она считалась погибшей. Отчаявшаяся мать её сошла в могилу. Паломники, вернувшиеся в Одессу из Афона, стали рассказывать удивительные истории о судьбе Анны, причём рассказы эти позже подтвердились.

Оказалось, красавица была похищена в Одессе авантюристами, вывезена морем в Стамбул и продана богатому турецкому негоцианту. Этот торговец вёл свои дела в Греции, в Салониках, куда, в конце концов, и была переправлена Анна. Оказавшись в гареме, девушка не предалась отчаянию, воображая судьбу очередной наложницы, забавы сластолюбивого рабовладельца».

Жизнь Анны Прокофьевой сложилась более чем счастливо. По словам летописцев, «купец сделал одесситку своей законной женой, был с ней весьма добр, внимателен, не препятствовал отправлению ею христианских обрядов. Один за другим у них родилось двое прекрасных сыновей. Всё шло хорошо. Но купец неожиданно скончался. Только тогда открылось, что покойный, не будучи расточительным при жизни, умеющим считать каждую лиру, хорошо позаботился о любимой супруге. Согласно завещанию, Анна Прокофьева унаследовала четыре дома в Салониках, шесть парусных шхун и 5000 лир наличными и многое другое.

Вдова двадцати четырёх лет от роду стала обладательницей богатого наследства, не ударилась в разврат, напротив, занялась делами богоугодными. Самое большое, из принадлежащих ей судов, она подарила Афонскому монастырю, где воспитывались и обучались её сыновья. Затем одесситка пожертвовала прекрасный дом для устройства в Салониках русской и греческой школы».

Будем полагать, что это самая замечательная история со столь сказочным и счастливым концом о юных девушках, пропавших в Одессе во все времена.

Что касается семейства Фармони, потомственных аптекарей, здесь дела обстояли гораздо сложнее, загадочней, таинственней. Посему, чтобы не усложнять повествования о купце Морали и его окружении, автор будет лишь изредка ссылаться на ту или иную фамилию, не особенно увлекаясь коммерческой стороной дела этих влиятельных, в своё время, господ. Но если предположить… снова обращаем ваше внимание, только предположить, что эти господа находились в коммерческом сговоре, а также сопоставив некоторые, дошедшие до нашего времени слухи, то совместный бизнес у господ Морали, Важерона и Фармони процветал невероятно успешно.

Для начала коммерции Морали-старший организовал поставку «живого» товара в Одессу со всей Малороссии. Как это происходило, подробно, надеемся, увлекательно будет рассказано именно в «исторической» части романа. В самой Одессе похищенных, обманутых девушек содержали в своеобразных тюрьмах, подземных казематах, которые имели тайные сообщения с катакомбами, разветвлёнными подземными лабиринтами, имевших выходы к морю. Об этом одесситы рассказывают до сих пор.

Жительница дома номер «5» по улице Энгельса (бывшая и нынешняя Маразлиевская), на фасаде которого находятся два приметных маскарона — женских лика с верёвочными петлями на шеях, сообщила автору в 1997 году, что всего лишь год назад жители заделали провал в глубине двора, через который можно было попасть в пещерные пустоты и выйти под землей к побережью моря.

Пожилой одессит, житель того же дома рассказал автору, как в детстве со сверстниками проникал из подвала своего дома в катакомбы, по подземным лабиринтам пробирался под парком имени Тараса Шевченко5 выбирался на пляж недалеко от одесского порта. Позже часть подземных пустот тоже засыпали.

О существовании огромного, разветвлённого подземного обиталища под городом того времени свидетельствует и «Одессика»:

«Поначалу пещерные жилища тянулись по обрывам вдоль приморской полосы от мыса Ланжерон в направлении Малого Фонтана и далее. Затем они стали портить благолепие „фасада города“ и переместились на берега Куяльницкого и Хаджибейского лиманов».

Приведём ещё один, весьма выразительный пример удивительного, территориального совпадения и напоминания о криминальной коммерции прошедших веков.

Дом номер «54» по той же улице Маразлиевской, где над аркой и окном дворницкой сохранился небольшой маскарон — изящная женская головка с верёвочной петлёй на шее, — стена в стену располагался рядом с мрачным, серым дворцом турецкоподданных, который позже некоторое время являлся турецким посольством.

В 1990-е годы прошлого столетия, по свидетельству самого автора, этот мрачный, серый дом с башенками был овеян тайнами, не реставрировался, разрушался не только от ненастья, был укрыт зелёной строительной сеткой будто саваном. Одесситы называли его с мистическим почтением «домом с привидениями».

