Школьный поцелуй сквозь время

Димитрий Полe

Школьный поцелуй сквозь время

День первый

Всеволод Сергеевич Ко́рсак, высокий стройный мужчина средних лет, дул на свой чай, который упрямо не хотел остывать. Стоя перед окном у себя в квартире, он вспоминал свою юность. Эти воспоминания грели ему душу. Когда-то, до окончания старшей школы, они с родителями жили в молодом городке Д., раскинувшемся на берегу большого водохранилища, круглый год согреваемого теплом местной энергостанции. И казалось тогда, что впереди только небо и только ветер.

Сегодня Всеволод вот уже как двадцать лет живет и работает в городе С., большом городе-миллионнике, областном центре совсем другой области. Город этот сер, уныл и вечно шумен. Из-за постоянного шума проезжающих машин Сева не любил открывать окна в своей квартире, проветривая лишь с утра да глубоким вечером, когда, как ему казалось, машин становилось меньше. Несмотря на относительную удаленность его района от центральных, шум и некоторая суматоха стали непременными спутниками всего бытия. Всеволод же любил тишину.

С некоторого времени работал Всеволод Сергеевич программистом в одной конторе. Работал на удаленке, на которую его временно перевели после каких-то организационных перестроек. Нет ничего более постоянного, чем временное. И в данном случае это его вполне радовало.

Когда-то у Всеволода Сергеевича была семья. Но они уже много лет не живут вместе. Дети выросли и разъехались. С бывшей женой же разошлись давным-давно. Правда, иногда созваниваются. Вернее, звонит обычно лишь она, от случая к случаю и по всяким пустякам.

Вот и в этот раз, когда зазвонил телефон, Всеволод почему-то понял, что это именно она.

— Сева?

Когда он брал трубку, бывшая всегда спрашивала так, как будто мог взять кто-то еще. Оптимистичный тон ее голоса обыкновенно был звонким: таким голосом хорошо зазывать покупателей.

— Да.

— Привет. Ивановы отдают свой принтер, тебе не надо?

— Не надо, — по обыкновению спокойно и угрюмо ответил Всеволод.

— Он хороший у них…

На что она рассчитывает? Убедить? Ему всё равно.

— У меня есть, недавно купил.

Их теннисные разговоры обычно не были длинны. Этот раз не стал исключением. Разговор откровенно иссяк, и Сева по обыкновению, не прощаясь, стал ложить трубку, уловив на прощание: «Ну ладно, пока…»

Её звонки стали для него как мухи: назойливые и безполезные. Но к ним он, пожалуй, привык — с ними чувствуешь себя не таким одиноким.

Вернувшись после этого к работе, он поймал себя на мысли, что работа его, по большому счету, тоже безполезна. Безконечный поток символов, скобок и пробелов, до которых никому нет никакого дела. Всем нужна обозримая картинка, но не его коды. Он вспомнил, как в юности они увлеченно изучали программирование, горячо веря, что это самая выдающаяся профессия в міре лишь оттого, что нравится им. С тех пор много воды утекло. Для Севы сегодня все его коды стали безсменным и незаметным спутником жизни, как шум машин за окном.

Он поставил чай. Пока закипал чайник, стареющий программист уставился в окно. Обыкновенно угрюмое тучное небо сегодня рисовало картину масляными красками, неаккуратно малюя свои мазки, хотя и выбрало только оттенки серого.

Звон вскипевшего чайника вернул его к реальности. С кружкой чая на подставочке, которую он недавно удачно со скидкой выудил в магазине, Сева вернулся к своему рабочему месту. Отхлебнул и с горестью понял, что его ждут обыденно скучные и унылые полдня до вечера, когда ему предстоит однообразно стучать по клавишам, делая нудную и рутинную работу. С тяжелым сердцем он приступил.

«Как же паршиво жить», — слишком часто думал этот человек.

Обе безвольно висящие стрелки часов в купе с полным опустошением головы возвестили, что работа на сегодня кончена. Всеволод Сергеевич откинулся в кресле, отодвинул клавиатуру и, не глядя, выключил компьютер. На сегодня он видеть их больше не мог.

Белое полотно потолка встретило его радостно, как обыкновенно и встречало его в конце каждого рабочего дня.

