Связанные

Травма, дремавшая восемнадцать лет, раскрылась в груди Тру кровоточащей раной, и воздух между ними окончательно раскалился.

Тру не выдержал этого давления. Внутри всё сжалось от подступающей тошноты, и он, словно утопающий, судорожно ухватившийся за спасательный круг, просто вернулся к самому началу их разговора:

— Я вам обоим ясно сказал: мы закрыты, — в его голосе, обычно уверенном и крепком, сейчас звенела чистая, оголённая безысходность. — Уходите. Иначе мне придётся вызвать охрану. Мне абсолютно нечего с вами обсуждать.

Он выпалил это на одном дыхании, втайне надеясь на чудо. Надеясь, что хотя бы раз в жизни, спустя восемнадцать лет, эти люди проявят к нему уважение и просто прислушаются к его слову.

— Ладно, — отец тяжело вздохнул, и его лицо мгновенно растеряло остатки фальшивого дружелюбия. — Видимо, по-хорошему с тобой договориться не получится.

Мужчина на пару секунд замолчал. Он отвёл взгляд в сторону, будто лихорадочно соображая, в какую обёртку теперь завернуть свою настоящую цель. Линда за его спиной нервно перебирала ремешок дорогой сумочки.

— Францис, я прекрасно понимаю, что ты меня ненавидишь, — наконец сухо произнёс отец. — Понимаю, что с твоей точки зрения я испортил тебе жизнь. Но не забывай, что мы с Линдой — твои родные, биологические родители. И то, что когда-то в приюте тебе самовольно сменили фамилию, ещё не даёт тебе ни малейшего права так по-хамски с нами общаться.

Тру резко открыл рот, собираясь выдать в ответ всё то чёрное и ядовитое, что копилось в нём годами, но отец властным жестом вскинул ладонь, бесцеремонно перебивая сына на полуслове:

— Подожди, я не договорил. Мы готовы просить у тебя прощения сколько понадобится. Хоть до конца своих дней, если тебе от этого станет легче. Но прямо сейчас, Францис, нам действительно нужна твоя помощь. У нас возникли очень серьёзные проблемы с финансами. Всё настолько плохо, что, кроме тебя, нам уже просто не к кому обратиться. Поэтому я прошу тебя… прошу как отец у сына: ты можешь помочь своей родной семье?

От этого монолога внутри Тру что-то с треском лопнуло. Остатки его ангельского терпения окончательно превратились в пепел. На мгновение ему показалось, что он ослышался. Его родители. Люди, которые восемнадцать лет ни разу не поинтересовались, жив ли он, не прислали ни одной открытки на день рождения, теперь врываются в его жизнь. И ради чего? Ради того, чтобы попросить у него денег. Они вспомнили о его существовании только тогда, когда он снова стал им полезен. Это было до жути, до тошноты в их стиле — видеть в собственном ребёнке лишь удобную функцию.

Эта циничная правда отозвалась в груди Тру такой острой, невыносимой болью, что парень, уже не до конца контролируя себя и свои эмоции, буквально выплюнул им в лица:

— Денег? Серьёзно?! Вы припёрлись, чтобы просить у меня денег? Знаете что… мне абсолютно наплевать, что там происходит у вас в жизни. Вы мне никто. Обычные чужаки. И входить в положение людей, для которых я всегда был лишь удобной, а теперь ещё и выгодной игрушкой, я не собираюсь! Я повторяю в самый последний раз: либо вы прямо сейчас по-хорошему уходите отсюда, либо я нажимаю тревожную кнопку и вызываю охрану.

В эту самую секунду, когда воздух у стойки раскалился до предела, тяжёлая входная дверь бара с грохотом распахнулась. В залитый утренним светом зал буквально влетела запыхавшаяся, растрёпанная Бетти.

— Тру, боже, прости, что я так опоздала! Там на маршруте автобус… — на ходу начала тараторить англичанка, сбрасывая на ходу сумочку.

Но договорить она не успела. Девушка резко замерла посреди зала, моментально замолкнув, едва её взгляд упал на двух пожилых, безупречно одетых людей, застывших у барной стойки. Атмосфера в помещении была настолько тяжёлой, что её можно было резать ножом.

— Ой… Здравствуйте, — растерянно и тихо произнесла Бетти, мгновенно позабыв обо всех своих оправданиях перед коллегой.

Мать с отцом при виде постороннего человека мгновенно свернули семейные разборки. Гордость и въевшаяся в подкорку привычка держать лицо перед чужаками заставили их резко замолчать. Развернувшись, они стремительно направились к выходу из бара.

