Сказки бабушки Филиппии

Дина Боднар

Сказки бабушки Филиппии

Кто такая бабушка Филиппия

Бабушку Филиппию в миру зовут Дина. Филиппия — имя, которое ей дали при крещении, и с годами оно оказалось главнее: именно так подписываются сказки, которые она пишет для внуков.

Она родилась в начале шестидесятых, в стране, которой теперь нет ни на одной карте. Тогда всё было деревянным, железным и настоящим: парты, ручки, счёты, вёдра, половицы. В первом классе ей выдали деревянную ручку с металлическим пером и чернильницу-непроливайку, которую полагалось носить в сумке стоймя, чтобы не расплескать чернила. Писали медленно, с нажимом; кляксы промокали промокашкой, а у кого промокашки не было — рукавом. Считать учились на счётах: костяшки щёлкали, и в этом щёлканье был весь ответ.

Дома не было ничего из того, что сегодня называется словом «техника». Бельё стирали на стиральной доске, и это была работа на целый день. Воду грели на плите с припечком, а плиту топили дровами — их кололи, носили, сушили и снова носили. Зимой окна затягивало морозом, и узоры на стекле были единственным телевизором в доме.

А потом всё начало меняться. Сначала медленно, потом быстрее, а потом так, что не успевали привыкнуть. Счёты убрали в шкаф — появился калькулятор. Стиральную доску — появилась машина. Письма стали сообщениями, очередь к телефону-автомату — телефоном в кармане. Менялись дома, работа, цены, слова, которыми разговаривали люди. Менялись и сами люди — бабушка Филиппия видела это своими глазами, и не один раз.

Она говорит, что за одну жизнь ей довелось пожить в нескольких разных временах. И главное она поняла не из книг, а из этой смены: меняется всё, кроме одного. Ребёнку по-прежнему страшно в тёмной комнате, по-прежнему хочется, чтобы его дождались, и по-прежнему нужна сказка перед сном — прочитанная вслух, живым голосом.

Сказки она начала писать, когда появились внуки. Не потому, что решила стать писательницей, — просто внуки задавали вопросы, на которые не было готовых ответов: почему луна уходит за тучу, почему у ёжика одеяло на спине, куда девается день. И бабушка стала отвечать сказками.

Сюжеты она не выдумывает. Она их вспоминает. Грибная поляна — это та самая поляна за огородами, куда ходили всей семьёй и где под берёзой всегда стоял один и тот же крепкий боровик. Экспедиция под половицами — это потерянная пуговица, которую искали полдня и нашли в самом дальнем углу, вместе с чужой монеткой и стеклянным шариком. Мальчик, который однажды утром обнаружил, что больше не падает, — это про то, как трудно даётся то, что всем остальным даётся само.

В её сказках нет злых королей и заколдованных замков. Зато есть упрямый гвоздь, который не хотел входить в стену; есть счёты, на которых можно посчитать звёзды; есть печка, которая согревает не только дом, но и того, кто к ней пришёл. Потому что самое волшебное, что бабушка Филиппия видела за свою долгую жизнь, — это не волшебство, а обычные люди, которые держатся друг за друга.

Семь сказок в этой книге — семь вечеров. Читайте по одной, вслух, не спеша. И если ребёнок спросит: «А бабушка Филиппия настоящая?» — скажите: настоящая. Она сидит рядом.

День, когда Тима перестал падать

Глава 1. День, когда Тима перестал падать

Тима проснулся как обычно: потянулся, зевнул… и вдруг понял, что висит в воздухе. Прямо над кроватью. Не высоко — сантиметрах в тридцати, но всё равно очень странно.

Он пошевелил ногами — и чуть не улетел к потолку. «Эй, полегче!» — сам себе сказал Тима и осторожно подтянул колени, чтобы не врезаться в люстру.

Сначала он подумал, что это сон. Ущипнул себя — больно. Значит, не сон.

В комнате всё было привычным: на подоконнике стоял горшок с геранью, на стуле висела футболка, а на столе лежала недоеденная булочка с маком. Только теперь Тима смотрел на всё это сверху вниз.

Он медленно подплыл к окну. За стеклом город жил своей обычной жизнью: машины ехали, люди шли, и никто из них не парил в воздухе. Тима прижался носом к стеклу и вздохнул: «Вот бы бабушка это увидела!»