Премного любопытных совпадений оставляет нам история удивительной и неповторимой Одессы. Ещё один, финальный для предисловия, пример, на первый взгляд, никакого отношения не имеющий к торговле «живым» товаром.

Одесский старожил О. О. Чижевич («Одессика») вспоминал, как в царские времена процветала мода на женские парики, фальшивые косы и шиньоны.

«В числе лучших парикмахеров-куаферов считался долгое время Трините, передавший торговлю Лавиньоту». Трините, а за ним и Лавиньот, заведения которых располагались на пересечении улиц Дерибасовская и Екатерининская, в совершенстве освоили «специальность ложных волос», проще говоря, подбирали клиентам парики и шиньоны.

Одесситы поговаривали, что один священник отказался благословлять прихожанок, носивших «фальшивые волосы». Но мода победила. Торговля шиньонами процветала. Лучшие изделия («блонд арден») поступали к Трините и Лавиньоту из Парижа. Цена некоторых париков достигала полутора тысяч франков за штуку…»

Стоимость париков, согласитесь, по тем временам, была весьма приличная. Легко предположить, что отнюдь не все модные парики «блонд арден» поступали из Парижа. В подземных казематах господина Морали — старшего могли остригать, «отбракованный» турецкоподданными «живой» товар, и поставлять «волосяное» сырьё из подземелий Одессы в ателье господ Трините и Лавиньота.

Мало того, по непроверенным данным интернет-сайтов, в те далёкие времена, тайные лаборатории, в Одессе в том числе, занимались вопросами омоложения, для чего использовалась кровь, внутренние органы молодых организмов…

Несомненно, чудовищные предположения. Однако, основания для подобных слухов, похоже, имели своё историческое место.

(Вариант обложки к первому изданию романа)

Для большей достоверности, изложенного в романе, автор прикладывает примерные тексты донесений филёров6 тайной концелярии Одессы, найденные самим автором в городском архиве Одессы в 1990-х годах. Копирование документов не разрешалось, посему…

ДОНЕСЕНИЕ

от (такого-то числа) 1823 года.

Сим докладываю, что (такого-то числа в такое-то время) на площади перед Оперным театром был задержан в нетрезвом виде неизвестный гр-н за скакание на коне в голом виде. При задержании гр-н назвался графом Дебошем, при себе имел медную астрономическую трубу. Названный граф Дебош пояснил, что сим оптическим прибором собирался лорнировать дам-с в театре на представлении оперы Бизе «Кармен».

ДОНЕСЕНИЕ от (такого-то числа) 1824 года.

В районе Куяльника найден труп мужчины крепкого телосложения. Причина смерти: смертельное ранение в область спины семью стрелами арбалета с чёрными оперениями. Предположительно: ритуальное убийство. По непроверенным данным погибщий являлся сыщиком тайной канцелярии, прибывший в Одессу для расследования «Дела невест».

ДОНЕСЕНИЕ от (такого-то числа) 1870 года

Сим докладываю, в Одессу под вымышленным именем графиня Теба прибыла инкогнито некая особа, французско-подданная, приближённая к королевской династии Франции.

Часть Первая. Чума на оба ваши дома

Тени прошлого

«Мильоны, мильоны загубленных душ

Эфир заполняют для мщенья!»

(П.М-чу, XIX в.)

Одесский житель А. Скальковский сообщал далёким потомкам в печатном издании «Истории города Одессы. 1793—1825», что крепость Хаджибей в 1774 году начала бурно «произрастать по генеральному плану Франца де — Волана, утверждённому… императрицей Екатериной II, Большим молом, малым жете — гаванью для гребных судов… эллингами и верфью для починки казенных судов, двумя пристанями с набережною для удобного приставанья купеческих кораблей, двумя церквями во имя святого Николая и святой Екатерины».

Тёплым осенним вечером с моря накатывали влажные волны ветра, разбивались об известняковые утёсы, сползали усталыми змейками песчаной пыли к безлюдным пляжам. Разогретое знойным днём лазоревое небо колыхалось над густым, смоляным желе громады неспокойного, задремавшего моря. Гладкие валы чёрно-сизых волн мерно вздымались огромным хребтом дикого необузданного, спящего животного.

В Практической гавани колыхались на водном покрывале, покачивались, топорщились неухоженной щетиной, — мачты иноземных судов, прибывших из портов Адриатического моря и анатолийских городов. Празднично и торжественно трепетали на реях, такелаже и мачтах многоцветные вымпелы и флаги торговых держав, дружественных России. Среди прочих ярко, кроваво, сочно выделялись вымпелы и полотнища османской империи.

