Тень фараона

Той же ночью Каир не смог уснуть. Слова дяди вертелись в голове, не давая покоя. «Пусть она будет счастлива». Почему? Тринадцать лет темницы — и вдруг забота о счастье пленницы? Здесь чего-то не хватало. Здесь была скрытая часть, как в свитке, у которого оторван край.

Он встал, оделся и вышел в спящий дворец. Не к башне — туда он ходил днём. Он пошёл в другую сторону. К покоям, где хранились свитки и записи, — он приметил их ещё в первые дни, старую пыльную залу за колоннадой, куда редко кто заходил.

Каир не знал, что ищет. Он знал лишь, что ответ где-то здесь — в записях, в старых договорах, в родословных, в чём угодно, что объяснило бы внезапную щедрость человека, никогда не бывшего щедрым.

Он не знал ещё, что нашёл дорогу, ведущую к правде о нём самом. К правде, которая была страшнее любой ловушки. Но об этом — в следующей главе его жизни.

А пока он зажёг лампу и склонился над первым свитком, и тени заплясали по древним стенам, хранившим тайны фараонов.

Глава 9

Каир искал три ночи.

Днём он приходил к Айше, и они говорили и смеялись, и держались за руки, и амулет заливал башню золотым светом. А ночами он крался в старую залу и рылся в свитках при свете лампы, кашляя от пыли веков.

Он читал родословные фараонов, договоры с жрецами, отчёты о разливах Нила, списки податей. Ничего. Он уже отчаялся, когда на третью ночь, за отставшим камнем в стене — камнем, что выпирал чуть больше прочих и потому привлёк его взгляд, — нашёл тайник.

В тайнике лежал один свиток. Старый, но не древний — лет двадцати, не больше. И на нём была личная печать фараона.

Каир развернул его. И читал. И чем дальше читал, тем медленнее становилось его дыхание, тем холоднее делалось внутри, будто сама башенная стужа Айши перетекла в его грудь.

Свиток говорил о ритуале.

«Раз в сто лет, — гласили строки, начертанные рукой жреца, — дом фараонов приносит Проклятой Деве жертву из царской крови. Ибо сила Уаджет требует крови избранного, дабы обновиться и не угаснуть. Избранный должен быть отпрыском царского рода, взращённым для этой цели. В час, определённый звёздами, его кровь прольётся пред Девой, и сила примет её, и связь дома фараонов с богиней-змеёй продлится ещё на век».

А ниже, другой рукой — рукой самого фараона, Каир узнал её по печати, — было приписано:

«Избранный нынешнего века — сын моего брата. Каир. Взращён вдали, дабы не ведал судьбы своей. В должный час будет призван ко двору и принесён в жертву, когда сила Девы созреет. Кровь его напитает змею, а я, приняв силу, стану богом навеки».

Свиток выпал из его рук.

Каир сидел в темноте, и мир, который он знал, рушился вокруг него беззвучно, как рушится подмытый водой берег. Вот зачем его растили вдали. Вот зачем призвали ко двору. Вот зачем дядя — родная кровь, единственный родич — улыбался и разрешал ему любить Айшу.

Не из доброты. Из расчёта.

Его любовь была нужна, чтобы разбудить силу. А сам он был нужен как жертвенный бык, откормленный для алтаря. Дядя растил его двадцать лет для одного — чтобы перерезать ему горло в час, когда сердце Айши откроется до конца.

Каир не знал, сколько просидел так, в оцепенении, глядя в темноту. Первым чувством был не страх — гнев. Слепая, горячая ярость обманутого. Он хотел схватить меч, ворваться в покои дяди, потребовать ответа.

Но потом пришла другая мысль. Холодная и ясная, как рассвет над пустыней.

«Если я — жертва, — думал он, — то без меня ритуала не будет. Фараон рассчитывает на мою смерть по его воле, в его час, по его обряду. Он держит все нити. Но что, если я перережу их сам?»