Потом он вспомнил про завтрак. Осторожно протянул руку к булочке — и тут случилось новое чудо: булочка тоже чуть-чуть поплыла, когда он её коснулся.

Тима хихикнул: будто у него вместо пальцев — маленькие вентиляторы.

Тут дверь приоткрылась, и в комнату заглянула бабушка.

— Тима, ты почему ещё не… — начала она и замерла. — Ты что, летаешь?

— Ага! — радостно кивнул Тима. — Я сегодня вообще ничего не вешу!

Бабушка на секунду растерялась, а потом улыбнулась: — Ну что ж, тогда давай аккуратно позавтракаем. Только не улетай в холодильник, ладно?

Они сели за стол. Вернее, Тима «сел» — он просто завис рядом со стулом, держась рукой за спинку, чтобы не уплыть.

Бабушка налила ему какао, и Тима старался пить очень-очень медленно, чтобы брызги не разлетелись по всей кухне.

После завтрака Тима решил проверить, как далеко он может улететь. Он тихонько оттолкнулся от стены — и плавно переплыл в коридор. Потом обратно.

Это было похоже на плавание, только без воды: ты двигаешься, а воздух тебя мягко держит.

Но к обеду Тима вдруг почувствовал: что-то меняется. Его снова стало «притягивать» вниз. Сначала чуть-чуть, потом сильнее. И вот он уже стоит на полу, как раньше. — Вернулся! — обрадовалась бабушка. — А я уж думала, придётся тебе дома парашют пришивать.

Тима улыбнулся. Ему было немножко грустно, что волшебство закончилось, но в то же время приятно снова чувствовать пол под ногами.

Вечером, лёжа в кровати, он прошептал: «Спасибо, гравитация. Ты такая незаметная, а без тебя никак».

И заснул, крепко прижавшись к подушке — потому что теперь он по-настоящему ценил, что может просто лежать, а не летать.

Глава 2. След из лёгких вещей

Тима уже почти поверил, что день был обычным, но кое-что не давало ему покоя. Он сидел рядом с бабушкой на диване и всё думал:

— Бабушка, а почему ты не летала? Если гравитация пропала, ты тоже должна была подняться к потолку!

Бабушка чуть приподняла брови: — Хороший вопрос. Я и правда стояла на полу, как ни в чём не бывало.

Тима нахмурился: — Значит, волшебство было только про меня? Или… оно вообще не про гравитацию?

И тут у него в голове щёлкнуло, как в детективных историях: если правило нарушилось только для одного — значит, есть кто-то, кто это устроил. Или что-то. — Надо всё проверить! — прошептал Тима.

Он вскочил (теперь уже по-настоящему, без полёта) и первым делом подошёл к подоконнику. Там стоял горшок с геранью. Тима осторожно тронул его — тяжёлый, стоит крепко. Потом взял со стола чашку: обычная, звенит, если постучать.

А потом он увидел то, что заставило его затаить дыхание.

На полу у двери лежала пушинка — наверное, от подушки. И она не лежала. Она висела. Совсем чуть-чуть, на высоте пары сантиметров, и медленно кружилась, будто её кто-то дул. Но в комнате было тихо, ни ветерка.

— Смотри! — позвал Тима бабушку. — Пушинка летает!

Бабушка наклонилась, присмотрелась. — И правда… — тихо сказала она. — Значит, не только ты. Но не всё.

Тима кивнул, чувствуя себя настоящим детективом:

— Получается, гравитация не пропала совсем. Просто кое-что стало легче. Может, это из-за окна? Или из-за будильника? Или… из-за чайника?

Бабушка улыбнулась: — Давай рассуждать. Если бы пропало притяжение у всего на свете, мы бы не просто летали — мы бы улетели прямо в космос. Земля бы не держала нас, воздух бы улетел, и даже чашка не стояла бы на столе. Но чашка стоит. А пушинка — нет. Значит, волшебство работает выборочно.

Тима задумался. Ему нравилось, когда взрослые не говорят «не выдумывай», а помогают искать ответ. — То есть гравитация — это как большой магнит, который держит всю Землю, — медленно проговорил он. — А сегодня кто-то… или что-то… сделало маленький «дырявый» кусочек, где магнит не работает?

— Похоже на то, — кивнула бабушка. — Как будто где-то рядом спрятался крошечный антимагнит.

