Приключения Малыша Ярика: тайна волшебного чемоданчика

От страха и ужаса у меня похолодели руки и ноги. Я не мог сдвинуться с места, глядя на пустое пространство в центре комнаты. В ушах стоял звон от вспышки, но сквозь него пробивалась оглушительная тишина – та самая, что наступает после катастрофы. Казалось, даже пыль в солнечных лучах замерла в недоумении.

Там, где секунду назад закрылся Портал, теперь висел только обычный воздух. Но он казался самым страшным, самым пустым местом на свете. Мозг отказывался понимать. Компас и труба на полу были единственными доказательствами, что всё это не сон. Я попытался сделать шаг, но ноги стали ватными и не слушались. В горле стоял холодный ком, не дающий крикнуть или позвать на помощь.

3. Игра в прятки или прожорливый Портал

Спустя минуту оцепенения ледяной паралич отпустил меня, сменившись лихорадочной дрожью. Я обмяк и, наконец, смог сдвинуться с места. Я не побежал – я рванулся вниз по лестнице, снося все на своем пути. В гостиной в спокойном полуденном свете сидели бабушка и дедушка. Бабушка что-то вязала, поглядывая в телевизор, а в очках дед с интересом читал свежую газету. Идиллическая картина, которую я разрушил своим внезапным резким появлением.

– Егор, Тёма… – начал я, мой голос сорвался на визгливый шёпот. Горло было пересохшим и не слушалось. – Исчезли! В кабинете… компас и труба… они их тронули и исчезли… была вспышка!

Слова вырывались клочьями, бессвязно, нарушая всякую логику. У бабушки выпали из рук спицы, а дед медленно опустил газету. Они смотрели на меня не с испугом, а с нарастающим, жутким недоумением. Будто мне четыре года, и я снова пытался учиться говорить, непонятно объясняя кошмар, который я только что увидел.

Бабушка отложила пряжу и улыбнулась той спокойной, всепрощающей улыбкой, которая обычно лечила любые шишки и обиды.

– Успокойся, Ярик. Наверное, они так в прятки играют. Спрятались от тебя, чтобы позлить.

– НЕТ! – закричал я так, что у самой бабушки дрогнула улыбка. Слёзы наворачивались на глаза от бессилия. – Я всё видел! Они не спрятались! Они просто… растворились в воздухе! Был огненный Портал, и он их забрал!

Но мои слова разбивались об их взрослую, непробиваемую уверенность в том, что мир устроен логично.

– Ладно, ладно, – вздохнул дед, откладывая в сторону газету. – Вижу, без меня не обойтись. Готов с вами поиграть в эту вашу игру. Он поднялся из кресла с театральным вздохом, будто делал большое одолжение.

– Тёма! Егор! Я иду искать! Готовьтесь! – прокричал он в сторону лестницы, играя по их, как ему казалось, правилам.

Он пошел не спеша на второй этаж. Каждый его шаг по ступенькам отдавался в моих ушах тяжёлым, медленным стуком. У меня сводило живот от ужаса. Он шёл не играть. Он шёл в пустоту.

Пока дед обыскивал все комнаты наверху, а бабушка – внизу и во дворе, я стоял в кабинете и боялся дышать. Я смотрел на подзорную трубу и компас, лежащие одиноко на полу в луче пыльного солнца, но боялся к ним прикоснуться. Они выглядели невинно, но в моей голове звучал вопрос, переходящий в ужас:

«А вдруг я тоже исчезну?».

Я же точно видел, как это произошло. Эти две штуковины словно были дверью, и она только что захлопнулась, унеся в неизвестность моих братьев.

Когда все, сбившись с ног и запыхавшись, вернулись в дедушкин кабинет с пустыми руками и пустыми глазами, в доме повисла немая тишина. Но это была не тишина покоя – а густая, тяжёлая, тревожная тишина полного краха. Она давила на уши. Лица бабушки и дедушки стали серыми и осунувшимися за эти десять минут, будто прошли годы. Бабушка, обычно такая ладная и собранная, теперь беспомощно обняла меня за плечи, прижав к себе. Её пальцы дрожали. Когда я поднял на неё глаза, я увидел то, чего не видел никогда: в её глазах читался неподдельный, животный ужас. Тот самый ужас, который я чувствовал у себя внутри. Теперь он был и у них.