Он поднял свиток с пола. Разгладил его дрожащими руками. И понял ещё одно, самое важное: если он просто сбежит, спасая свою жизнь, Айша останется здесь навсегда. Фараон найдёт другую жертву — не сейчас, так через годы. А Айша так и умрёт в этой башне, сосудом чужого бессмертия.

Нет. Бежать он не станет.

Что-то переменилось в нём той ночью — бесповоротно, как ломается и уже не срастается прежним сухая ветвь. Мальчик, приехавший из гарнизона служить дяде, умер над этим свитком. А поднялся с пыльного пола другой человек — тот, кто узнал цену своей жизни и решил заплатить её по собственной воле, а не по чужому расчёту.

«Если моя кровь способна разбудить силу, — думал Каир, сворачивая свиток и пряча его на груди, — то пусть она разбудит её так, как выберу я. Не для того, чтобы фараон стал богом. А для того, чтобы Айша стала свободной».

Он ещё не знал, как. Он знал лишь, что не отдаст свою смерть в чужие руки.

Он спрятал свиток и вышел из залы в предрассветную мглу. Небо на востоке уже светлело — там, за стенами дворца, за песками, вставало солнце над миром, который дядя хотел обмануть.

Каир поднял к нему лицо. И впервые за эту ночь — улыбнулся. Страшной, спокойной улыбкой человека, переставшего бояться смерти.

Глава 10

Он не хотел говорить ей. Три дня носил тайну в себе, приходил к башне, улыбался, держал её за руку — и молчал. Айша заметила перемену сразу.

— Ты что-то скрываешь, — сказала она на четвёртый день. Они сидели рядом у стены, и их сплетённые пальцы лежали между ними. — Я вижу. Ты приходишь и уходишь мыслями куда-то далеко. Что случилось, Каир?

Он посмотрел на неё — на её золотые глаза, на тёплый свет амулета, на лицо, впервые за годы научившееся улыбаться, — и понял, что не сможет солгать. Не ей.

— Я узнал, зачем я здесь, — тихо сказал он. — Зачем меня растили. Зачем позвали ко двору. Зачем дядя разрешил мне видеться с тобой.

И он рассказал ей всё. О свитке. О ритуале. О жертве из царской крови, приносимой раз в сто лет. О том, что он — избранный, откормленный для алтаря телёнок, чья смерть должна напитать её силу и сделать фараона бессмертным. О том, что сама их любовь была частью расчёта — топливом, что разжигает огонь под жертвенным котлом.

Айша слушала. И по мере того как он говорил, тёплое золото амулета на её груди начало мутнеть, наливаться тревожным алым.

— Нет, — прошептала она, когда он умолк. Она отдёрнула руку. — Нет. Я не позволю. Слышишь? Я скорее умру сама, чем позволю ему пролить твою кровь. Из-за меня. Из-за этой проклятой силы во мне.

— Айша...

— Уходи. — Она вскочила, отступая к стене. Голос её дрожал. Амулет разгорался всё краснее, и по скулам её проступил перламутровый узор чешуи. — Уходи из дворца этой же ночью. Беги, пока можешь. Забудь про меня, про башню, про всё. Если ты уйдёшь, ему некого будет приносить в жертву. Ты спасёшься. Только уходи, прошу тебя, уходи!

— И оставить тебя здесь? — Каир поднялся тоже. — Навсегда? Чтобы он нашёл другого избранного через год, через десять лет? Чтобы ты умерла в этих стенах сосудом его бессмертия? — Он покачал головой. — Нет, Айша. Я не для того узнал правду, чтобы сбежать.

— Тогда для чего?! — крикнула она, и голос её сорвался. По стенам заметались тени. Воздух в комнате сгустился, задрожал — так же, как тринадцать лет назад в тронном зале. — Для чего, Каир?

