
Полная версия:
Одержим тобой

Диана Хасанова
Одержим тобой
Глава 1. Безумие Эмиля
******Я проснулась от холода. Холод собственного тела, которое не знало, где оно находится, и потому дрожало у самой поверхности кожи. Спина упиралась в слишком мягкую постель, голова тонула в подушке, пахнущей незнакомым кондиционером, — и вся эта мягкость обманывала, потому что шею стягивало, сжимало, держало. Металл. Лёгкий, точно подогнанный под её размер, он лежал на ключицах, как украшение, — и как ошейник. Кожа вокруг него была горячей. Он тихо звенел, когда она поворачивала голову, и этот звон входил в неё вместе с дыханием.
Память вернулась не вся сразу. Она подбиралась кусками, как чужая рука — сначала плечо, потом лицо. Корпоратив. Смех Лайлы. «Будем пить до упаду», — сказала она, и ей казалось, что так и будет: глупая, весёлая ночь, чужие шутки, такси, утреннее похмелье и привычное ощущение, что я снова — одна, но хотя бы живая. Эмиль подливал ей вина. Эмиль накладывал еду на тарелку так, будто она могла исчезнуть, если он отведёт взгляд хотя бы на секунду. Она помнила его улыбку — спокойную, вежливую, чуть наклоненную, как у человека, который всегда готов выслушать. Того Эмиля, что спасал её от очередного брошенного романа на кухне офиса, она знала. Она его почти не замечала.
А потом — поцелуй. Нет, она не помнила его как событие. Она помнила его как темноту: чужие губы, пахнущие кофе и чем-то сладким, её пальцы в чьих-то волосах, звон стакана, упавшего на пол, — и всё. Утро. Чужая спальня. Своя одежда, сложенная на стуле. И её безумная выходка: сделать вид, что ничего не было.
«Ты притворяешься, будто ничего не было», — голос прозвучал не в памяти — в комнате. Она распахнула глаза. Эмиль стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, в белой рубашке с закатанными рукавами. Лицо у него было спокойное, как у человека, который долго ждал в очереди и наконец подошёл к окну. В полумраке спальни его глаза были почти чёрными.
— Ты притворяешься, будто ничего не было, — повторил он, и в его голосе не было той мягкой осторожности, которой она привыкла доверять. — Я так больше не могу.
Она приподнялась на локтях, и цепь натянулась, впиваясь в кожу. Звук был глухой, металлический, недвусмысленный.
— Что происходит? — спросила она, хотя вопрос был пустой. Она знала. Тело знало раньше головы: я была не в гостях. Я была на привязи.
Он медленно пересёк комнату. Его шаги звучали по паркету как отсчёт. Когда до кровати остался шаг, цепь натянулась до предела, и он остановился, глядя на неё сверху вниз. В его лице не было злости. Было что-то хуже — одержимость, вывернутая наизнанку нежность.
— Одними сказками ты больше никого не обманешь, — сказал он тихо. Наклонился, опираясь ладонями на кровать по обе стороны от её бёдер, и его лицо оказалось так близко, что она видела, как ресницы лежат на его щеках неровными тенями. — Теперь это наш собственный корпоратив. Только здесь ты никуда от меня не уйдёшь.
Она не планировала этих слов. Они вырвались сами, как дыхание, как кашель. Он улыбнулся — и эта улыбка была не жестокой. Она была почти нежной, почти печальной, и от этого ей стало страшно сильнее, чем от любой угрозы.
— Освободи меня.
Она не планировала этих слов. Они сами сорвались с её губ, как желание, как крик, как что-то, что она так долго хотела услышать от кого угодно, хоть от кого.
— Освободить? — переспросил он, склонив голову. Его пальцы легли на цепь у её шеи и сжали горло не больно, но властно. — Но мы же наконец-то вместе, Диана.
Он взял моё запястье. Пальцы у него были длинные, с ровными ногтями, и они сомкнулись вокруг моей руки мягко, почти собственнически, как вокруг предмета, который он давно считал своим.
— Больше никаких других мужчин. Только я смогу любить тебя так, как ты заслуживаешь.
Он наклонился и поцеловал мою шею — туда, где кожа была тонкой, где пульс бился прямо под его губами. Я оцепенела. Внутри меня что-то кричало, но крик не поднимался выше груди.
