О чем молчат женщины?

Раиса Николаевна застыла. Людмила Петровна не создавала никакого бизнеса с косметикой. Она просто...

А впрочем, неважно. Марина сама выстроила легенду, в которую поверила. Сама нашла объяснение своим действиям. И, судя по всему, это объяснение оказалось правдой — или очень близко к ней.

— Она просила прощения, — продолжал Олег. — Сказала, что пойдёт к психологу. Что попробует справиться с зависимостью. Что понимает, если я не прощу, это будет справедливо. Но она хочет попробовать. Ради Димы. Ради нас.

— И ты? — осторожно спросила Раиса Николаевна.

— Я... не знаю, мам. Я злюсь. Я обижен. Она врала мне годами. Но она... она впервые была настоящей. Не играла, не манипулировала. Просто сидела и плакала, и говорила правду. Даже самую страшную. — Он помолчал. — Мам, а ты как думаешь? Люди могут измениться?

Раиса Николаевна смотрела в окно на осенний Москву.

— Не знаю, сынок. Но если человек сам хочет измениться, если признаёт проблему... может быть. Может быть, у него есть шанс.

Тем же вечером позвонила Людмила Петровна. Голос дрожал от непонятных эмоций.

— Раиса, ты не представляешь. Игорь пришёл ко мне сегодня. Со Светланой.

— Что?!

— Они пришли вместе. Светлана выглядела... другой. Без макияжа, в простой одежде. Худая, бледная. Села напротив меня и сказала: "Людмила Петровна, я хочу извиниться. Я отняла у вас сына. Я манипулировала им, врала. Потому что боялась."

— Боялась чего?

— Что он меня разлюбит. Что я недостаточно хороша. Что он уйдёт, как ушёл её отец от матери. Она с детства видела, как мать болела — по-настоящему болела, — и отец бегал вокруг неё, заботился. А когда мать выздоровела, отец ушёл к другой. Светлана решила: если она будет слабой, если ей будет нужна забота, Игорь никогда не уйдёт.

Людмила Петровна замолчала. Раиса Николаевна слышала только её дыхание в трубке.

— Она призналась во всём Игорю. Он поставил ультиматум: либо психолог и честность, либо развод. Она выбрала психолога. Они уже были на первой консультации. Врач сказал — у неё тревожное расстройство, плюс травма из детства. Лечится. Долго, но лечится.

— И Игорь... он поверил?

— Он хочет поверить. Сказал мне: "Мама, я женился на ней не просто так. Я любил её. Люблю. Но не хочу больше жить в этом кошмаре. Если она действительно изменится — у нас есть шанс. Если нет... я хотя бы буду знать, что попробовал."

Раиса Николаевна положила трубку и долго сидела в темноте. План сработал. Сработал даже лучше, чем она ожидала. Но итог оказался совсем не тем, который она планировала.

Она хотела разрушить браки сыновей. Освободить их от токсичных жён. Вернуть мальчиков себе.

Вместо этого она... что? Заставила невесток посмотреть на себя со стороны? Дала сыновьям увидеть правду? Создала кризис, который либо уничтожит семьи окончательно, либо сделает их крепче?

Телефон зазвонил снова. Нина Васильевна.

— Девочки, мне нужно вам кое-что сказать, — голос старой фармацевта звучал устало. — Андрей знает.

— Что знает?

— Всё. Он вычислил. Не знаю как, но вычислил. Пришёл ко мне сегодня, положил на стол все наши фотографии Кристины и спросил: "Мама, ты следила за ней?

Сама или наняла кого-то?" Я не смогла соврать. Призналась.

— И он... — Раиса Николаевна похолодела. — Господи, Нина, что он сказал?

— Сказал "спасибо". — В голосе Нины Васильевны прозвучали слёзы. — Обнял меня и сказал спасибо. Потому что без этих фотографий он никогда не решился бы поговорить с ней по-настоящему. Не потребовал бы правды. Продолжал бы терпеть, думая, что проблема в нём.