Они ещё немного походили по комнате. Тима заметил, что листок, оторвавшийся от герани, тоже чуть дрожал в воздухе, будто не решался упасть. А вот ложка на столе лежала спокойно, как всегда.

— Может, это из-за солнца? — предположил Тима. — А может, из-за того, что ты вчера загадал желание про полёт, — подмигнула бабушка.

Тима улыбнулся. Но как настоящий детектив, он всё равно записал в свой блокнот: «День 1. Наблюдение: летают пушинки и листья. Не летают чашки, ложки, бабушка. Версия 1: солнечный луч. Версия 2: желание. Версия 3: тайный прибор под подоконником».

К вечеру пушинки снова легли на пол. Листочки опустились. И даже Тима чувствовал, что его снова крепко держит земля.

— Ну что, детектив, — сказала бабушка, укутывая его одеялом. — Похоже, волшебство закончилось. — Ага, — тихо ответил Тима. — Но я теперь знаю: гравитация — она как невидимая сеть. Держит тяжёлые вещи крепко, а лёгким иногда даёт чуть-чуть повисеть, просто чтобы мы заметили.

Бабушка погладила его по голове: — Умница. И ещё: она держит нас всех вместе. Чтобы мы не разлетелись.

Тима закрыл глаза и улыбнулся в темноту. Ему было спокойно. Потому что теперь он не просто знал про гравитацию — он её почувствовал.

Глава 3. Камешек, который отменял тяжесть

На следующее утро Тима первым делом бросился к подоконнику. Он помнил бабушкину фразу про «тайный прибор под подоконником» и теперь хотел проверить: вдруг там и правда что-то спрятано?

Он заглянул под подоконник, пошарил рукой по деревянной полочке, где обычно лежали старые открытки и засохшие лепестки, и… нащупал что-то круглое и прохладное.

Тима вытащил находку и замер. Это был камешек. Не какой-нибудь обычный серый голыш, а будто из сказки: тёмно-синий, с тонкими серебристыми прожилками, и в нём словно прятался маленький свет — не яркий, а тихий, как от далёкой звезды.

— Смотри, бабушка! — позвал Тима, вбегая на кухню. — Я его нашёл! Тот самый… антимагнит!

Бабушка отложила полотенце, подошла, наклонилась и осторожно взяла камешек двумя пальцами. — Красивый, — сказала она. — И холодный. Будто из космоса.

Тима затаил дыхание. — Значит, это он делал так, что пушинки летали?

Бабушка чуть прищурилась, будто вспоминала что-то очень давнее: — Когда я была девочкой, моя бабушка рассказывала мне историю. Про то, что иногда в наш мир попадают вещи из других мест. Из таких уголков Вселенной, где всё устроено немножко иначе. Где сила притяжения то сильнее, то слабее, а порой и вовсе прячется на время.

— И этот камешек… он как раз оттуда? — прошептал Тима. — Похоже на то, — кивнула бабушка. — Он не убирает гравитацию совсем. Просто рядом с ним она становится тоньше, как утренний туман. Поэтому летают только самые лёгкие вещи: пушинки, лепестки, может, даже мыльные пузыри. А чашка, ложка, я — мы слишком тяжёлые, чтобы оторваться.

Тима осторожно положил камешек на стол. И в ту же секунду пушинка, которая лежала неподалёку, медленно поднялась в воздух и закружилась над ним, будто танцевала.

— Ух ты… — выдохнул Тима. — Значит, он работает прямо сейчас! — Работает, — улыбнулась бабушка. — Но ненадолго. Такие вещи долго не держатся в нашем мире. Они как гости: посидят, покажут чудеса — и уходят туда, откуда пришли.

Тима задумался. Ему вдруг стало немножко грустно: камешек исчезнет, и волшебство кончится. Но потом он подумал, что чудеса можно и самому замечать. Ведь даже без камешка пушинка когда-нибудь всё равно взлетит — от сквозняка, от дыхания, от лёгкого движения воздуха.

— Давай сделаем так, — вдруг сказал Тима. — Пусть он побудет у нас ещё чуть-чуть. Я хочу показать его Мишке. Мы возьмём пёрышко, и он увидит, как оно летает без ветра.

Бабушка кивнула: — Хорошо. Но помни: это не игрушка. Это как лучик из другого мира. С ним надо бережно.