— Эмиль… Это…
— Это наш новый старт. — Он поднял голову, и я увидела его глаза вблизи: тёмные, жадные, настойчивые, как руки врача, который уже знает диагноз. — Никто больше не бросит тебя. Я защищу тебя от всего мира и заставлю полюбить меня. Просто поверь мне.
Где-то внутри меня, под слоем страха, дрогнуло что-то горячее. Я ненавидела его за эти слова. Я ненавидела себя сильнее — за то, что они звучали как то, что я так долго хотела услышать от кого угодно, хоть от кого.
Он выпрямился. Провёл рукой по цепи, отпуская её от своего лица, и его взгляд стал деловитым, хозяйским.
— Длина цепи — до ванной и до кухни. Кодовый замок на двери. Никто не сбежит.
Он опустился передо мной на колени. Ладонь легла на моё колено поверх одеяла — тяжело, как будто принимала присягу у подданной.
— Но если попытаешься уйти… станет хуже.
Тишина между нами была звенящей, как натянутая струна. Я слышала, как в соседней комнате тикают часы. Я слышала, как моё собственное сердце пытается пробиться сквозь рёбра.
И в этот момент я приняла решение, хотя голова не имела к нему отношения. Оно пришло из старой, выученной части меня, которая умела только одно: подчиняться, чтобы не стало больнее.
Максимально слушаться. Улыбаться. Ждать, пока он ошибётся. А потом — бежать.
Куда. Как. Я ещё не знала. Но тело уже кивало, уже улыбалось, уже дрожало в такт его дыханию.
— Не бойся, солнышко.
Он погладил меня по щеке — тепло, ласково, страшно. Я видела, как его глаза чуть потеплели, когда я не отшатнулась. Для него это было подтверждением. Для меня — приговором.
— Я вижу, как дрожат твои пальцы. Всё будет хорошо, клянусь. Просто прими это, и нам станет намного теплее.
Он поцеловал моё запястье — там, где кожа касалась металла. Губы у него были тёплые, сухие, и этот поцелуй был смешным и неуместным, как подарок в день похорон.
— Покормлю тебя, Диана. Тебе ведь понравится то, что я приготовил для нас.
— Что ты приготовил?
Я спросила, потому что надо было что-то спрашивать, потому что молчание в его глазах наполнялось чем-то, что я не умела назвать.
Его глаза радостно блеснули. Эта радость была детской, прозрачной, почти трогательной — и оттого ещё более чужой.
— Твой любимый десерт с корпоратива. И кофе, конечно.
Он поднялся, отпуская моё запястье, и его взгляд скользнул по комнате — по мрамору ванной, видневшемуся из приоткрытой двери, по высоким окнам с тяжёлыми шторами.
— Но сначала мы примем ванну.
Я не расслышала, как он нажал кнопку. Вода зашумела, полетела из крана в чугунную ванну, и этот звук показался мне чужим и угрожающим, как шторм в закрытом доме.
Он взял конец цепи в руку. Легко, как поводок, — и потянул.
Я послушно встала. Спина болела от напряжения, в висках стучало, но я шла — потому что он тянул, и потому что в этой тяге было что-то странно успокаивающее. Ноги двигались сами. Тело знало, как быть ведомым.
По пути я успела окинуть взглядом дом.
Богатство. Богатство было повсюду — в мраморе, в дереве, в том, как свет падал на полированные поверхности, в тишине, которой не бывает в квартирах с тонкими стенами. Мой мозг офисного работника лихорадочно просчитывал: это сколько же надо получать в нашей компании, чтобы жить так? Он получал столько же, сколько я. Он никогда не говорил о семье.
Может, он похитил не меня, а свою настоящую жизнь, чтобы надеть её поверх той, офисной. А я просто оказалась в кадре.
— У моей семьи свои крупные владения, — спокойно пояснил Эмиль, заметив мой взгляд, и открыл дверь в ванную. — Но это неважно.
Пар клубился над водой, как плот. Воздух стал влажным, тяжёлым, наполненным запахом дорогого мыла — бергамот и соль, что-то слишком чистое, как в гостиничных номерах для тех, кто не привык платить за ошибки.
— Важно только то, что теперь всё это — тоже твоё. Иди сюда, Диана.
Он потянул цепь, и я переступила порог ванной, ступая босыми ногами по прохладному мрамору.