«Интересно, — думал уставший программист, — сколько еще будет позволено вот так работать дома…»

Мысли о необходимости снова каждый день мотаться на и без того осточертевшую работу, вечно преодолевая черное море города, сквозь пробки и недовольные лица, ему противели. Он надеялся, что чем больше времени проходит, чем больше устаканивается данное положение, тем вероятнее, что его руководство не станет возвращать прежнюю схему работы в офисе, а оставит всё так, как есть. Всё-таки, чем дольше длится ситуация, тем сильнее кажется, что так и должно быть. Эта надежда его согрела.

Посидев в таком положении еще некоторое время, дав голове немного прийти в себя, Всеволод решил отужинать. Его холодильник и плита стали уже́ выдрессированными солдатами, наизусть зная все вкусы и предпочтения хозяина. Да и сам он готовил уже совершенно на автомате. Этот автоматизм позволял ему погружаться в свои размышления, полностью стирая из памяти процесс готовки.

Потрапезничав, Всеволод Сергеевич решил прогуляться: пройтись и проветриться от всего. С неохотой одевшись, он вышел.

Темнело рано. На улице стояла глубокая осень, но снега в этом году еще не было. Оттого воздух казался еще злее и морознее, как злится старый начальник на запоздалые сроки доставки.

Маршруты его были уже весьма сложены. Либо он ходил вокруг района, либо до небольшого, но шумного от близости дорог городского парка, либо до знакомого магазинчика. К последнему он решил отправиться и сегодня. Все свои пути Всеволод Сергеевич давно уже выхолостил: он выбирал их как можно дальше от дорог и скопления людей. И тем не менее шум города постоянно давил на уши и на мысли. Но в эту секунду его теплила мысль о любимых пончиках, которые скоро встретят его на своих привычных местах прилавка магазина.

В скорости завиделась и цель его сегодняшнего путешествия. Сева любил этот магазинчик, потому как тот был небольшой, относительно новый и расположен в таком месте, в каком был еще не вполне облюбованный толпой. Последнее обстоятельство нравилось больше всего. Прозвеневший над дверью колокольчик встретил посетителя-программиста радостно.

Было тихо. Всеволод не стал брать корзинку. Магазинные корзинки обычно вызывали у него ощущение необходимости длительной и утомительной закупки, на которую сегодня Всеволод Сергеевич совершенно не был настроен. Он подошел к знакомой лавке со вкусностями и ожидаемо встретил там пончиков-близнецов. Но, несмотря на их одинаковость, Севу всегда тянуло выбрать из них самых лучших и самых красивых. Он взял мешочек и принялся выбирать. Вот, вроде этот покрасивее, пойдет, вот второй, нет, лучше вот этот… «Шиза», — подумал вдруг об этом процессе он сам. И, будто устыдившись, взял не глядя, случайным образом, последний пончик и сурово сунул того в мешок.

Подойдя к кассе, Всеволод обрадовался, ибо была она пуста. Он не любил очередей. Да к тому же за кассой стояла молодая девушка. Симпатичная. Всеволод Сергеевич всегда любил красивых женщин и, надо сказать, женщины всегда любили его тоже. Но сам себя в последние годы он почитал уже стареющим и неинтересным. «Что может найти такая юная симпатичная девушка в такой развалине, как я», — думал он, но всё же надеялся на какой-нибудь сказочный исход их случайного знакомства.

— Здравствуйте, — приветливо встретила его молодая кассирша.

— Добрый вечер, — как можно более заискивающе, но в рамках правил, ответил Сева.

Она взяла его мешочек в руки и принялась отбивать клавиши на своем аппарате.

— Хорошие пончики, всегда их беру, — ласково бросил Всеволод Сергеевич, надеясь услышать в ответ ее милый голос. И голос ответил:

— Двести двадцать рублей.

Тон ее был хотя и тем же приветливым, но совершенно безразличным. Сева понял, что надежды пали. Для нее он был лишь очередным миллионным покупателем из безконечной массы посетителей, одного ранга и цвета. Он молча расплатился, схватил мешочек и вышел вон.

На улице встретил его ветерок, слегка сдувший с него мысли о неудаче, случившейся только что. Но он всё равно испытывал на себе неприятное стыдливое чувство, будто прилюдно был опозорен. Из-за сбитых мыслей он решил откушать один пончик прямо сейчас, не дожидаясь дома. Мягкая пышная вкусность, положенная в рот, оказалась еще даже теплой, и это обстоятельство подняло кавалеру его подмоченное настроение.