— Пока… — едва слышно, испуганно прошептала мать, торопливо идя вслед за мужем.

Отец же всей своей тяжёлой, рубящей походкой демонстрировал, насколько он взбешён исходом этого неудавшегося диалога. Дверь за ними захлопнулась, оставив после себя лишь звенящую тишину.

Тру и до этого не отличался румянцем, но сейчас он побледнел так, будто его целиком окунули в банку с белой краской. Пальцы, которыми он намертво упирался в деревянную поверхность стойки, мелкой дрожью ходили ходуном, словно отголоски подземного землетрясения. Это был определённо не лучший его рабочий день. Если не сказать — самый худший в жизни.

С силой выдернув себя из омута этих удушающих воспоминаний, парень тяжело вздохнул. Вернувшись в реальность, Тру допил остывшую воду, прихватил с кухонной полки плитку шоколада и медленно побрёл обратно в комнату к дивану. Ему отчаянно хотелось провалиться в сон и хотя бы ненадолго отдохнуть от давящих мыслей, пока Роуи ушла веселиться.

Тем временем Роуи уже доехала до залитого неоном входа в ночной клуб. Бетти ждала её у дверей. Подруги любезно, крепко обнялись и, на ходу обменявшись дежурными вопросами о том, как у кого дела, принялись высматривать Асахи и Иро, которые должны были приехать с минуты на минуту. Весенний ночной воздух Буффало приятно холодил кожу, но Бетти заметно нервничала.

— Слушай, а эти двое… они ведь с твоей работы, да? — не удержавшись, с лёгкой тревогой в голосе спросила англичанка.

— Да, хорошие ребята, — тепло и успокаивающе улыбнулась Роуи. — Я уверена, что вы найдёте общий язык. Не переживай.

— Надеюсь… — тихо выдохнула Бетти.

На самом деле Элизабет никогда не была фанаткой новых знакомств. Несмотря на то что внешне она казалась лёгкой на подъём и постоянно заводила разговоры, внутри неё всегда сидел один и тот же болезненный комплекс. Каждый раз, пытаясь влиться в новую компанию, она ловила себя на удушающей мысли, что просто навязывается каждому второму из-за своего глухого одиночества. Страх быть отвергнутой снова поднимал голову.

— О, смотри, это они! — звонкий голос Роуи мгновенно выдернул Элизабет из плена мрачных мыслей.

Блондинка оживлённо указала пальцем на дорогу. К парковке у клуба, хищно урча мотором и разрезая темноту капотом, эффектно подкатывал уже знакомый ярко-жёлтый спорткар Асахи.

— Сейчас будет весело, — предвкушающе проговорила Роуи, и на её губах заиграла азартная улыбка.

Из машины вышли брат с сестрой, и Асахи сразу, чуть ли не бегом, направилась к Роуи, тут же заключив её в крепкие объятия. Следом этот приветственный жест повторил Иро, задержавшись на секунду дольше, чем требовали приличия. После быстрых и вежливых знакомств с Бетти компания наконец скрылась в душной, пульсирующей полумраком глубине клуба.

Оказавшись внутри под грохот тяжёлых басов, четвёрка принялась обсуждать планы на вечер, и компания как-то незаметно разделилась на пары. Роуи сразу заявила, что сегодня пить не настроена. Иро тоже отказался от алкоголя, напомнив, что они с сестрой заранее договорились: обратно жёлтый спорткар поведёт именно он. А вот Асахи с Бетти были совершенно другого мнения. Обе девушки, мгновенно найдя общий язык на почве желания повеселиться, целеустремлённо двинулись к барной стойке, оставив Роуи и Иро вдвоём на мягком кожаном диване.

В первые минуты между ними повисла лёгкая неловкость. Вне стен почтового отделения они практически не взаимодействовали, да и на работе их общение обычно не выходило за рамки дежурных фраз о погоде, посылках и заполнении бланков.

— А ты вообще не пьёшь или только из-за Асахи сегодня отказался? — решила Роуи разрушить затянувшееся молчание, повернувшись к парню.

— Ну, если строго по законам Америки, я ещё не особо совершеннолетний для баров, мне ведь только восемнадцать, — Иро слегка улыбнулся, поправив свои очки. — Но я и сам не горю желанием. Алкоголь — это просто не мой способ расслабиться.