Он смотрел на меня так, как смотрят на вещь, которую наконец поставили на нужную полку. И внутри меня, под страхом, под тошнотой, под всеми правильными словами «это неправильно», что-то тонко, почти неслышно запело.
Мне понравилось быть ведомой.
Я задержала дыхание, прогоняя эту мысль, но она не ушла. Она легла на дно, как камень, на котором потом строится всё.
— Тебе нравится.
Эмиль сказал это не вопросом — утверждением, и на его губах зажглась торжествующая, почти детская улыбка. Я не нашлась, что ответить. Он стянул пиджак, бросил на пол, и мрамор принял его с глухим стуком.
— Я всегда знал, что мы созданы друг для друга.
Он убрал прядь волос с моего лица. Его пальцы прошлись по скуле так бережно, что мне захотелось заплакать, — я не помнила, чтобы кто-нибудь касался меня так.
Цепь тихо звенела в его руке.
— Снимай платье, Диана. Я сам тебя умою.
Я глотнула воздух. Лёгкие наполнились паром, бергамотом, этой комнатой, этим человеком.
— Снимать… Но… Я могу одна…
Он медленно покачал головой, и его пальцы уже нашли молнию на спине моего платья.
— Нет. Я сам.
Ткань скользнула с плеч, как вода, как что-то ненужное. Я стояла перед ним голая, а он смотрел — не раздевая, а осматривая, как садовник осматривает землю, в которую будет сажать. Его взгляд потемнел, но не сделался чужим. Он сделался голодным — но это был голод одного человека, наконец севшего за стол, который он накрывал для одного себя годами.
— Я буду так осторожен, родная.
Он взял меня за руку, цокнув языком, когда я заколебалась над краем ванны. Вода была обжигающе горячей. Я шагнула — и она приняла меня, поднялась до груди, омыла металлическую цепь, которая тихо звякнула, задев край.
Я села в воду, сжавшись, прикрыв грудь руками, — смешной, запоздалый жест. Он уже видел. Он всё видел.
Эмиль стянул рубашку через голову. Я заставила себя смотреть на окно, на пар на стекле, на своё отражение, размытое влагой, — куда угодно, лишь бы не на него. Но край глаза всё равно видел: бледная кожа, аккуратные плечи, худоба человека, который ест на ходу.
— Тебе абсолютно незачем краснеть передо мной.
Он опустился на колени у ванны, взял губку, и я услышала, как пена зашипела, впитывая мыло. Его голос был мягким, как полотенце, которое подают к рукам.
— Ты идеальна, Диана. Я так долго ждал этого момента.
Он провёл губкой по моему плечу, и я почувствовала, как кожа вспыхнула под этим прикосновением — не от мыла. От него. От того, что кто-то водил по моему телу так, будто я была драгоценной, будто это была не процедура, а молитва.
— Позволь мне позаботиться о тебе навсегда.
Мои глаза наполнились слезами. Я повернула голову, пряча лицо, и вода пошла кругами.
«Навсегда».
Слово ложилось на дно так же, как камень. И я поймала себя на том, что рассматриваю его не с ужасом, а с голодом.
Я сглотнула. Пена пахла бергамотом, воздух был тяжёлым, и я спросила — сама не знаю зачем, может, чтобы проверить, насколько глубоко я уже увязла:
— Что будет, если я попытаюсь сбежать?
Его рука замерла над водой. Губка выпала, и она плавала лицом вниз, как утопленница. Эмиль наклонился, уткнувшись лбом в моё мокрое плечо, и я почувствовала его дыхание — рваное, горячее, возле самой шеи.
— Никогда, — прошептал он. Это было не угрозой. Это было мольбой. — Ты не сделаешь со мной этого, правда?
Он крепче перехватил цепь. Я услышала, как металл скрипнул в его кулаке.
— Я просто убью любого, кто посмеет тебе помочь.
Вода застыла вокруг меня, как будто услышала. Я смотрела на его согнутую голову, на тёмные волосы, намокшие от пара, и внутри меня не было ни страха, ни жалости — было только странное, тихое, опасное понимание: он не шутит. Он действительно способен.
— Можно я… — начала я и запнулась, не зная, что собиралась спросить.
Он резко поднял голову. Его глаза впились в моё лицо с такой жадностью, что я почувствовала себя проглоченной.