— А Кристина?

— Уехала к родителям. В их маленький провинциальный город, который так презирала. Оказалось, её мать тяжело болеет. Кристина сбежала оттуда в Москву десять лет назад, построила себе новую жизнь, новую личность. Поддельный диплом был частью этой новой личности. Она так хотела стать кем-то другим, что забыла, кем была на самом деле.

— И что теперь?

— Андрей сказал: если она вернётся настоящей, без масок и лжи, он готов попробовать снова. Если нет — пусть не возвращается. Вероника спросила, вернётся ли мама. Андрей ответил: не знаю, солнышко. Но если вернётся, это будет уже другая мама.

Три женщины договорились встретиться на следующий день. Снова в том же кафе на Арбате, за тем же столиком.

Они сидели молча, пили кофе, смотрели в окна на осенний город.

— Знаете, что самое странное? — наконец произнесла Людмила Петровна. — Мы хотели разрушить. А может быть, дали шанс построить заново. Только честно.

— Или окончательно разрушили, — Нина Васильевна покачала головой. — Мы не знаем, чем это закончится. Марина может сорваться снова. Светлана может бросить терапию. Кристина может не вернуться вообще.

— Может быть, — кивнула Раиса Николаевна. — А может быть, нет. Но вот что я знаю точно: наши сыновья впервые за годы сами принимают решения. Не поддаются манипуляциям, не терпят из страха остаться одни. Они видят правду и выбирают — жить с ней или уйти от неё.

— Мы дали им выбор, — тихо сказала Людмила Петровна.

— Мы дали им правду, — поправила Раиса Николаевна. — А что они с ней сделают — их дело.

Прошло два месяца.

Олег вернулся к Марине. Но при условиях: она ходит к психологу дважды в неделю, посещает группу поддержки для людей с игровой зависимостью, все финансы семьи контролирует он. На её телефоне и компьютере стоят блокировщики игровых сайтов. Она согласилась на всё.

— Я срываюсь иногда, — призналась она Раисе Николаевне при случайной встрече. — Хочу зайти, сыграть, отыграться. Но потом смотрю на Диму, на Олега, и понимаю: я уже проиграла всё один раз. Второго шанса может не быть.

Раиса Николаевна смотрела на невестку — худую, без дорогого макияжа, в простых джинсах — и почти не узнавала её.

— Раиса Николаевна, я знаю, что вы меня не любите, — продолжала Марина. — И я понимаю почему. Но я хочу попробовать. Не ради вас, не ради Олега даже. Ради себя. Я устала быть той, кем была.

— Попробуй, — неожиданно для себя сказала Раиса Николаевна. — Если получится — будет хорошо для всех.

Игорь и Светлана остались вместе, но переехали в другую квартиру. Светлана продолжала ходить к психологу, принимала лёгкие антидепрессанты.

— Знаете, что самое страшное? — сказала она Людмиле Петровне, когда та пришла в гости впервые за долгое время. — Я и правда начала верить, что больна. Играла так долго, что забыла, где игра, а где реальность. Врач говорит, это называется "вторичная выгода от болезни". Мне было удобно быть слабой.

— А сейчас?

— Сейчас страшно быть сильной. Но я пробую. — Светлана посмотрела на свекровь. — Людмила Петровна, я никогда не была... хорошей невесткой. Не ценила Игоря, манипулировала, отталкивала вас. Я не прошу прощения, потому что понимаю: простые слова тут не помогут. Но я хочу попробовать стать другой.

Людмила Петровна молча кивнула. Время покажет, были ли эти слова правдой.

Кристина вернулась через три месяца. Вернулась другой — без вызывающего макияжа, без высокомерия, без презрительного тона. Она устроилась на обычную работу секретарём, за тридцать тысяч в месяц. Сняла маленькую квартиру отдельно.