И в этот самый момент, глядя на их растерянные лица, я понял самое страшное: взрослые не знали, что делать. Именно тогда они, наконец, поверили моим путанным, отчаянным словам. Они нерешающе приблизились к злополучным артефактам, лежавшим на полу в луче заходящего солнца. Медный компас отбрасывал загадочные блики, а стекла подзорной трубы казались теперь абсолютно черными и бездонными.

Я умоляюще смотрел на них, прося не прикасаться к этим странным вещам, боясь, что они вот-вот растворятся в воздухе так же, как и мои братья.

– Де, – тихо, почти беззвучно выдохнул я. – Где ты взял этот чемоданчик? У кого?

Дедушка, не отрываясь, смотрел на предметы и в его глазах мелькало что-то похожее на догадку, смешанную с леденящим душу страхом. Казалось, он наконец-то начинал понимать, с чем столкнулась наша семья.

Продышавшись и собравшись с мыслями, он начал свой рассказ. Его голос звучал непривычно глухо, пробиваясь сквозь ком в горле. Оказалось, что он купил этот злополучный чемоданчик ровно неделю назад, в то самое воскресенье, когда я остался дома зубрить уроки.

– Его там почти не было видно, – дедушка говорил медленно, будто заново переживая тот момент. Его пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, дрожали. – В самом дальнем углу барахолки, за грудами старых ящиков. Стоял продавец, в каком-то потрёпанном плаще. Лица почти не разглядеть – шляпа с широкими полями наглухо его скрывала. Но голос… Голос был тихий, без всякого выражения.

Дедушка на секунду замолчал.

– Он сказал… сказал, что эта штуковина – для особого случая. Для того, кто знает цену старым вещам. – Голос дедушки снова прервался. Внезапно его лицо озарилось слабой надеждой. – Чек! Я чек взял! Я всегда беру чеки!

Он судорожно стал шарить по карманам жилетки, затем брюк.

– Он должен быть в кармашке моего кошелька. Сокровище! – Он резко повернулся ко мне, и в его глазах горела отчаянная решимость. – Беги, принеси мой коричневый кошелёк! Он на кухне, рядом с хлебницей!

Сердце заколотилось у меня в груди, выбивая паническую дробь. Пулей я вылетел из кабинета и помчался вниз по лестнице, охваченный леденящим предчувствием, которое сжимало горло. Пока я в отчаянии искал кошелёк, сверху из кабинета, снова донёсся тот самый звук – сухой, негромкий щелчок, похожий на захлопывающуюся защёлку. Он прозвучал громче грома. Сразу за ним – низкий, нарастающий гул, будто где-то в самом основании дома проснулся и заворочался огромный механизм.

Холодный ужас, знакомый и новый одновременно, снова сковал мне душу. Я схватил найденный коричневый кошелёк и, не помня себя, влетел обратно в кабинет.

Комната была пуста.

Не просто пуста – она была мертва. Тишина в ней была густой, зловещей, выдавленной. Воздух стоял неподвижно. На полу, возле ножки массивного письменного стола, лежали дедушкины очки. Круглые, в тонкой оправе. Одна дужка была неестественно выгнута, будто они упали с лица. Ни звука, ни шороха. Дедушки и бабушки и след простыл.

Опять.

И на этот раз я остался совсем один.

Застыв посреди кабинета, до меня начала доходить, просачиваться в сознание ледяными струйками, вся глубина ужаса. Я остался совсем один. Родители уехали до вечера воскресенья. До их возвращения было почти двое суток. Сорок восемь часов. Мозг отчаянно пытался представить эту бесконечность и не мог.

Вокруг царила тишина. Но не тишина покоя – а звенящая, давящая, невыносимая. Она была физической, будто вакуум после взрыва. Каждый привычный звук был поглощён этой пустотой – скрип половицы, гул холодильника на кухне, даже собственное дыхание. Пустой дом, в котором я остался совсем один, теперь был чужим и враждебным.