Дома, уже лежа в постели, Сева вспоминал этот случай на кассе, прокручивая его в голове. Он не обижался, но ему было грустно. Во что превратилась его жизнь!

Безсонница стала его спутником уже много лет назад — казалось, он вечно живет с ней. Поэтому брод мыслей в темноте был ему совершенно привычен. Он ворочался. Думал о том о сём. Обыкновенно, когда поток мыслей становился уж слишком тяжелым, Сева решал переключиться на воспоминания о детстве. Так случилось и на сей раз.

Вспомнил он свой городок, в котором они жили с родителями до переезда. Как же разительно тот солнечный город разнился с этим чудовищем, в котором Всеволод Сергеевич пребывает в наши серые дни. Или это всего лишь отпечаток детства накладывает такие яркие краски. Ведь действительно, — подумал Сева, — все воспоминания о городке Д. связаны у него с летом и теплой солнечной погодой, а воспоминания о жизни в городе С. — с холодами и серостью.

«И зачем только надо было переезжать», — сетовал Всеволод. Его родители, решив переехать, не спрашивали ни его, ни братьев. Собрались и точка. Переезд состоялся аккурат после окончания им старшей школы, после выпуска. Как потом выяснилось, папе предложили лучшую работу в большом городе, а с зарплатами родителей в те времена началась напряженка, да и каких бы то ни было высших учебных заведений в их маленьком городке не было. Так что — решено. Беда лишь в том, что этот большой город С. был в трёх тысячах вёрст. Родина у нас большая. Словом, взяли всех детей под мышку и съехали, навсегда оставив в памяти тот островок счастья и радости. К новому же міру Всеволод так и не привык.

Новый город стал для него не только новым местом, но и новым мірозданием. Здесь всё было иным. Серо, уныло, сумрачно. Люди были злы, грубы, невоспитанны. Всё дело в том, что тот городок детства был построен под новую большую энергостанцию, на которую для работы привлекались высококвалифицированные специалисты со всей страны. Такой обряд был в порядке вещей в те далекие времена. Из этого вытекало прежде всего то, что основную массу жителей составляли люди образованные, воспитанные, цивилизованные. А из этого следовало, что и вся детская масса народа городка была тоже более-менее благовоспитанной.

Разумеется, дети есть дети. Бывало всякое. Бывали в городе Д. и драки, и распри, были и местные хулиганы, бывали даже договорные побоища школа на школу, но всё это было как-то добрее, что ли, натуральнее. После переезда же Сева встретил волну сброда, воспитанного на бандитизме и тюремных повадках. Отбирать деньги здесь было в порядке вещей. Унижения мужского и человеческого достоинства в духе зэковских замашек — тоже. Севины братья были тогда слишком малы и еще только-только пошли в младшую школу, поэтому не восприняли этого; Всеволод же впитал всё это сполна.

День второй

Поутру Всеволода Сергеевича разбудил телефонный звонок.

Телефонный звонок довольно часто, хоть и не всегда, играл для Всеволода роль будильника. Впрочем, такому способу пробуждения он был даже рад, иначе ему приходилось бы превозмогать утренний сон своими собственными силами, а легкое пробуждение никогда не было его добродетелью.

«Бывшая звонит? — задался он сквозь сон. — Нет, вчера звонила… Значит, не она».

Он взял трубку.

— Всеволод Сергеевич? — произнес беглый машинальный голос.

— Да, — еще не вполне отойдя ото сна, ответил он.

— Поздравляем, вам одобрен кредит…

Сева положил трубку.

После недавней смены номера его нечасто безпокоили всякие рекламщики и прочая дрянь. К тому же он имел привычку все подобные номера сразу загонять в черный список. Не изменил он этой традиции и на сей раз.

Он никогда не тратил время на подобные разговоры. Они его утомляли, коробили, и не видел он в них решительно никакого смысла. Да и, признаться, не умел он уже толком разговаривать по телефону. Становился словно другим человеком: отвечал на каком-то автомате, будто выстреливал когда-то заготовленными фразами и выдавал свои шаблонные мысли, не всегда соответствующие ситуации.