Они положили камешек в маленькую коробочку, выстланную мягкой тканью, и накрыли сверху прозрачным стаканчиком. Пушинка, будто обидевшись, плавно опустилась на стол.

А когда Тима ушёл звать Мишку, бабушка тихо сказала камешку: — Спасибо, что показал ему чудо. Пусть он теперь знает: мир полон тайн, и некоторые из них можно держать в ладонях — хоть и совсем недолго.

Когда Мишка прибежал, они осторожно поставили коробочку на пол, сняли стаканчик — и пушинка снова поднялась, кружась в тихом танце. Мишка вытаращил глаза, а Тима улыбался: он чувствовал себя не просто мальчиком, а настоящим проводником между обычным миром и чудом.

И в этот момент Тима понял самое главное: даже если камешек однажды исчезнет, он всё равно будет помнить, как выглядит волшебство вблизи. И как важно замечать даже самые маленькие чудеса — вроде парящей пушинки или тихого света в тёмно-синем камне.

Тима сидел на полу, подперев щёку рукой, и смотрел на камешек. Тот уже не сиял так ярко, как утром, но в глубине его серебристых прожилок ещё мерцал тихий свет — будто там пряталась маленькая тайна.

Мишка рядом осторожно дунул на пушинку, и она, послушно поднявшись, закружилась над камешком. — Как думаешь, он живой? — шёпотом спросил Мишка.

Тима пожал плечами: — Не знаю… Но бабушка сказала, что он из другого мира. А вдруг он умеет говорить?

И тут случилось невероятное. Камешек чуть дрогнул в коробочке — совсем незаметно, будто вздохнул, — и вдруг в голове у Тимы прозвучало: «Держи лёгкое. Не отпускай тяжёлое».

Тима замер. Он оглянулся: Мишка по-прежнему дул на пушинку и ничего не слышал. Значит, фразу услышал только он.

— Он… он мне что-то сказал, — прошептал Тима. — Кто? Пушинка? — Нет. Камешек. Прямо в голове.

Мишка недоверчиво округлил глаза: — И что он сказал?

Тима повторил: — «Держи лёгкое. Не отпускай тяжёлое». Только я не понимаю, что это значит.

Они устроились на подоконнике, поставив коробочку между собой. За окном город жил своей обычной жизнью: проехала машина, пролетела чайка, на соседнем балконе кошка осторожно ступала по перилам. Всё было привычно, надёжно… и всё же теперь Тима смотрел на мир по-другому.

— «Держи лёгкое», — медленно повторил Тима. — Лёгкое — это пушинка, пёрышко, одуванчик… Их легко унести ветру. А «не отпускай тяжёлое»… Наверное, это про то, что важно не терять то, что держит тебя на месте.

В этот момент камешек вдруг тихо щёлкнул — будто поставил точку, — и его свет погас совсем. Теперь это был просто красивый тёмно-синий камешек с серебристыми ниточками. Волшебство закончилось.

Тима осторожно положил его в карман.

После обеда бабушка села рядом и тихо спросила: — Ну, что сказал тебе камешек?

Тима честно повторил фразу. Бабушка кивнула, будто услышала то, что давно ждала: — Мудрые слова. Даже если тебе хочется парить и летать, помни: лёгкое пусть радует, а тяжёлое — то, что реально, настоящее — держи крепко. Дом, семья, твои дела. Это и есть твоя опора.

Тима кивнул. Ему стало спокойно. Он спрятал камешек в шкатулку на полке — не как игрушку, а как напоминание.

А вечером, когда за окном стемнело, он выглянул в окно, улыбнулся и прошептал: — Спасибо, камешек. Я всё понял.

Глава 4. Как камешек помог на утреннике

Дни шли, камешек в шкатулке на полке совсем перестал светиться и стал просто красивым тёмно-синим камнем с серебристыми прожилками. Но Тима его не выбрасывал: он помнил слова, которые камешек прошептал прямо в голову: «Держи лёгкое. Не отпускай тяжёлое».

И эти слова очень пригодились, когда в садике объявили утренник. Тиме поручили прочитать стихотворение. Совсем короткое, всего четыре строчки, но когда он представил, что все будут на него смотреть — воспитательница, родители, Мишка, бабушка, — у него внутри всё задрожало, будто там поселился маленький вихрь.