— А как ты обычно расслабляешься? — с искренним любопытством спросила Роуи, подперев подбородок ладонью.

Иро на мгновение задумался, глядя на танцпол. Он всегда был тихим, скрытным парнем — абсолютная противоположность своей взрывной и громкой сестре. Брат предпочитал оставаться в тени, спокойно занимаясь любимыми делами и никогда не пытаясь привлечь к себе лишнего внимания. Всё его детство, прошедшее в Японии, было пропитано строгими отцовскими установками. Отец воспитывал его в жёстких традициях, из раза в раз повторяя, что быть излишне ярким — значит быть глупым и уязвимым. Он учил сына, что людей нужно выбирать хладнокровно, доверяя и открываясь только тем, кто действительно этого стоит. И хотя отца Иро не видел уже чуть больше десяти лет, это глубокое внутреннее воспитание никуда не испарилось, намертво укоренившись в его характере.

— Даже не знаю… — тихо выдохнул Иро.

Он всё ещё сомневался, стоит ли открывать душу перед этой нежно улыбающейся блондинкой. Парень привык всегда оставаться в тени своей громкой, эффектной сестры, служа для неё лишь удобным, молчаливым дополнением. А сейчас Роуи искренне интересовалась именно им, его внутренним миром, и это внимание одновременно притягивало и пугало.

— Рисовать?.. — неловко, будто искренне стесняясь своего увлечения, повторил он. В поисках безмолвной поддержки Иро перевёл взгляд в сторону барной стойки, где Асахи уже вовсю заливалась смехом вместе с Бетти.

— …И он на полном серьёзе пытался ко мне подкатить с этой дурацкой искусственной ромашкой! — сквозь пьяный смех договаривала Бетти, активно жестикулируя.

Асахи, ловко опрокидывая в себя очередной шот, продолжала внимательно и с явным азартом слушать новую знакомую. Несмотря на то что они знали друг друга от силы полчаса, девушки мгновенно поймали общий бунтарский настрой на этот вечер.

— Слушай, а ты вообще как сюда переехала? — делая глоток из своего бокала, с лёгким любопытством поинтересовалась Бетти.

Асахи чуть заметно нахмурилась, и в её тёмных глазах на долю секунды проскользнула тень. Это был её самый нелюбимый, болезненный вопрос.

— Да мать, когда я ещё мелкой была, так решила, — небрежно повела плечом японка, стараясь придать голосу максимум равнодушия. — У меня особо мнения никто не спрашивал. Поставили перед фактом, и всё. А ты? Ты ведь приехала из самой Англии, чопорной и культурной? — чуть наигранно, с лёгкой подначкой проговорила Асахи, виртуозно переводя тему разговора на собеседницу.

— Я? — Бетти горько усмехнулась про себя, помешивая лёд трубочкой. — Я сама решила убраться от родителей как можно дальше. Знаешь, до безумия захотелось почувствовать полную, абсолютную свободу. Да и в местный университет я поступила без проблем, так что можно сказать — переехала по учёбе.

Обе девушки сделали по глотку из своих бокалов, и в этот момент в мыслях каждой из них скользнула ядовитая, глухая зависть. Ни одна из них даже близко не подозревала об истинных, страшных причинах, заставивших другую пересечь океан.

Асахи предпочла оставить при себе воспоминания о том, как всё её детство в Японии было буквально вычеркнуто из семейной хроники. Она промолчала о том, что родной отец отказывался даже смотреть в её сторону, вымещая злость за то, что она родилась девочкой, и как он полностью переключился на Иро, стоило брату появиться на свет. И, конечно, Асахи ни за что не стала бы у стойки клуба откровенничать о той кровавой ночи, когда мать решилась на отчаянный побег от мужа-тирана.

Тем временем в голове у Бетти крутились горькие мысли о том, как же Асахи повезло. Англичанка тайно завидовала этой японке, думая, что у той идеальные, доверительные отношения с близкими, раз они смогли собраться и вместе, дружной семьёй, переехать в США. Для самой Бетти слово «родители» давно стало триггером, напоминающим о прошлом, от которого она в ужасе сбежала. В глубине своей израненной души Бетти отдала бы всё, чтобы точно так же, как Асахи, приехать сюда вместе с матерью и отцом, жить под одной крышей, делить быт и иметь возможность просто поговорить по душам.

Они сидели рядом, чокались бокалами и фальшиво улыбались, абсолютно не догадываясь, какая изнуряющая, одинаковая боль скрывается за красивыми фасадами их жизней.