Победив телефон, Всеволод Сергеевич завалился было обратно в кровать, надеясь продолжить сон, но не тут-то было. Выведенные из себя ненужным звонком мысли уже совершенно не собирались обратно в царство Велеса. Раздосадованно, еще несколько повалявшись в таком состоянии, Всеволод поднялся и направился на тягомотные утренние процедуры.

Жуя яичницу и запивая ее утренним чаем, он припомнил вчерашние полуночные воспоминания и подумал в тысячный раз, что хорошо бы, чтоб юность никогда не заканчивалась.

К несчастью для себя, вспомнил он также, что отсидеться дома сегодня не получится: нужно было ехать в город по делу административного толка. Предстояло посетить одно ведомство, отстоять очередь, написать заявление, возможно, выслушать нелицеприятное хамство какого-нибудь серого человека. Последнее представлялось весьма вероятным и вызывало, как раз, наибольшие опасения.

С некоторого времени Всеволод не любил скандалов. Они так утомляют, эти скандалы. Да и вообще, всяческие межличностные распри воспринимал он теперь болезненно, подспудно переживая и по обыкновению еще долго потом перемалывая их в голове.

«А ведь раньше я таким не был, — заметил про себя Сева, — раньше мог в любую ссору влезть. И ничего — только перья летели».

Припомнил он, как однажды устроил разборки в одной инспекции, когда еще покупал первую квартиру, разгромив бывалых тёток. И не сказать, что после этого особенно-то и переживал — забыл почти сразу. Подивившись таким образом своей былой удали, Всеволод Сергеевич обнаружил, что подходит время собираться в сегодняшнее путешествие.

Чем ближе, обычно, подходило время Ч, тем волнительнее становился Сева. Но он давно про себя отметил, что ожидание действия влияет на него хуже самого́ действия. Наконец, время пришло, и он отправился в путь, по десятому разу перепроверив, не забыл ли паспорт или ещё чего. Сегодня он решил ехать общественным транспортом. Хотя у Севы была своя машина, но пользовался он ею нечасто. Поездка на машине, полагал он, хотя и быстрее, но выматывает сильнее. Путь его лежал через трамвай и метро, с одной пересадкой. Автобусов он не любил.

Из его района ходил один-единственный маршрут, новенький трамвай, и ожидание его всегда было весьма скорым. Запрыгнув в подоспевший вагон, Всеволод уставился в окно. Когда смотришь в окно, то пребываешь одновременно в трёх мірах: находишься в одном, наблюдаешь за вторым, и пытаешься постичь третий.

Являя собой чистейший пример этого принципа, Всеволод Сергеевич прилип к стеклу, быть может, и созерцая что-то, но мыслями явно будучи где-то далеко.

«Когда я стал таким заторможенным? — сетовал Всеволод. — Почему разговоры с посторонними вызывают теперь такие трудности?» Психологи уверяют, что причина проблемы всегда сидит где-то в прошлом, зарывшись как крот, и ежели хочешь её решить, то тебе нужно схватить этого крота за хвост. В себе ему больше всего не нравилось то, что он не умел больше живо реагировать на нападки окружающих, часто вызывающие в нем ступор.

«Почему так?.. Где же эта причина в прошлом?..» И действительно ли причина всегда просто в прошлом? Философия эта казалась ему неоднозначной, потому как слишком уж в этой сфере всё широко, и на вряд ли можно отыскать какой-то универсальный закон. Если, положим, ты автогонщик, и на трассе у тебя случился прокол, сто́ит ли искать причину этой ситуации? Сто́ит ли винить некачественную покрышку? Сто́ит ли искать тот острый камень, вызвавший прокол? А если даже ты найдёшь этот камень, то что с того?.. Или, несмотря на все эти камни и плохие покрышки, ты просто соберешься и начнешь решать сию задачку, начнешь просто менять покрышку, чтобы продолжить свой путь…

И хотя Всеволод не был до конца уверен в психологических теориях, он решил-таки покопаться в своем прошлом. Но как это сделать, как найти то самое событие, тот острый камень на трассе — событий же миллион?.. Припомнился ему один случай.

Когда они учились в старших классах, то на одном общественном собрании, когда он должен был выйти на сцену и подарить букет учительнице, один хулиган по фамилии Коновал незаметно навтыкал ему на спину, под шиворот пиджака, травы и веток, а когда Сева вышел на сцену — случился конфуз. Весь зал увидал его зашиворочный веник и рассмеялся. Смех стоял громовой. И хотя его учительница постаралась перевести всё в шутку, но позор был страшный. Но самое противное, что Сева, возвращаясь на свое место в зале, видел рожи этих хулиганов, заливающихся пуще прочих, упивающихся своей удачной издёвкой, — и ничего не сделал.