Субботний день, который всегда был наполнен до краёв смехом братьев, нашими спорами из-за пульта телевизора, ароматом бабушкиных пирожков, теперь растянулся в пугающую, безрадостную бесконечность. Время замерло. Я стоял в эпицентре тишины, и она сжимала меня со всех сторон, оставляя наедине с одной чудовищной мыслью: что теперь делать?

4. Загадочный продавец антиквариата

Мысль ударила меня как молния, пронзив ледяной туман паники – «Доказательства. Мне нужны доказательства».

Недолго думая, я схватил свой телефон и наскоро сфотографировал компас, подзорную трубу и злополучный чемоданчик с разных ракурсов. Первые спешные кадры вышли немного смазанными, поэтому пришлось переделывать фото.

Потом, дрожащими, почти не слушающимися пальцами, я вытащил из дедушкиного кошелька тот самый смятый чек – крошечный клочок бумаги, единственную зацепку, ниточку, ведущую к продавцу. Чернила местами расплылись, но я прищурился и разглядел инициалы продавца:

«ИП Чернов А.В.».

Действовать нужно было без промедления.

Я сорвался с места, схватил свой школьный рюкзак и через минуту уже выбежал во двор, где под крыльцом меня ждал мой самокат. Запрыгнув на него, я резко оттолкнулся и выкатился за ворота, направляясь к барахолке.

Как ужаленный я мчался по знакомым, солнечным улицам, где другие соседские дети смеялись и играли в мяч. Ветер свистел в ушах, хлестал по лицу, выдувая слёзы, но не мог заглушить оглушительный, тяжёлый стук моего сердца в груди. Этот стук отбивал новый ритм – ритм погони. Каждый толчок ногой, каждый поворот руля приближал меня либо к спасению, либо к новой бездне. Но останавливаться было нельзя.

Я примчался. На часах – ровно полдень. Субботняя барахолка жила своей привычной, шумной жизнью. Воздух гудел от сотен голосов, пах пылью, жареными чебуреками и ароматным кофе. Продавцы раскладывали свой хабар, покупатели копошились у лотков, торговались, смеялись. Мир, в котором все были заняты своими маленькими радостями – найти редкую монету, выторговать скидку на банкноту или повстречаться с друзьми.

Мне же был нужен только один человек. Призрак в плаще и шляпе. Некто, Чернов А.В. Я носился между рядами, вглядываясь в лица, останавливаясь у лотков.

–«Извините, вы не знаете продавца по фамилии Чернов?»

Барахольщики-продавцы, к которым я обращался, были в основной своей массе бородатыми мужиками в картузах. Они нехотя выслушивали меня, качали головами, отмахивались и тут же возвращались к своим покупателям. Они практически не знали друг друга по фамилиям, это был мир прозвищ и примелькавшихся лиц. Имени и отчества Чернова я не знал. Моя зацепка, казавшаяся такой твёрдой, начинала таять в этом людском море. Отчаяние снова подступало комом к горлу. Я стоял посреди толпы чужих людей и чувствовал себя абсолютно одиноким, будто кричал в глухую, равнодушную бетонную стену.

Тогда я заставил себя успокоиться. Паника не точно поможет. Закрыв глаза, я на секунду мысленно перебрал последние слова перед исчезновением дедушки, выискивая каждую деталь из них. Его описание всплыло в памяти чётко, как проявленная фотография: высокий брюнет с длинными, тёмными волосами, средних лет.

Вооружившись этим ментальным портретом, я снова принялся бродить между рядами. Теперь уже не метаясь, а медленно, целенаправленно, вглядываясь в лицо каждого торговца. Я пропускал женщин и пожилых – искал мужчин средних лет. Высоких. С длинными волосами.

Я даже сел на самокат и стал объезжать ряды, сверяя лица с картинкой в голове. Вот седой старичок мирно курит у своего лотка со старинными гвоздями и подковами. Вот полная, улыбчивая женщина в цветастом платке раскладывает картины. Вот лысый, бородатый мужчина с внушительными мускулами разгружает какие-то ящики. Каждый новый ряд, каждая новая пара глаз, не совпадавших с образом, отнимали каплю надежды. Высокого брюнета с длинными волосами не было ни у одного лотка, ни в одной тени между рядами. Его словно и не существовало. И с каждой минутой холодное понимание впивалось в меня всё глубже: я могу опоздать. Или меня обманули. Или этот Чернов просто мог сегодня не приехать сюда.