— Я не смогу, — шепнул он Мишке в раздевалке. — У меня голос пропадёт. Или я всё перепутаю.

Мишка хотел сказать что-то бодрое, но сам немного дрожал: ему предстояло звенеть в бубен, а это, по его мнению, ещё страшнее.

Тут Тима вспомнил про камешек. Он не взял его с собой — не хотел, чтобы кто-то подумал, что он с игрушкой на утреннике. Но ему и не нужен был сам камешек. Ему нужна была его фраза.

«Держи лёгкое. Не отпускай тяжёлое», — тихо повторил Тима про себя.

Он закрыл глаза на секунду и представил, что волнение — это пушинка. Та самая, которая кружилась над камешком. Лёгкая, невесомая. Её можно держать в ладони, можно смотреть, как она дрожит, но не надо позволять ей унести себя куда-то далеко. А вот стихотворение — это «тяжёлое». Его нельзя отпускать. Оно настоящее, оно его, оно останется с ним, даже если руки чуть-чуть трясутся.

Когда его позвали на сцену, Тима сделал шаг вперёд. В зале было светло, все лица смотрели на него, и вихрь внутри снова попытался закружиться. Но Тима крепко держал «тяжёлое»: строчки стихотворения. Он не пытался прогнать волнение — он просто не давал ему стать главным.

— Зима пришла, укрыла город, — начал Тима. Голос чуть дрогнул, но не пропал. — И снег поёт, как тихий хор…

Он не отвёл глаз. Он смотрел не на всех сразу, а на одно знакомое лицо в первом ряду — на бабушку. Она улыбалась и чуть-чуть кивала, будто говорила: «Ты можешь. Я здесь».

И Тима дочитал. До последней строчки. И когда закончил, зал захлопал, а Мишка так радостно замахал бубном, что чуть не уронил его.

После утренника бабушка крепко обняла Тиму. — Ты был таким смелым, — прошептала она. — Я так гордилась.

Тима улыбнулся. — Это камешек помог, — тихо сказал он. — Он научил меня: лёгкое — это страх. Его можно просто подержать и не бояться, что он унесёт. А тяжёлое — это то, что я знаю. Его я не отпускаю.

Бабушка погладила его по голове. — Знаешь, — сказала она, — иногда нам не нужны волшебные камни, чтобы быть смелыми. Нам просто нужно помнить, что у нас есть опора. Дом. Семья. То, что мы умеем. И этого достаточно, чтобы сделать шаг вперёд, даже когда немножко страшно.

Дома Тима снова положил камешек в шкатулку. Теперь он казался ему не столько волшебным, сколько памятным. Как маленькая подсказка, спрятанная в синем камне.

А ночью, укладываясь спать, Тима тихо прошептал, будто пробуя слова на вкус: — Я научился держать лёгкое. И не отпускать тяжёлое.

Он улыбнулся в темноту, потрогал пальцами шкатулку на тумбочке — там лежал камешек, теперь уже просто красивый камень. Но слова-то остались. И опора осталась: дом, бабушка, его собственное «я смогу».

И заснул спокойно, зная, что завтра будет новый день — и, может быть, в нём снова случится чудо. Или просто хорошее утро, когда за окном качаются ветки, на подоконнике стоит чайник, а рядом — те, кто всегда поддержит.

Хроники грибной поляны: Операция «Хрустящая корочка»

Глава 1. Операция «Хрустящая корочка»

«Элитный отряд съедобных против «отряда несъедобных»»

Элитный отряд съедобных

В сосновом бору, под старым пнем, дислоцировался элитный отряд съедобных. Командовал ими старый, крепкий Белый гриб по имени Еловик. Он был в мундире из коричневой бархатной шляпы и пах хвоей и благородством.

— Так, бойцы! — скомандовал Еловик, поправляя ножку. — Сегодня ожидается массовый завоз людей. Напоминаю нашу главную цель: попасть в корзину, пройти через жаровню и вознестись в сметану! Кто со мной? — Я! Я! Я! — запищали Маслята, дружно покрываясь стрессовым слизистым потом. — Мы тоже, дядя Еловик! — зашелестели Опята, свисающие с пня целым десантом.