После разрушительных наполеоновских войн, после страшных эпидемий чумы оживала торговля. Товары вновь стекались со всего мира в свободную от пошлин Одессу. Из России через Хаджибейский залив обильным золотым потоком за границу хлынула отборная пшеница. Хлебный бум сделал в одно людское поколение многих безвестных купцов богатейшими людьми российской империи.

Между нищетой и богатством, как это обычно бывает на сломе эпох, обозначилась бездонная пропасть, куда и рухнули славные российские дворянские обычаи, вековые устои и культурные традиции.

Новоявленные нувориши, со скрытой гордостью от содеянного, немыслимого воровства, грабежа и наживы, выходили в свет после грандиозных торговых махинаций, криминальных дел и вели за собой в патриархальную Россию не свиту, но дикую свору новых, нахальных, бедовых порядков. Грязные деньги правили обновлённым миром. Наследственная, иерархическая, возможно, от того более ответственная власть отходила на второй план, уступая место абсолютной торговле. Всем. И всея.

В чудный вечер на безлюдном берегу Малого Фонтана праздный наблюдатель, случись ему оказаться в тот час на высоком утёсе, усмотрел бы престранную картину. Из глубокой, чёрной расщелины крутого склона известнякового берега грязные оборванцы вытаскивали тяжёлые мешки из грубой холстины, оттаскивали к фелюге7. Чёрное, деревянное судёнышко с просмолёнными боками было носом приткнуто на песчаный берег, швартовым концом зацеплено за известняковый обломок утёса.

В подобных, холщовых мешках в самой гавани нескончаемая вереница подвод, запряжённых тягловыми быками, подвозила на торговые суда пшеницу.

По пути следования, над гружёными подводами, телегами, бричками парили крикливые, суетливые, белоснежные чайки. Грязные, взъерошенные от ветра, серо-чёрные вороны по-хозяйски расхаживали на пыльной, немощёной дороге, клевали серое, рассыпанное зерно.

Зерно, видать, особого рода грузили на неприметную рыбачью фелюгу на дальних подходах к гавани. Отношение к грузу было особое, бережливое. Пропылённые, черноголовые, русые и плешивые босяки, видать, нищие беженцы с окраин Малороссии, артель грузчиков в шесть человек заходили по пояс в воду, осторожно, стараясь не замочить мешки в сизых, неспокойных волнах, подавали ценный груз на борт фелюги. Матросы, похожие на живописных пиратов, в широких шароварах с красными подпоясками, бережно укладывали мешки на палубу.

Перегруженное судёнышко изрядно осело в воду. Шипящие от негодования, волны порой перехлестывали, заливали края деревянных просмолённых бортов. Перегруз фелюги нервировал хозяина, дородного чернобородого грека с сизой лысиной. Хрипящим басом он покрикивал на грузчиков по-гречески. Матросов ругал отборным русским матом, переругивался, на корявом турецком, с худющим турком в грязной феске. Турок-контролёр помогал команде судна укладывать мешки на корме аккуратно, не внавал, но в штабель, устойчивый к морской качке.

В неловкой осторожности грязных, нищих оборванцев, в сдержанной суете грубой, простоватой, злобной матросни, с кинжалами за поясами, на манер турецких янычар, не трудно было усмотреть тайное, преступное действо.

Грузные, горбоватые, будто набитые кочанами капусты, мешки выносили из разлома-пещеры в известняковом утёсе, из нутра гигантского спрута, — разветвлённого под городом, жуткого лабиринта одесских катакомб. Загрузка фелюги выглядела со стороны секретной операцией контрабандистов.

Надо же было такому случиться, за тайной и скорой погрузкой сквозь чахлый, выгоревший под жарким солнцем, кустарник с вершины утёса наблюдал сторонний соглядатай, упитанный юнец в сером сюртуке Ришельевского лицея. Толстощёкий мальчуган возбуждённо сопел в предчувствии опасности, в своих детских романтических фантазиях мнил себя тайным агентом, разведчиком, аккуратно карябал на листочке, разложенным на плоском камне, вырисовывал свинцовым карандашиком палочки по количеству выносимых из подземелья мешков. В нервическом состоянии не оставлял юный умелец своих художественных помыслов: поспешно, весьма схоже зарисовал фелюгу со спущенным косым парусом, самих контрабандистов: толстяка, кубышку-грека, худющего турка, как сушёный стручок перца, трёх матросов-пиратов и оборванцев грузчиков. Лицеист был весьма доволен своим секретным занятием, предвкушая, очевидно, будущее поощрение от директора лицея за донос и похвалу за художества.