«Вот бы сразу дать ему по роже стулом», — упрекал себя Сева. Что бы тогда было — ужас. Наверняка бы последовали дисциплинарные последствия, возможно даже суровые. Ну и что, — думал Сева, — всё лучше, чем потом всю жизнь тянуть лямку обид. Но в то время ему исполнить тако̀е было сложно, почти невозможно. Было бы боязно, страшно, да и, откровенно говоря, чертовски жутко.

Трамвай прозвенел свою конечную остановку, и Всеволод Сергеевич нырнул в метро.

Добравшись до места, он подошел к неизведанному зданию ведомства. Волнительная дрожь всегда теперь брала его в подобных случаях. Войдя и не сразу отыскав нужное окошко, он занял очередь. В общественной очереди можно воочию увидеть дно человеческого міроощущения. Все напряженные, суровые, недовольные. Здесь можно увидеть всё уродство современного социума: капризные мужчинки с шампунь-бородкой и избалованные женщины-терминаторы. Особенно не повезло городским женщинам. Их грудь стала не предметом женской красоты, а стенобитным орудием, пробивающим себе все преграды. Теперь это не женщины в природном смысле этого слова, теперь это существа с внешностью носорога и душой крокодила, а все их лица, обыкновенно, напоминают смятую картошку.

— Ко́рсак, — услышал свою фамилию Всеволод Сергеевич.

Подошла очередь. Сева подскочил к окошку и сунул заполненный бланк. По ту сторону он увидел перед собой бегемотиху без шеи, а вместо глаз у неё из-под бровей торчали две таблетки угля. Бегемотиха взяла его бумагу и принялась что-то набивать на своей клавиатуре, медленно прицеливаясь и бомбя клавиши своими толстыми пальцами-сардельками. Ожидание действа хуже самого́ действа.

— У меня вашего заявления в базе нет, — изрекло чудовище и холодно протянуло бланк обратно.

Вот так номер!

— Как… я же вот… заявление… заполнял… — отчаивался Всеволод. — … Заполнял через официальный сайт…

Его голос был упрекающим, но почти безпомощным.

— Не знаю, у меня вашего заявления в базе нет, — безучастно повторила туча. — Подавайте через смежное ведомство.

Существо вернуло Севе его оказавшуюся безполезной бумагу, и он побрёл обратно.

«Как же так!?» — негодовал он, выходя из здания. Где же была ошибка? И что было не так? И в чем причина? Он был зол, но чем дальше, тем он больше злился на самого себя: «Опять выдал что-то несуразное… Нет бы отчитать ее на весь коридор: разберитесь тут у себя, человек готовит заявление, а вы его теряете… Встряхнуть там всех их, лентяев…»

Но увы.

Полдня потратил Сева на эту поездку, и всё впустую. «Потратил…» Почему мы говорим «потратил»?.. Как будто время — это какая-то вещь, мешок монет. Разве время не достойно того, чтобы его чтили и уважали? Разве не время есть великая тайна жизни? Разве не его сто́ит изучать так же, как мы изучаем новые технологии? Быть может, не высокие технологии, а законы времени способны изменить жизнь человека?.. Подобные вопросы, бывало, витали в голове Всеволода Сергеевича.

Когда он стал «Всеволодом Сергеевичем»? Когда перестал быть просто «Севой»? В какой момент? Нынче все зовут его по имени-отчеству, кроме, пожалуй, бывшей жены и сыновей — да и те зовут просто «пап». В какой-то момент мы перестаём быть собой со своим именем, а превращаемся в «папу Сони» и «маму Егора». Севино имя исчезло куда-то — вдруг и незаметно. Неуловимо утекло, как утекает время сквозь пальцы. Время…

Вернувшись под вечер домой, он, и без того вымотанный поездкой, засел за рабочий компьютер разгрести кое-какие дела. Но не мог он сегодня даже видеть этот виноватый во всех грехах монитор. Внутри что-то разрывало.

Покончив-таки с самым необходимым, он вышел пройтись перед сном. На этот раз точкой своего назначения избрав местный парк.