И вот, пока Иро робко пытался доверить Роуи сокровенную частичку своего внутреннего мира, а Бетти и Асахи за барной стойкой увлечённо рассказывали друг другу глянцевые, приукрашенные версии своих биографий, неоновый вечер Буффало неумолимо шёл своим чередом.

Спустя какое-то время за пульт наконец вернулся диджей. Плотные, вибрирующие волны нового трека заставили всю четвёрку синхронно подняться со своих мест и переместиться в самую гущу танцпола. Вспышки стробоскопов стирали границы реальности. Не думая о тяжёлом, кровоточащем прошлом и абсолютно не заботясь о том, что принесёт им завтрашний день, они решили полностью раствориться в этом мимолётном моменте.

Они до изнеможения танцевали в душном полумраке, громко смеялись, болтали на какие-то глупые, общие темы и просто чертовски классно проводили время вместе. У каждого из них в глубине души, словно заноза, сидели свои тревожные, мрачные мысли: Тру прокрастинировал в пустой квартире, стараясь не вспоминать встречу с родителями; Бетти прятала страх беспомощности; Асахи и Иро глушили призраков отцовской тирании; а Роуи ещё не знала, какое будущее её ждёт. Но в эти несколько безумных ночных часов они единогласно заключили перемирие со своими демонами, позволив себе роскошь просто побыть счастливыми.

Глава 18

18 апреля. 149 дней до аварии.

Вечер на небольшой кухне их съёмной квартиры дышал душным, звенящим напряжением. Роуи нервно, слишком быстро нарезала овощи для салата. Но её голова была занята совершенно другим — внутри неё, точно в раскалённом котле, кипели глухая обида, удушливая зависть и разъедающая ревность. Ощущение жгучей несправедливости требовало выхода. С каждым новым ударом ножа по деревянной разделочной доске стук становился всё громче, злее и хаотичнее. Секундный промах, лезвие соскользнуло — и Роуи остро уколола внезапная боль. Нож полоснул по пальцу.

Она моментально сунула окровавленный палец в рот, пытаясь заглушить эту боль, и в порыве вспыхнувших чувств со всей силы швырнула нож в раковину. Металл оглушительно зазвенел о нержавейку. Роуи замерла, тяжело дыша. Глядя сквозь пелену на разбросанные по доске овощи, она почувствовала, как по щекам сами собой хлынули горячие, злые слёзы.

А ведь всё начиналось совсем иначе. Утро того же дня обещало быть идеальным. Сегодня случилась большая редкость, какая выпадала на их долю от силы раз в пару месяцев, — у Тру и Роуи совпал общий выходной. Обычно в такие редкие дни друзья детства безвылазно тюленили полдня дома, завернувшись в пледы, а ближе к вечеру выбирались погулять или шли в центральный кинотеатр Буффало на какой-нибудь новый фильм.

Но сегодняшний выходной с первой же минуты отличался от их привычных ленивых утр. Роуи буквально изнывала от внутреннего монолога и совершенно не знала, как начать диалог. На последней тусовке Бетти, перебрав с алкоголем, расслабилась и случайно проговорилась. Англичанка мимоходом упомянула ту кошмарную утреннюю встречу Тру с его родителями первого апреля. Она во всех красках описала Роуи, каким бледным и сломленным застала Тру у барной стойки, как его руки тряслись, словно от землетрясения, и как она сама прятала его в раздевалке для персонала, позволяя выпустить слёзы и разделяя с ним этот позор.

Роуи не могла уложить в голове только одного: почему? Почему Тру — человек, с которым они прожили бок о бок всю сознательную жизнь, — ничего об этом не сказал ей? Своей лучшей, самой близкой подруге. Ру прекрасно понимала, что Бетти никогда бы не удостоилась такой пугающей искренности от Тру, если бы просто не влетела в бар и не застала его в момент абсолютного триумфа уязвимости. Но то, что Тру оставил эту тайну между собой и Бетти, не попытавшись довериться Роуи даже спустя две недели, выжигало внутри блондинки всё живое.

Пока Роуи размышляла обо всём этом, мучительно растянувшись на диване и сверля глазами потолок, Тру сидел в другом углу комнаты. Он полностью ушёл в себя, внимательно и сосредоточенно изучая что-то в своём ноутбуке. Не выдержав затянувшегося молчания и тяжести собственных мыслей, Роуи резко повернула к нему голову и негромко произнесла:

— Слушай…

Тру тут же оторвался от монитора ноутбука и перевёл прямой, внимательный взгляд на девушку.