По жёлтой, зловонной жиже, стекающей из расщелины, шлепали босыми ногами, сгибались под тяжестью груза, обессиленные грузчики-оборвыши, оттаскивали к пенному прибою последние мешки.

В море, на рейде, в миле от одесского маяка стояло на якоре массивное торговое судно, кочерма8 под флагом османской империи. На кровавое полотнище с белым полумесяцем навёл медную подзорную трубу толстяк-грек, хозяин фелюги. В мутном оконце оптического прибора он уловил сигнал опасности: беспокойное, тревожное размахивание белым платком с палубы «торговца». Последовал грозный окрик грека к окончанию погрузки.

Один из голоногих матросов сдёрнул петлю швартового конца с известнякового, берегового обломка, кошкой ловко запрыгнул обратно на борт фелюги.

Босяки, с натугой, упершись руками в чёрные, просмоленные бока судёнышка, столкнули его с песчаного берега. Стоя по грудь в воде, слегка покачиваясь на волнах вместе с фелюгой, подтянулись нищие к корме, получили от грека расчёт за труды в несколько медяков и по серебряной монете, откланялись. Всей ватагой легко и дружно оттолкнули судно дальше от берега.

Бородач, вожак грузчиков, пожилой, широкоплечий, сухощавый хохол в холщовой рубахе навыпуск, стоял в воде по пояс, с глубокой печалью на обветренном лице трижды размашисто перекрестился, осенил крёстным знамением отходящую фелюгу, напутствуя необычный груз на долгое, тяжёлое, морское путешествие, прохрипел короткую матросскую молитву: «Всеблагая богородица, на коленях молим тя, не дай нам погибнуть в море».

Хмурый грек глянул в сторону берега, скверно выругался, будто увидел нечто отвратительное.

На вершине утёса замерла зловещая, человеческая фигура в долгополом чёрном одеянии, с чёрным глубоким капюшоном, скрывающем лицо.

Фелюга медленно и тяжело скользила, переваливалась по сизым волнам, отчаливая от берега. В неожиданном душевном порыве грек швырнул вожаку грузчиков бутылку ямайского рома. Бородач ловко поймал на лету подарок, от сей нежданной щедрости в благодарственном поклоне обмакнул в волны бороду, тут же свернул сургучную заливку на горлышке бутылки, вытащил зубами пробку, сплюнул в воду, опрокинул сосуд в горло, жадно поглощая горячительную влагу. Затем неспешно спрятал бутыль с остатками рома за пазуху, заткнул за пояс, ещё раз с почтением откланялся хозяину фелюги, уплывающему с богатым грузом контрабанды.

На мачту фелюги рывками поддёрнули обтрёпанный, выцветший, российский торговый флаг, подтянули до клотика грязное полотнище косого паруса. Парусина расправилась, упруго выгнулась, поймала в широкие объятья дуновение ветра. Тяжко переваливаясь на волнах, выставляя под кровавое солнце ребристые просмолённые бока, фелюга взяла курс на османскую кочерму.

Полуголые, босые грузчики, вполне довольные заработком, выползли на песчаный берег, игриво потряхивали, подбрасывали в ладонях медные гривенные и полушки, привычно сунули серебряные монеты за щеку, подальше от поборов возможных контролёров, возбуждённо переговаривались меж собой, мечтая пропустить стаканчик — другой кислого винца в припортовом подвале таверны грека Потоппуло.

Бородач с блаженной улыбкой, усталого, но предовольного работяги, отогрел нутро приятным спиртным, придерживал рукой за пазухой початую бутылку рома, делиться с подельниками не собирался.

Вдруг развесёлый говор и смех артели разом стих. Грузчики замерли от ужаса, обернулись на дикий вскрик бельмастого босяка с уродливым родимым пятном во всю щеку.

Из чёрной щели лаза в склоне известнякового утеса в предзакатном, багровом мареве солнечного света выскользнули одна за другой, мрачными привидениями недавней эпидемии чумы, люди в чёрных, парусиновых плащах с капюшонами, в чёрных масках, наподобии уродливых вороньих клювов.

Осипшими голосами босяки заблажили от ужаса, бросились бежать врассыпную.

С появлением на склоне утёса чёрных призраков мрачный бородач замер, вздрогнул, затем согнулся, будто в пояс поклонился мрачным пришельцам подземелий. Опустился на колени в песок, дрожащей рукой истово осенил себя крёстным знамением и замер, как бы с удивлением, близоруко рассматривая стальную стрелу арбалета c чёрным оперением, торчащую у себя в груди, и расползающееся по рубахе чёрное пятно собственной крови.