Он подошёл к ней. Взял за плечи — осторожно, но твёрдо. Кожа к коже, и снова ничего не случилось, кроме того, что алый амулет чуть притих под его прикосновением.

— Успокойся, — сказал он тихо. — Дыши. Посмотри на меня. Помнишь, что сказала твоя мать? Не дай змее проснуться в страхе. Дыши, Айша.

Она смотрела в его глаза. И — медленно, судорожно — дышала. Алый цвет амулета отступал, светлел, возвращался к золоту. Чешуя на скулах растаяла. Дрожь стен унялась.

— Вот так, — прошептал Каир. — Вот так.

Они опустились на пол, обнявшись — впервые. Он держал её, а она прижималась к его груди, слушая, как бьётся под рёбрами его сердце — то самое сердце, которое дядя хотел вырвать.

— Я не дам ему сделать это по-своему, — сказал Каир ей в волосы. — Но и не сбегу. Я найду другой путь. Есть способ снять проклятье — я чувствую это. Свиток говорил о жертве и о силе, но нигде не сказано, что проклятье вечно. Должно быть что-то ещё. Знание, которое дядя прячет. И я найду его.

Айша подняла на него мокрые от слёз глаза.

— А если не найдёшь?

Он не ответил. Но в глазах его она прочла то, чего он не сказал вслух, — и сердце её сжалось от ужаса, ибо она поняла: если другого пути не будет, он выберет тот единственный, что останется. Он отдаст свою кровь сам. По своей воле. Чтобы освободить её.

— Нет, — прошептала она снова, вцепившись в его рубаху. — Нет, Каир. Не смей. Слышишь? Не смей.

Он только крепче обнял её. А в тени за приоткрытой дверью, там, где падала на стену полоса лунного света, шевельнулась белая ткань. Советник умел быть тихим не хуже Каира. Он слышал каждое слово.

И на губах его играла тонкая улыбка. Ибо он узнал новую тайну: избранный проведал о своей судьбе. Это была ценная монета. Оставалось решить, кому её продать — фараону сейчас или приберечь до часа, когда цена станет выше.

Глава 11

Каир искал Свиток истины двадцать ночей.

Он обшарил всю старую залу, простукал каждый камень, перебрал каждый свиток. Он нашёл многое — податные списки, договоры, обрывки заклинаний, — но того, что искал, там не было. Того свитка, что говорил бы, как снять проклятье вовсе, а не как питать его кровью.

Он понял: фараон прячет спасение не там, где хранит расчёт. Такую вещь держат ближе к сердцу.

Меж тем дворец менялся. Айша чувствовала это по обрывкам разговоров, что доносила Тауи, по тому, как участились шаги на лестнице, по числу жрецов, круживших у башни. Готовилось что-то большое.

— Звездочёты ищут час, — рассказывала Тауи вечером, и руки её, державшие лампу, тряслись. — Я слышала на кухне. Фараон велел определить ночь, когда звёзды сойдутся для великого обряда. Говорят, скоро. Очень скоро. — Она посмотрела на Айшу полными слёз глазами. — Дитя моё, они готовят ритуал.

Айша сидела неподвижно, глядя на золотой амулет. Она давно решила, что не допустит смерти Каира. Но как? Она была заперта. Он был обречён. А фараон держал все нити в своих руках.

— Тауи, — сказала она вдруг. — Ты служишь во дворце дольше всех. Ты знаешь его закоулки, его тайны. Есть свиток. Каир говорит о нём. Тот, что скрывает способ снять проклятье. Фараон прячет его двадцать лет. Ты не знаешь, где?

Старуха задумалась. Долго молчала, перебирая в памяти сорок лет служения — коридоры, покои, тайники, случайные слова, оброненные жрецами.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Но поищу, дитя. Клянусь тебе, поищу. Есть места во дворце, куда пускают только старую няню, на которую никто не смотрит. — Слабая, решительная улыбка тронула её морщинистые губы. — Иногда быть незаметной — это сила.