— У тебя всё хорошо? — прощупывая почву для дальнейшего разговора, тихо уточнила Роуи.

— Да, вполне. А с чего вдруг такой вопрос? — с лёгким сомнением во взгляде отозвался блондин.

— Ничего интересного за эту неделю не происходило? — Роуи начала невольно ёрзать на диване, всем телом ощущая, насколько некомфортным и натянутым становится их диалог.

— Роуи, что не так? Выкладывай, я же вижу, — Тру своим типичным, обезоруживающим спокойствием буквально пробивал стену её видимого дискомфорта.

— Ну… мы тут с Бетти гуляли на днях. И она случайно рассказала про твою встречу с родителями.

Стоило девушке договорить эту фразу, как Тру мгновенно изменился в лице. Мимолётное удивление в его глазах тут же сменилось глухой, контролируемой злостью, за которой последовал лихорадочный анализ ситуации в голове. Тру меньше всего на свете хотел, чтобы кто-то в принципе знал об этом позоре. А вышло так, что теперь не только новая знакомая, но и подруга всей его жизни в курсе случившегося — и узнала она об этом не от него лично.

— Роуи… — тихо начал парень, и в его голосе проступили жёсткие, предупреждающие нотки. — Это вообще не то, что я хочу обсуждать. Бетти там оказалась абсолютно не к месту, и я не собирался делать это темой для разговоров. Всё просто вышло из-под контроля.

И хотя глубоко внутри Роуи по-прежнему ловила обида за то, что он скрыл от неё свой надлом, в её глазах сейчас читалось полное, искреннее понимание его положения. Тру никогда не стремился быть открытой книгой для окружающих, а всё, что касалось его биологических родителей, в целом всегда табуировал и просил никого не поднимать эту тему. Все эти годы Роуи послушно, полностью доверяя ему и уважая его личные границы, никогда не заводила этот разговор. И Тру всегда был молчаливо благодарен ей за такую чуткость.

Но именно сейчас, в это тихое апрельское утро, между ними впервые возникло тяжёлое, давящее облако недопонимания, которое стремительно заполняло всю комнату.

— Да, я понимаю, просто… — Роуи запнулась, не в силах до конца совладать с собственными эмоциями.

Слова путались, а внутри всё болезненно сжималось от обиды, которая копилась слишком долго.

— Просто… почему ты ничего не сказал мне? — наконец выдохнула она, и в её голосе проступили надрывные, горькие нотки. — Это ведь вообще ненормально, Тру. Мы всю жизнь провели вместе. Я делюсь с тобой каждой мелкой деталью, каждым дурацким переживанием, а ты… Ты порой скрываешь от меня даже самые простые планы. А о таких встречах я и вовсе узнаю от посторонних.

Тру попытался что-то возразить, резко открыл рот, но слова застряли у него в горле. Вся его привычная монументальная выдержка дала глубокую трещину. Всё, что он смог из себя выдавить, это тихое, беспомощное:

— Прости… Прости, я не специально. Я просто… я…

Парень начал заметно заикаться. Роуи с замиранием сердца увидела, как в его пальцах, судорожно сжимавших края ноутбука, снова проснулась та самая пугающая, загнанная дрожь.

Заметив эти мгновенные, болезненные изменения, Роуи отбросила в сторону всю свою гордость и обиду. Она поднялась с дивана, сделала несколько быстрых шагов через комнату и молча, крепко обняла Тру, сидевшего на стуле. Парень на секунду замер, словно не веря, что его не винят, а затем уткнулся лицом в её живот. В эту секунду плотина рухнула — он наконец-то выплеснул наружу все те удушающие, чёрные эмоции, которые неподъёмным грузом копил внутри последние недели.

Там, в баре перед Бетти, им руководил дикий, животный страх показаться слабым. Он тогда заставил себя максимально быстро прийти в норму, нацепить маску безразличия и сбежать домой. Но здесь, за закрытыми дверями их маленькой квартиры, в надёжных и таких родных объятиях Роуи, ему больше не нужно было защищаться. Тру полностью сбросил свою многолетнюю сдержанность.

— Я… я просто не понимаю, Роуи… Почему они со мной так? За что? — всхлипывая, глухо бормотал парень прямо в её футболку.