— Можешь, — ответил он, и цепь натянулась, коротко звякнув. — Что угодно, Диана. Я разрешу тебе всё.
Он провёл мокрыми пальцами по моему лицу, убирая с него пряди, и его голос стал почти нежным.
— Просто не проси меня отпустить тебя.
Я замолчала. В ванной было так тихо, что я слышала, как в его груди бьётся сердце — или это было моё собственное, мечущееся по телу, как птица.
— А освободить от цепи? — спросила я шёпотом.
Вода замерла. Его пальцы сжали моё плечо — коротко, до боли, до синяка, который проявится завтра.
— Никогда, — выдохнул он. — Цепь — единственная гарантия.
Он склонился и поцеловал мою шею — там, где металл. Губы были горячими, металл остался холодным, и эта разница температур стала самым честным разговором за весь день.
— Но когда ты перестанешь хотеть бежать, я сниму её сам.
Это было обещанием, за которым не стояло ничего, кроме надежды. Я кивнула, хотя кивок не имел значения. Я кивнула, потому что это было проще, чем спорить, и потому что где-то глубоко жалкая, измотанная часть меня шепнула: может, когда-нибудь — и правда.
Он мыл меня долго. Губка скользила по спине, по плечам, по рукам, слишком медленно, слишком бережно. Я позволяла. Тело расслаблялось само, без разрешения головы. К концу я почти не помнила, где я, помнила только воду, пар, бергамот и его руки, которые держали меня так, будто я могла раствориться, если бы он отпустил.
Вода стекала с меня, когда мы вышли из ванной, оставляя мокрые следы на деревянном полу. Он обернул меня полотенцем — большим, мягким, пахнущим той же бергамотной чистотой, и вёл меня через спальню, как ребёнка, как сокровище, как пленницу.
Он бросил меня на кровать. Шёлк простыней был прохладным, почти холодным — и это стало первой за весь день вещью, которая не притворялась нежностью.
— Вспомни наконец, что между нами было, — сказал он, глядя на меня сверху.
Цепь тихо звенела где-то у моей руки. Я смотрела на него, на полутёмную комнату за ним, на длинные шторы, за которыми угадывался ночной город — город, в котором меня не искал никто.
— Вспомнила всё? — спросил он уже тише, уже ближе.
Он навис надо мной, и его лицо было совсем близко. Я видела, как в его зрачках отражается свет лампы — как крошечное пламя.
— Ты сама подалась мне навстречу в ту ночь.
Я хотела сказать, что не помню. Что была пьяна. Что утро стёрло всё. Но он говорил не о фактах — он говорил о том, во что верил, и его вера была тверже моей памяти.
Он провёл пальцами по моим волосам, зарылся в них, сжал — не больно, но крепко, как повод.
— И теперь ты только моя, Диана.
Его губы накрыли мои — вдруг, целиком, не оставляя воздуха. Это был не поцелуй с вопросом. Это был поцелуй с ответом, который он написа́л за меня. Язык, зубы, жар. Комната качнулась.
Я не оттолкнула его. Руки легли на его плечи — не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться за что-то, пока подо мной всё плывёт. Он принял это как разрешение.
Тело прижало меня к матрасу тяжело, по-хозяйски. Металл на шее звякнул, ударившись о деревянную спинку кровати, и этот звук прошёл по позвоночнику, как электричество.
— Скажи мне это, — прошептал он прямо в мои губы, и его голос был хриплым, как будто слова застревали в горле.
Я не знала, что он хочет услышать. Я знала только, что хочу перестать думать — перестать помнить, что я должна сопротивляться, что мне должно быть страшно. Страх никуда не делся: он лежал подо мной вместе с простынями, как тонкий слой, но поверх него росло другое чувство — как тепло, как то, на что я так давно не имела права.
— Твоя.
Он всхлипнул — коротко, одними лёгкими. Его лицо на миг стало совершенно невыносимым: светящимся, как у человека, который услышал ответ на вопрос, мучивший его годы.
— Громче, — прошептал он, касаясь губами моего горла.
— Твоя.
Я сказала это второй раз, и второй раз был странно легче, чем первый, хотя и страшнее. Слово уже не звучало как ложь. Оно звучало как то, чем я становилась прямо сейчас, прямо здесь, под ним.