Той же ночью пришёл Каир. Лицо его было мрачным.

— Час назначен, — сказал он без предисловий, опускаясь рядом с Айшой. — Я слышал от жрецов. Через три дня, в новолуние. Обряд будет в подземном святилище под тронным залом. — Он сжал её руку. — Я не нашёл свитка, Айша. Двадцать ночей — и ничего.

— Тауи ищет, — сказала Айша. — Она знает дворец лучше жрецов.

Каир кивнул, но в глазах его не было надежды. Он смотрел на неё долго, и во взгляде его было что-то, отчего у Айши похолодело внутри.

— Айша, — проговорил он. — Мне нужно, чтобы ты меня выслушала. И не перебивала. Хорошо?

Она замерла.

— Через три дня меня приведут в святилище, — начал он тихо. — Фараон думает, что перережет мне горло в час, который выбрал он, по обряду, который написал он, чтобы забрать силу себе. Он думает, что держит всё в руках. Но он ошибается в одном. Жертва — это я. И только я решаю, как и за что отдам свою жизнь.

— Каир...

— Ты обещала не перебивать. — Он мягко коснулся её щеки. — Я думал об этом каждую ночь. Ритуал работает так: моя кровь, пролитая в час, когда твоя сила разбужена любовью, напитает змею. Фараон хочет встать между тобой и силой в этот миг — принять её в себя. Но что, если я отдам кровь не по его обряду? Что, если я пролью её сам, по своей воле, за тебя — а не для него? Тогда сила проснётся так, как выберу я. Она пойдёт не к нему. Она пойдёт... — он улыбнулся, — туда, куда велит любовь.

— Ты не знаешь этого наверняка, — прошептала Айша. Слёзы текли по её лицу, а амулет тревожно алел. — Ты можешь просто умереть, Каир. Умереть напрасно. И я останусь здесь, и всё будет зря.

— Может быть, — согласился он. — Но я скорее умру, выбирая сам, за тебя, чем буду жить телёнком, откормленным для чужого алтаря. — Он вытер большим пальцем слезу с её щеки. — Ты подарила мне первую настоящую жизнь, Айша. За тринадцать лет твоей темноты. Позволь и мне подарить тебе свободу. Если другого пути не будет.

Она заплакала в голос и прижалась к нему, и он держал её, и амулет метался между алым и золотым — между страхом потерять и любовью, что была сильнее страха.

— Пусть Тауи найдёт свиток, — прошептал Каир ей в волосы. — Пусть найдёт другой путь. Я молюсь об этом. Но если не найдёт — обещай, что не остановишь меня. Обещай, Айша.

Она молчала. Она не могла обещать этого. Но и не могла отказать.

А снаружи, в темноте, всходило новое солнце — предпоследнее перед новолунием. Отсчёт начался. Три дня.

Глава 12

В ночь новолуния небо над Мемфисом было чёрным и беззвёздным, будто сами боги закрыли глаза, чтобы не видеть того, что случится.

За Айшей пришли на закате.

Не Тауи. Не привычный жрец с миской и оберегами. Целая процессия вошла в башню — жрецы в золотых масках Анубиса и Гора, стража с факелами, что чадили и плевались огнём, а во главе — советник в белоснежных одеждах, с леопардовой шкурой на плече и холодной улыбкой на губах, от которой стыла кровь.

— Час настал, дева, — произнёс он, и голос его был мягок, почти ласков, что делало его ещё страшнее. — Звёзды сошлись. Луна умерла. Подземелье ждёт. Тебя ждут.

Айша стояла у стены, прижав ладони к груди, где амулет-змея пульсировал тревожным, кровавым алым. Она не сопротивлялась. Сопротивление не имело смысла — её окружили со всех сторон, но никто не касался её, никто не приближался ближе, чем на вытянутую руку. Страх висел в воздухе гуще, чем дым факелов.