Она не перебивала. Роуи спокойно стояла посреди комнаты, нежно гладила его по светлым волосам и шептала тихие, успокаивающие слова. В следующие два часа Тру впервые в жизни до самого дна опустошил свою душу. Он выложил ей все до единой мрачные мысли о биологических родителях, которые восемнадцать лет назад выбросили его как ненужную вещь, а теперь вернулись ради денег. Он говорил о том, как ему невыносимо обидно за такое циничное отношение и за эту глухую, давящую несправедливость, которой была пропитана вся его жизнь.

Роуи молча выслушивала этот поток боли, лишь изредка вставляя короткие, мягкие комментарии, давая ему понять: он не один в этом холодном мире.

Когда это тяжёлое откровение наконец подошло к концу, Тру заметно успокоился. Его дыхание выровнялось. Он поднял на неё покрасневшие глаза и тихо, с глубокой искренностью поблагодарил Роуи за то, что она просто есть в его жизни. Девушка с мягкой улыбкой ответила, что это взаимно, и парень, чувствуя себя полностью опустошённым, но свободным, ушёл в душ, чтобы смыть с себя остатки этого кошмара.

Пока в ванной шумела вода, Роуи опустилась на диван, ловя внутри удивительно приятное, тёплое облегчение. Тру по-прежнему оставался для неё самым важным человеком на земле, и теперь она физически чувствовала, что это взаимно. Да, диалог получился болезненным, надрывным, но ей было до безумия приятно, что он решился довериться и выплакаться именно ей. Не Бетти. Ей.

Роуи казалось, будто всё наконец-то вернулось на свои законные места. И внутри неё снова робко ожила надежда на то, что Тру действительно сможет стать для неё кем-то гораздо большим, чем просто лучший друг. Ведь те чувства к нему, которые впервые проснулись в её груди ещё в подростковом возрасте, никуда не исчезли. Они просто были надёжно спрятаны за фасадом их многолетней, проверенной временем дружбы — только ради того, чтобы неосторожным словом не испортить то хрупкое, что между ними было.

Выйдя из душа и на ходу вытирая мокрые волосы пушистым полотенцем, Тру непринуждённо бросил через плечо:

— Куколка, сегодня, кстати, погулять вдвоём не получится. Мы с Бетти договорились встретиться чуть позже.

Услышав это, Роуи резко развернулась, собираясь высказать всё своё возмущение, но слова мгновенно застряли у неё в горле. Парень как раз зашёл в комнату, чтобы забрать чистые вещи из шкафа, и девушка от неожиданности просто опешила.

Тру стоял посреди комнаты в одном лишь белоснежном полотенце, небрежно завязанном на бёдрах. Роуи замерла, и её взгляд медленно, против воли скользнул от его лица ниже. На левой стороне шеи, эффектно подчёркивая линию подбородка, чернела массивная, сложная татуировка в стиле трайбл. Хищные, угольно-чёрные линии, похожие на языки тёмного пламени или острые шипы, густым узором оплетали всю шею от самого уха, переплетались в замысловатый абстрактный кокон и ломаными, острыми мазками уходили вниз, эффектно растекаясь по ключице и предплечью.

Ниже шли точёные, рельефные плечи, подтянутая грудь и аккуратный, чуть выделяющийся пресс. Роуи отчаянно пыталась вернуть мыслям прежний гневный настрой, но всё её внимание без остатка ушло на созерцание его тела, пока Тру увлечённо копался на полках в поисках боксёров и чистой футболки.

Наконец, вынырнув из недр их общего шкафа, блондин повернулся и прямо посмотрел на застывшую девушку.

— Куколка, всё же нормально? Ничего страшного? — с мягкой улыбкой повторил он.

Но Роуи уже летала где-то далеко в своих потаённых девичьих фантазиях, завороженно глядя на мокрого, пахнущего свежестью парня. В этот момент этот зеленоглазый блондин казался ей запретно, невероятно красивым.

— А?.. Да, да, конечно, всё хорошо, — невпопад пробормотала она, даже не до конца осознавая, на что именно только что дала своё согласие.

Выйдя из ванной уже в футболке и свободных боксёрах, парень принялся торопливо искать вещи на встречу с англичанкой. В тот роковой утренний час, когда Бетти судорожно успокаивала его в служебном помещении бара после визита родителей, она и предложила встретиться как-нибудь вне работы — просто чтобы отвлечься, развеяться и узнать друг друга поближе. Находясь в состоянии тяжелейшего аффекта, Францис тогда согласился на что угодно, лишь бы побыстрее сбежать домой.

Но теперь, спустя две недели, приходилось отвечать за свои опрометчивые слова.