— Я не прошу вернуться, — сказала она Андрею при встрече. — Я хочу, чтобы Вероника знала мать. Настоящую мать, не ту куклу, которой я была.

— А кто ты? — спросил Андрей. — Настоящая?

— Не знаю ещё, — честно ответила Кристина. — Ищу. Может, найду. А может, окажется, что та, настоящая, тебе не подходит. И это будет честно.

Они встречались дважды в неделю — Андрей, Кристина и Вероника. Ходили в парк, в кино, просто гуляли. Не как семья. Как три человека, которые заново узнают друг друга.

— Мы можем не сойтись снова, — сказал Андрей матери. — Но хотя бы попробуем узнать, кто мы есть на самом деле. Без лжи.

Декабрь. Предновогодняя Москва, украшенная гирляндами.

Три женщины снова встретились в кафе на Арбате. Уже по традиции, за тем же столиком.

— Как думаете, мы сделали правильно? — спросила Нина Васильевна.

— Не знаю, — честно ответила Раиса Николаевна. — Спроси меня через год. Или через пять лет.

— Знаете, что мне сказал Игорь? — Людмила Петровна посмотрела на подруг. — Что я дала ему самый ценный подарок. Не разрушила семью, а показала трещины в фундаменте. Пока дом не рухнул окончательно. Теперь он может либо починить фундамент, либо построить новый дом. Но выбор — его.

— Выбор, — повторила Раиса Николаевна. — Да. Мы дали им выбор. А не это ли должны делать матери? Не жить за детей, а дать им возможность жить самим?

Глава 2. Тихий урок

Марию Сергеевну в тесной школьной учительской называли "серой мышью" — не со зла, не из желания обидеть, просто спокойно констатировали очевидный для всех факт. Тридцать лет от роду, десять лет педагогического стажа преподавания русского языка и литературы, неизменно одетая в скромную одежду серых и чёрных тонов — будто намеренно выбирала цвета, помогающие раствориться в толпе, стать невидимкой. Длинная русая коса, заплетённая всегда одинаково туго и аккуратно, обрамляла бледное тонкое лицо с выразительными серо-зелёными глазами, которые, казалось, видели гораздо больше, чем она позволяла себе высказать вслух. Всегда молчаливая, неизменно незаметная, словно тень, скользящая по школьным коридорам.

Она принципиально никогда не участвовала в бесконечных учительских сплетнях, которые кипели в курилке и за чашкой остывающего чая на переменах. Никогда не повышала голос на учеников, даже самых отъявленных хулиганов, которые порой откровенно испытывали её терпение на прочность. Не жаловалась строгой директору Валентине Сергеевне на многочисленные проблемы и конфликты в классах. Просто вела свои уроки максимально тихо и методично, словно выполняя заученную партитуру, проверяла горы ученических тетрадей допоздна, нередко засиживаясь в пустой школе до восьми-девяти вечера, скрупулёзно ставила справедливые, выстраданные оценки. И молчала при этом. Упорно, настойчиво, годами молчала.

Именно поэтому коллеги довольно быстро решили, что с таким безропотным человеком можно совершенно спокойно делать всё, что угодно, не опасаясь возражений или жалоб.

Всё начиналось вполне невинно и буднично. Ирина Викторовна Громова, преподавательница истории и обществознания, яркая крашеная блондинка с громким раскатистым голосом и привычкой говорить на повышенных тонах, женщина лет пятидесяти с небольшим, постоянно и настойчиво просила Марию Сергеевну подменить её на очередных уроках.

— Марийка, солнышко моё, выручай, — говорила она певуче, широко улыбаясь накрашенными ярко-розовой помадой губами, — у меня завтра с самого утра записана срочная запись к стоматологу, зуб совсем замучил, просто сил больше нет терпеть. Возьмёшь ведь мой седьмой класс на третьем уроке, правда? Ты же у нас самая отзывчивая!