— Каир, — прошептала она. — Где Каир?

Советник чуть склонил голову, будто прислушиваясь к пению далёкой птицы.

— Он уже там. Ждёт тебя. Прощается с тобой.

Слова ударили сильнее пощёчины. Айша качнулась, но устояла. Амулет на её груди вспыхнул ярче — багровый свет заплясал по стенам, тени-змеи зашевелились, ожили, поползли. Один из жрецов отшатнулся, шепча заклинание.

— Тише, дитя, — мягко произнёс советник. — Сила, что просыпается в гневе, разрушает всё. Даже того, кого ты любишь. Ты ведь не хочешь причинить ему боль раньше времени? — Он протянул руку, не касаясь. — Иди. Сама. Или мы заставим тебя, и тогда путь будет долог и страшен.

Айша опустила взгляд на амулет. Тот пылал, как раскалённый уголь. «Не в страхе, — шептала она про себя слова матери. — Не в страхе. Только не в страхе». Она дышала — глубоко, судорожно, — пока багрянец не притух до тревожного тлеющего красного.

— Я пойду, — сказала она. Голос её не дрогнул. — Но если вы причините ему боль на моих глазах, я не сдержу силу. Клянусь вам. И тогда вы узнаете, что такое настоящий гнев богини-змеи.

Советник улыбнулся шире.

— О, дитя. Мы на это и рассчитываем.

Её вывели из башни — впервые за тринадцать лет. Коридоры, что вели вниз, казались бесконечными. Камень под ногами был холодным и гладким, отполированным за века тысячами ног тех, кого вели на жертву или на суд. Воздух становился всё тяжелее, густел, пропитывался дымом курений, древним запахом крови и камня, чем-то сладковатым и мёртвым. Айша задыхалась, но шла вперёд — один шаг, другой, — сжимая в ладони амулет, что жёг кожу, но она не отпускала.

Подземное святилище было огромным.

Когда они вошли, Айша замерла на пороге — дыхание оборвалось, сердце провалилось куда-то вниз, в холодную пустоту. Зал был высоким, колонны уходили вверх, во мрак, теряясь в клубах дыма. Стены — сплошь покрыты змеями: вырезанными, расписанными, золотыми, чёрными, изумрудными. Тысячи змей, извивающихся, сплетающихся, пожирающих собственные хвосты. И все они, казалось, смотрели на неё.

В центре зала — каменный алтарь. Чёрный базальт, исписанный иероглифами, которые она не умела читать, но понимала нутром: жертва, кровь, сила, вечность.

Вокруг алтаря — жрецы. Десятки жрецов в масках и золотых облачениях, они раскачивались в такт древнему напеву, низкому, гудящему, что заставлял каменный пол вибрировать под ногами. Звук этот входил в грудь, сжимал сердце, выдавливал воздух.

А на возвышении, в полном золотом облачении, с короной-немес на голове и ритуальным клинком в руке, стоял фараон.

Он был страшен. Страшнее, чем Айша его помнила. Золото регалий сверкало в свете сотен факелов, борода, украшенная лазуритом, торчала вперёд, как клюв хищной птицы, а глаза — горящие, безумные — смотрели на неё не как на человека. Как на вещь. Как на сосуд, который вот-вот раскроют.

— Приведите её ближе, — велел он, и голос его был не громок, но заполнил святилище, как гром заполняет небо.

Айшу подвели к алтарю. И только тогда, только когда она встала у самого края чёрного базальта, она увидела его.

Каир.

Он стоял у алтаря, по другую сторону от неё. Руки его были связаны за спиной толстыми кожаными ремнями. Одежда — простая туника — была порвана на груди. Кожа обнажена. Дыхание тяжёлое, но ровное. Лицо спокойно. Слишком спокойно. Он не выглядел испуганным.