Он целовал меня так, будто падал — и я падала вместе с ним. Его ладонь легла на моё горло, поверх цепи, и там, где пальцы прижимались к коже, я чувствовала его пульс.
— Умница, — выдохнул он почти нежно. — Моя идеальная Диана.
Он раздвинул мои ноги, устраиваясь между ними, и я позволила. Тело уже знало, как; тело уже научилось не спрашивать разрешения у головы.
Когда он вошёл в меня, я выгнулась — не от боли и не от удовольствия, а от внезапного ощущения, что меня заполняют чем-то, что не имеет имени. Он был тяжёлым, горячим, настоящим. Он был здесь. Он не собирался уходить — и это было самое страшное и самое нужное во мне чувство.
— Только моя, — прошептал он, и его бёдра начали двигаться — медленно, ритмично, как вода, как дыхание, как цепь, звенящая при каждом толчке.
Металл на шее подпрыгивал, бил по ключицам, вторил движению, и я слышала его как собственный пульс. Цепь. Единственная гарантия. Единственное, что принадлежало нам обоим.
Я запрокинула голову, и потолок плыл надо мной. Я закрыла глаза, и внутри всё заполнилось тьмой, паром, бергамотом. Я отпустила себя — не потому, что захотела. Потому что силы кончились, и там, где должна была жить воля, теперь был только этот ритм, только этот металл, только это тепло.
Мне должно было не нравиться. Я должна была сопротивляться. Я должна была думать о плане побега, о той минуте, когда он ошибётся, о кодовом замке, о двери.
Но сил не было. Совсем.
Он двигался во мне, цепь звенела, и я вдруг поймала себя на том, что сжимаю его плечи крепко, цепко, как единственную вещь в этом мире, которую не нужно заслуживать.
— Забыла про всех тех мужчин? — жарко прошептал он мне в ухо. — Ты только моя.
Я хотела сказать: «Нет», но из горла вышел звук, который его не интересовал. И я не хотела говорить: «Да», но правда скользнула прочь, как та вода из ванны.
Осталось только это: он, я, цепь между нами, и где-то глубоко, на дне, как камень, — обещание, которое я дала самой себе и уже не помнила.
Я выдохнула его имя. Он услышал — и, кажется, впервые в жизни услышал то, за чем пришёл.
Глава 2 Восемнадцать звеньев
Цепь звенела с каждым его движением — коротко, резко, словно кто-то настойчиво стучал ногтем по краю чашки, и этот металлический ритм вторгался в её сознание, заглушая даже её собственное дыхание. Звук, словно живой, исходил из-под её подбородка, проникая в самое сердце, заставляя её замирать и прислушиваться, пытаясь разгадать тайну, скрытую в этом зловещем ритме.
Эмиль резко остановился, его голос прозвучал как гром среди ясного неба: «Скажи это снова, Диана. Скажи, что ты моя».
Диана не могла найти себе места. Его глаза, горящие безумием, словно затягивали её в бездну. Сердце бешено колотилось, то ли от страха, то ли от невыносимого возбуждения. Она гнала эти мысли прочь, но они возвращались, как назойливые призраки. «Диана, это ненормально, — шептала она про себя, — мне нужно бежать. Немедленно. Пока не стало слишком поздно».
Но я должна признаться: я принадлежу ему. Иначе его безумие поглотит нас обоих. Пока я остаюсь покорной, подчиняюсь его воле и ищу выход из этого лабиринта, я сохраняю хрупкий баланс.
"Я — твоя Эмиль," — прошептала Диана, её голос дрожал от страсти, а глаза затуманились желанием. Каждое слово звучало как сладкий яд, проникающий в самую глубину его души.
Он поцеловал её в ключицу, потом ниже - в изгиб шеи, туда, где под кожей билось, - и от этого у неё свело в горле так, что вырвался звук: стон, совершенно свой, ничем не подделанный, и его услышали оба.Он замер.
— Слышишь? — выдохнул он. - Твоё тело само зовёт меня. Оно уже моё. Он не стал торжествовать.
Поцеловал её в губы - коротко, почти благодарно - и повёл ниже, медленно, как будто у него было всё время мира. Цепь качнулась, звякнула о спинку - и он придержал её ладонью, чтобы не мешала, чтобы звук не отвлекал её от него.