При этом она даже не считала нужным дожидаться согласия или отказа, уже на ходу доставая потрёпанный журнал замен и размашисто записывая туда фамилию Марии своей фиолетовой гелевой ручкой.

Мария Сергеевна каждый раз молча кивала, опуская глаза в свою чашку с остывшим чаем, и покорно шла вести чужой класс вместо "заболевшей" коллеги. Без какой-либо доплаты, разумеется — об этом даже речи не заходило, как будто это само собой разумелось.

Один-единственный раз, набравшись храбрости, Мария всё же попробовала робко возразить:

— Ирина Викторовна, понимаете, у меня завтра самой очень большая нагрузка, шесть уроков подряд, плюс классное руководство, родительское собрание вечером...

— Ой, да ладно тебе! — отмахнулась Громова, театрально всплеснув руками с ярким маникюром. — Один урок погоды не сделает! Ты же молодая, здоровая, справишься легко!

И развернулась, эффектно взмахнув полами своего леопардового кардигана, даже не дослушав возражений.

На следующий рабочий день весь педагогический коллектив словно по команде оказался настроен против Марии — коллеги перестали здороваться, демонстративно замолкали, когда она входила в учительскую, перешёптывались за её спиной, бросая многозначительные косые взгляды. Атмосфера стала настолько гнетущей и откровенно враждебной, что Мария больше никогда не осмеливалась отказывать.

Спустя некоторое время к Ирине Викторовне охотно присоединилась Светлана Андреевна Ковалёва, учительница математики и информатики, женщина помладше, лет тридцати пяти, но зато понаглее и пробойнее характером.

там семейных обязательств. Возьмёшь дежурство в эту субботу, а? А то у меня день рождения любимой племянницы, обещала приехать обязательно, подарки уже купила. Ну выручи, сестра!

И Мария безропотно брала субботнее дежурство, жертвуя своим единственным полноценным выходным.

Со временем такое положение вещей прочно вошло в привычную систему школьной жизни. Марию Сергеевну откровенно и цинично использовали как универсального бесплатного заменителя на все случаи жизни, как удобную палочку-выручалочку, как безотказного человека, который гарантированно никогда и ни при каких обстоятельствах не откажет, не возмутится, не пожалуется начальству. Её скромный рабочий столик в общей учительской постепенно, незаметно стал самым неудобным во всём помещении — у вечно открытого окна, которое постоянно нещадно сквозило и зимой, и осенью, продувая насквозь. Её тщательно составленные методические пособия и дидактические материалы таинственным образом "случайно" постоянно терялись или оказывались испорченными. Её несомненные профессиональные успехи на престижных городских и областных олимпиадах по литературе никто из коллег принципиально не замечал и не отмечал, зато малейшую ошибку или неточность смаковали и обсуждали неделями, передавая из уст в уста с плохо скрываемым злорадством.

Но хуже всех остальных, безусловно и бесспорно, была директор школы — Валентина Сергеевна Крылова, настоящая железная леди местного образования.

Женщине было сорок пять лет, хотя она упорно выдавала себя за тридцативосьмилетнюю, и горе было тому, кто осмелился бы усомниться в этом вслух. Крашеная платиновая блондинка с безупречной холодной укладкой, которая не смела растрепаться даже в сильный ветер, словно зафиксированная промышленным лаком. Острые холодные серые глаза, похожие на льдинки, пронизывали собеседника насквозь, заставляя ёжиться и отводить взгляд. Тонкие плотно сжатые губы, накрашенные строгой матовой помадой телесного оттенка, и устойчивая привычка процеживать слова сквозь стиснутые зубы, отчего каждая фраза звучала как приговор. Безукоризненно одетая в дорогие деловые костюмы от известных брендов, всегда на каблуках не ниже десяти сантиметров, с массивными золотыми украшениями на запястьях и шее, она производила впечатление человека, привыкшего к власти и наслаждающегося ею без малейших угрызений совести.