Их взгляды встретились через алтарь — и время замедлилось. Айша видела каждую чёрточку его лица, каждый блик в тёмных глазах. Он смотрел на неё так, будто она была единственным светом во всём этом подземелье, — нежно, почти с грустью, но без страха.

«Он всё решил», — поняла она. И ужас обрушился на неё, как обвал.

— Нет, — выдохнула она. — Нет, Каир, не смей. Слышишь меня? Не смей!

Он покачал головой — чуть-чуть, едва заметно. «Поздно, любимая. Я выбрал».

Амулет на её груди вспыхнул так, что жрецы зажмурились. Багровый свет залил святилище — кровавый, пульсирующий, живой. Стены задрожали. Пыль посыпалась с колонн. Напев оборвался, жрецы замерли.

Фараон поднял клинок.

— Ты ждала этого дня тринадцать лет, дитя, — произнёс он, и голос его гудел под сводами, как колокол. — И я ждал. Сегодня твоя сила проснётся до конца. Сегодня она обретёт нового хозяина. — Он повернулся к Каиру, и лезвие блеснуло в свете факелов. — Тебе не нужно ничего делать. Только смотри. Смотри, как прольётся кровь того, кого ты любишь, — и почувствуй, как проснётся змея. Почувствуй, как она придёт ко мне.

— Не делай этого, — Айша шагнула вперёд, но стража преградила путь копьями, не касаясь её, но окружив стеной металла. — Прошу тебя. Возьми меня. Убей меня. Пусть я умру, пусть сила умрёт со мной, только не трогай его!

Фараон наклонил голову, будто изучая диковинное насекомое.

— Ты не понимаешь, дитя. — Голос его стал мягче — и от этого страшнее, словно отец объясняет глупому ребёнку простую истину. — Мне не нужна твоя смерть. Мне не нужна твоя жизнь. Мне нужна твоя любовь — разбуженная и осиротевшая в один миг. Вот что откроет силу. Вот что сломает последний замок. — Он повернулся к Каиру. — А ты, племянник. Ты знал, я вижу это в твоих глазах. Ты нашёл свиток. И всё равно пришёл. Глупый мальчишка. Ты думал, любовь тебя спасёт?

Каир посмотрел на дядю — долгим, ровным взглядом, в котором не было ни страха, ни мольбы.

— Я пришёл не спасаться, — ответил он. Голос его был спокоен, и он звучал под сводами не слабее фараонова. — Я пришёл выбрать. Ты всю жизнь растил меня для своего алтаря. Ты решил, когда я умру, как я умру, за что я умру. — Он усмехнулся — коротко, зло. — Но жертва — это я. И только я решаю, как отдам свою кровь.

Фараон нахмурился. Что-то в тоне племянника встревожило его.

— Ты ничего не решаешь, — отрезал царь. — Сейчас я перережу тебе горло по обряду, в назначенный мной час, и сила прольётся в меня.

— Нет, — сказал Каир. — Не ты.

И прежде чем кто-либо понял, что происходит — прежде чем фараон успел занести клинок, прежде чем жрецы допели свой напев, прежде чем Айша успела крикнуть, — Каир рванулся.

Руки его были связаны за спиной. Но ноги свободны, и он был воином, и за годы в гарнизоне научился двигаться быстрее, чем успевает среагировать противник. Он не бросился прочь — к выходу, к спасению. Он бросился вперёд. К алтарю. К фараону. К ритуальному клинку в руке дяди.

Фараон не успел отдёрнуть руку. Не успел опустить лезвие. Каир прыгнул — и сам, всей грудью, всем весом, всей своей волей, напоролся на клинок.

Лезвие вошло глубоко — между рёбер, прямо в сердце. По рукояти, по руке фараона брызнула горячая алая кровь.

Каир выдохнул — коротко, с хрипом, — и кровь хлынула из его губ. Но глаза его — широко распахнутые, живые — не смотрели на дядю. Они смотрели через алтарь, на Айшу.