Он был хорош. Безумно хорош - так, что она поймала себя на том, что подаётся навстречу раньше, чем успевает об этом подумать, и что руки у неё сами тянутся к его плечам, к его волосам. Он целовал её и погружался глубже, и его рука нашла то чувствительное место, о котором он, казалось, знал больше, чем она сама, и знала его рука точно, уверенно, без спешки.
- Вот так, - прошептал он ей в губы.
— Не сопротивляйся. Тебе хорошо. Скажи, что хорошо.
— Хорошо, - сказала она, и это была правда, и от этой правды ей стало страшно. Он услышал страх или просто услышал её, и на секунду замер, вглядываясь. Потом улыбнулся так, как улыбаются, когда больно и хорошо одновременно, и продолжил ровно, размеренно, ведя её куда-то, куда она сама не пошла бы, но шла.Она закрыла глаза. В темноте под веками было только его дыхание, его тяжесть, его рука, и собственное тело, которое предавало её снова и снова, и в какой-то момент она перестала различать, где кончается он и начинается она.
Он содрогнулся всем телом, уткнулся в её плечо и затих. Цепь легла на смятые простыни и больше не двигалась.
Восемнадцать звеньев — от ошейника до края спинки. Я пересчитала их на второй день: на ощупь, вслепую пальцами. С тех пор всегда знаю, насколько далеко могу отойти. Я как собака на цепи. Смешно, но он называет это заботой. На самом деле, это рабство.
Потом он приподнялся на локтях и посмотрел на неё сверху вниз. Долго. Так, как смотрят на трофей, который наконец в руках, — на то, что было чужим и стало своим. В этом взгляде не было ни ужаса, ни вины, ни той короткой паники, что случалась раньше. Было тихое, сытое торжество.
— Проголодалась? — спросил он.Он поднялся, накинул на плечи халат и, не стесняясь наготы, затянул пояс. Потом обернулся к ней, и в его руке уже был ключ.
— Пойдём. Я кое-что приготовил.Он отстегнул цепь от спинки - металл звякнул коротко, и повёл её за собой. Ошейник остался на ней. Цепь волочилась по полу, звенела о плинтус, и он шёл чуть впереди, не оборачиваясь, но и не натягивая.Кухня оказалась большой и тёплой. На столе — накрыто на двоих: две тарелки, два бокала, бутылка вина, свечи. Настоящие свечи, с живым огнём, а не электричество. Пахло печёным чесноком, лимоном и вином.
За высоким окном стоял лес — тёмный, ровный, стеной, и в стекле отражались огоньки свечей.Он отодвинул для неё стул.Диана села.
Цепь легла на пол у её ног, звякнув напоследок, и стала тихой.
Если бы не ошейник, это можно было бы назвать свиданием. Он ждал её улыбки, как ждал бы любой другой мужчина. Она наблюдала за ним — как он разливал вино, сосредоточенный и аккуратный, с тем же выражением, что и на работе, в переговорной, где всё шло по плану. Коллега, с которым она два года делила кофе и отчёты, никогда не привлекал её внимания иначе. Она никогда не дала бы ему шанса. Но теперь он сидел напротив, поднимая бокал, и весь мир сузился до этой кухни, словно всё остальное перестало существовать.
— За нас, — сказал он, протягивая бокал. Она приняла его с легкой улыбкой, чувствуя тепло в его словах. Вино оказалось превосходным — дорогим и изысканным, выбранным с учетом её вкуса. Она знала, что он потратил время, выбирая это вино, и это тронуло её.
На столе дымились горячие блюда, источающие аппетитные ароматы. Он приготовил ужин сам, и это было заметно в каждом движении: в том, как он аккуратно подавал еду, в его гордости за каждую деталь и в том, как внимательно следил за её реакцией.
И это было вкусно. По-настоящему вкусно. И близость была... она не могла подобрать слова. Он был хорош. Безупречно хорош. Он знал, что делает, и делал это для неё. Её тело до сих пор помнило его прикосновения. Ей понравилось всё. И это было хуже всего. Ей понравилась близость. Понравилась еда. Понравились его неуклюжие попытки проявить заботу: как он проверял цепь, поднося её к свету двумя пальцами, как приносил поднос с едой в темноте, как смотрел на неё так, будто она была единственным, что у него есть. Она положила вилку и задумчиво посмотрела на свечи.