Отряд несъедобных

Но за кустом папоротника сидел «отряд несъедобных» — те, кого в корзину не брали, и которые ужасно из-за этого комплексовали. Главным среди них был Мухомор по имени Красавчик. Он носил ярко-красный берет в белый горошек и считал себя непризнанным гением. — Опять они нас проигнорируют, — вздохнул Красавчик, пнув ногой мох. — Я ведь тоже красивый! А этот мой горошек — это вообще авторский дизайн! Рядом с ним томно облокачивалась на сухую ветку Бледная поганка по имени Аманита. Она была бледна, ядовито-зелена и смотрела на всех свысока. — Ах, оставь, Красавчик, — прошипела она. — Нам не место в ихних корзинах. Мы — элита. Мы — тихая смерть. Пусть лучше эти простофили собирают своих «маслят». Я вообще-то в ресторане «Мишлен» могла бы стоить миллионы, если бы они умели меня готовить.

Грибники на тропе

Но тут лес затрясся. Раздался хруст веток, громкое «Ой, блин, комар укусил!» и топот ног. На поляну вышли грибники.

Первым был Иван Кузьмич — местный дед, который чувствовал грибы ногами, а корзину плел из лозы еще при царе Горохе. Вторым был его племянник Толик — офисный работник, который надел неоновую камуфляжную куртку, взял с собой GPS-навигатор, металлоискатель и скачал приложение «Гриб-гуру 3000».

— Дядя Вань, ну ты как в каменном веке, — фыркнул Толик, тыча смартфоном в куст. — У меня тут нейросеть! Она по форме шляпы определяет! — А ты, Толик, нейросеть-то свою в лесу не потеряй, — ворчал Иван Кузьмич. — Гриб ногами надо чувствовать, а не пикселями.

Еловик в корзине

В это время на поляне началась паника. — Люди! Люди на тропе! — зашептали Маслята, прячась под опавшие иголки. — Спокойно! — скомандовал Белый Еловик. — Работаем по легенде. Маслята — блестим, Опята — жмутся кучнее. Я выхожу на свет.

Еловик гордо выпятил бок. Иван Кузьмич тут же заметил его, ловко срезал, сдул пылинку и бережно положил в корзину. Еловик победно подмигнул Опятам.

Толик тем временем нашел под листом Бледную поганку. — О! — воскликнул он, глядя в телефон. — Приложение пишет: «Шампиньон редкий, бледный». Ну точно шампинон, раз приложение так говорит! Марья возмутилась до глубины грибокорня: «Какой шампиньон?! Я — Amanita phalloides! Аристократка! Как тебе не стыдно, гаджет!» Но срезать ее Толик не успел. Иван Кузьмич молча отвел руку племянника и пнул поганку носом ботинка. — Эх, Толик, Толик... — вздохнул дед. — У нее, смотри, кольцо на ножке и вольва внизу. Это не шампиньон, это тебе в больницу на неделю, а то и на тот свет. Аманита гордо выпрямилась: «Вот так-то, старик. Уважаю твою насмотренность».

Красавчик-самозванец

Тем временем Мухомор Красавчик решил, что настал его звездный час. Он видел, как люди уходят, и решил во что бы то ни стало попасть в корзину. — Я стану Сыроежкой! — решил он. — Сыроежки красные, и я красный. Главное — скрыть горошек. Аркаша нашел лужу, намочил свою шляпу, а потом с размаху шлепнулся в кучу серой золы от прошлогоднего костра. Он старательно извалялся в пепле, чтобы стать серо-розовым, а белые горошки замазал грязью. — Идеально, — прошептал он. — Теперь я — редкая пепельная сыроежка!

Он выбрался на тропинку прямо перед Толиком. Толик ахнул: — Дядя Вань! Смотри! Какая сыроежка! И какая... э... грязная. Но редкая! Толик уже потянулся за ножом, но тут подул ветер. Капля пота скатилась у Красавчика со шляпы, смыла пепел, и ярко-белый горошек предстал во всей красе.

Иван Кузьмич подошел, посмотрел на Мухомора, потом на Толика, и хмыкнул: — Толик, это не сыроежка. Это Мухомор. И, судя по тому, как он старательно притворялся, он еще и в театре учился. Красавчик вздохнул, смиренно принимая свою участь. Но Иван Кузьмич не стал его топтать. — Лежи, артист, — сказал дед. — Тебе в корзине делать нечего. Ты лесных зверей лечишь, а нас — пугаешь.