На улице было по-прежнему безснежно и по-прежнему морозно, но шел какой-то моросящий дождик. От дождика становилось еще неуютней, как будто по лицу хлестал морской северный мокрый ветер. Прогулка по парку не принесла никакого душевного облегчения, и убитый этим днем человек возвратился несолоно хлебавши. Обычно прогулки хоть как-то успокаивают его душу; сегодня же, казалось, кроме усталости, Всеволод не принес с улицы ничего. Впрочем, была надежда, что усталость избавит Севу хотя бы от безсонницы.

Не тут-то было. Поначалу, сдавалось, что и в самом деле сон стал окутывать Всеволода Сергеевича, но через полчаса и его как ветром сдуло.

«Ну вот, опять», — заворочался Сева.

Безсонница — страшный зверь. Она вгрызается в сознание и треплет еще живую жертву до изнеможения, а изнеможение всё не приходит и не приходит. Мириады мыслей начинают вертеться по голове как смерч, ни одна не задерживаясь надолго. Вот он перемалывает случай в ведомстве, а вот уже воспоминания о неудавшейся прогулке…

Почему он такой несчастливец? ему следует быть смелее. Хотя нет, Сева твердо знал, что дело тут не в смелости. Если было нужно — смелости в нем хоть отбавляй. Тут что-то другое. В нужный момент он почему-то превращается в статую, из которой выскакивают все мысли и слова́, а заскакивают обратно, когда уже поздно. Хорошая мысля приходит опосля — это точно про него.

Припомнил Всеволод один случай в молодости.

У него когда-то в городке Д. был друг — Тёма Соболев. Друг не друг, а добрый приятель. Причем, признаться, очень хороший приятель. В последних классах классным руководителем им назначили Александра Александровича Погорина, которого совершенно все называли просто Сан Санычем, человека в целом положительного, но взбалмошного и своенравного. Наверное, мало кто знал истинную причину такой своенравности, а Всеволод знал; и, как позже оказалось, Тёма Соболев тоже знал.

Дело в том, что некоторое время до этого отец Севы работал в их школе, причем немалым начальником. И как раз от отца-то мальчик и узнал однажды, что Погорин после войны попадал в психиатрическую больницу. Его действительно успешно восстановили и отправили восвояси. Однако, хотя ничего плохого в этом нет и нервишки подлечить многих военных отправляли, но вся штука была в том, что в психиатрических лечебницах с учёта не снимают. Человек Сан Саныч был неплохой, да и преподаватель отменный, дело своё знал — но факт есть факт. На работу Погорина принимал Севин отец — тогда-то ему и стало известно об этой неловкой накладке в биографии. Само по себе работать с отметкой о пребывании на учете в психоведомстве не нарушение. Сан Саныча всяко проверили, да и его профессиональные качества были выше всяческих похвал — работник он ценный. На работу его приняли. Знали же обо всём далеко не многие.

Но произошло следующее.

Как-то раз вышел у Тёмы Соболева с Сан Санычем Погориным конфликт. Причем конфликт знатный. Дело было громкое. Начались разбирательства. В те времена в школах была отменная дисциплина, не то что в нынешних. Соболева попросили написать объяснительную, а тот возьми да и ляпни меж строк, что Погорин, дескать, состоит на учете в психушке. От класса в таких делах выступал староста. Старостой у них в то время был парень Дима, заступивший, к слову, в старосты после Севы.

Помнится, у самого́ Севы был тогда непростой период, уж не помнится, с чем связанный, но висела над ним тоже какая-то гильотина. И вот, когда дело самого Севы, по всей вероятности, начинало сходить на нет, хотя и не было решено полностью — они встретились со старостой Димой, дабы обсудить детали. И тут произошла мелочь, которая великой занозой вопьется в душу Всеволоду и будет потом мучать его всю оставшуюся жизнь.

Между делом, в разговоре, Дима вспомнил о проблеме Тёмы Соболева с Сан Санычем.

— Тот написал в объяснительной, что наш Сан Саныч в психушке на учете состоит. Но это же неправда. Это клевета, — сердился староста.

«Нет, это правда. Мне тоже об этом известно», — хотел было возразить Сева, но почему-то не стал.

Промолчал. То ли его так сильно тревожила пока еще не решившаяся проблема своя, и он не хотел некстати перечить Диме, то ли не посчитал эту деталь существенной — но промолчал.