— За тебя, — выдохнул он, и каждое слово давалось ему с трудом, и каждое слово обходилось глотком крови. — Не за него. За тебя, Айша. По моей воле. Моей. Слышишь?

Он улыбнулся — той самой открытой, бесстрашной улыбкой, что был у него с самого начала, — и рухнул на колени. Клинок выскользнул из раны, и кровь — его кровь, царская кровь, избранная кровь — полилась на чёрный базальт алтаря, растекаясь, заполняя вырезанные иероглифы.

Время остановилось.

Фараон стоял, глядя на окровавленный клинок в своей руке, и не понимал — не мог понять, — что произошло. Всё пошло не так. Не так, как он писал в своём свитке. Не так, как рассчитывал двадцать лет. Кровь пролилась — но не по его обряду. Не в его час. Не по его воле. Жертва выбрала сама.

И кровь, стекающая на алтарь, была отдана не силе фараона. Она была отдана любви.

Айша закричала.

Глава 13

Крик её не был человеческим. Он вырвался из самой глубины, из того места, где тринадцать лет спала змея, — низкий, протяжный, полный такой боли, что жрецы зажали уши, стража выронила копья, а советник, всегда невозмутимый, побледнел и отступил в тень.

Амулет-змея на груди Айши раскалился добела — и рассыпался.

Тринадцать лет он сдерживал силу. Теперь замок пал. Не потому, что страх его сломал, — потому что любовь наполнила его сверх всякой меры, до предела, за которым уже не удержать. Золото и бронза обратились в искры, что взметнулись вверх, закружились вокруг неё огненным роем, — и погасли, оставив на груди Айши лишь одно: тонкий алый след, будто ожог, в форме свернувшейся змеи.

И тело её начало меняться.

Сперва — свет. Изнутри. Кожа Айши вспыхнула, стала полупрозрачной, и под ней заструилось золотисто-зелёное сияние, будто в жилах текла не кровь, а расплавленный металл. Тело её начало расти — вытягиваться вверх, над жрецами, над алтарём, над самим фараоном, что попятился, глядя вверх с ужасом.

По коже побежала чешуя. Сначала по скулам — там, где всегда проступал перламутровый след. Потом по шее — мелкая, переливающаяся золотом и зеленью, каждая чешуйка ловила свет факелов и отражала его сотней оттенков. По плечам, по рукам — кожа трескалась, отслаивалась, и под ней проступала броня, гибкая и твёрдая разом. По груди, по животу. И ниже — там, где были ноги, они начали сливаться, срастаться, кости хрустели, плоть перетекала, и на месте двух ног выросло одно — исполинское змеиное тело, покрытое золото-зелёной чешуёй, толстое, мощное, извивающееся.

Длина его росла — три локтя, пять, десять — хвост уже скользил по полу святилища, обвивал колонны, и везде, где он касался камня, оставался тлеющий след, будто прикосновение обжигало даже мрамор.

Лицо её оставалось человеческим — но не прежним. Черты заострились, стали нечеловечески прекрасными, холодными, как у статуи божества. Глаза вспыхнули чистым золотым огнём — без зрачков, без белков, только огонь, пылающий изнутри. Волосы её взметнулись, и в них заструились золотые искры, будто в каждой пряди жила молния.

А вокруг головы, будто корона, зажглись парящие иероглифы — древние знаки Уаджет, письмена самих богов, светящиеся, вращающиеся, шепчущие на языке, что был забыт до первых фараонов. Они пели, и пение их было страшным, красивым, невыносимым.

Богиня-змея поднялась над святилищем.

Она была исполинской. Она была великолепной. Она была ужасной.

Жрецы кричали, бросали курильницы и бежали к выходу, но двери святилища захлопнулись сами — каменные плиты весом в сотню человек сдвинулись, будто их толкнула невидимая рука. Ловушка захлопнулась. Никто не уйдёт.