Отчаявшись, я свернул в самый дальний и глухой угол барахолки, туда, где шум толпы стихал, превращаясь в далёкий гул. Здесь, как скелеты гигантских насекомых, стояли ржавые металлические контейнеры. Внутри некоторых умещались целые антикварные лавки-пещеры, заваленные грудами старья. Я пробирался между контейнерами, заглядывал в каждый приоткрытый проём. В одном пахло сладковатой пылью и кислой бумагой старых книг. В другом – горьковатой кожей и воском. Тишина здесь была иной – мистической, настороженной, будто само место чего-то ждало.

И вот, в последнем ряду, в самом углу, заваленном пустыми ящиками, я что-то заметил. Не просто открытый, а слегка приоткрытый контейнер. Его дверца отходила от корпуса на пару десятков сантиметров, и из щели струился не свет, а густая, неподвижная тень. Это было неестественно. Внутри не было ни одного окна, как будто свет там не был нужен.

Осторожно, чтобы не скрипнула ржавая петля, я приоткрыл дверцу. Глазам потребовалась немного времени, чтобы привыкнуть к густому полумраку внутри.

Во мраке контейнера, почти сливаясь с тенями от груды старых рам и сундуков, сидел мужчина. Он сидел в темноте. Свет от экрана его телефона выхватывал снизу острый подбородок, высокие скулы и длинные, тёмные волосы, собранные в небрежный хвост. На нём был просторный плащ с поднятым воротником. Смутно, очень смутно, но он напоминал того призрачного незнакомца из дедушкиного рассказа.

Сердце у меня в груди оборвалось, замерло на ударе, а потом рванулось в бешеную, гулкую скачку, отдаваясь в висках. Это должен быть он. Воздух перехватило. Я стоял, вжавшись в прохладный металл двери, не зная, сделать дальше.

Глубоко вдохнув, я собрал всю свою смелость в кулак и одним резким движением распахнул тяжёлую дверцу контейнера настежь. Ржавые петли пронзительно взвыли и я сделал шаг внутрь.

Вспоротый свет с улицы ворвался в полумрак, взметнув облако золотистой пыли. Воздух внутри был спёртый, пропахший сыростью, старостью и табаком. Свет упал прямо на мужчину, заставив его резко, как хищник, повернуть голову в мою сторону. Он защурился против света.

– З-здравствуйте, Вы Чернов? – прозвучал мой собственный голос, тихий и неуверенный.

Мужчина скривился. Его лицо всё ещё оставалось частично в тени, но я физически почувствовал на себе его тяжёлый, изучающий взгляд. Он молчал, и эта пауза затянулась.

– Да, но я уже собрался, – наконец прорычал он, и голос его был низким, хриплым, будто неразговорчивым. Он махнул рукой в сторону сложенных у стены ящиков. – Лавка закрыта. Через пару недель приходи, если что-то нужно купить или обменять. Я сейчас уезжаю.

Он отвернулся, сделав вид, что снова погрузился в телефон, но его поза была напряжённой, будто ожидающей моего удара. Он явно хотел, чтобы я ушёл. И как можно быстрее.

– Извините, – выдохнул я, заставляя себя сделать шаг вперёд. Моя рука дрожала, когда я протянул телефон с фотографией проклятого чемоданчика. – Это… Вы продали на прошлой неделе вот эту подзорную трубу и компас?

Мужчина отрешенно отвернулся. В его глазах мелькнуло что-то быстрое – не то узнавание, не то страх, не то раздражение. Он не глядя на меня, продолжил перебирать какую-то рухлядь на полке в глубине лавки, будто на свете не было ничего важнее этих пыльных безделушек.

– Ничего не знаю, – прозвучал его голос, грубый и отрывистый, будто отрубленный топором. Тут полно продавцов. Старик мог купить его у кого угодно. Ты не по адресу.