Клятва и клёкот. Часть 2

За тыном раздались шаги, и много, будто целая дружина подходила к избе. Милонег тяжело вздохнул, дети замерли. Лихослав заглянул в приоткрытую створку и ахнул: несколько витязей с мечами и налучьями стучали в дверь.

– Спрячься в клеть, может, – начала было его жена, но тот так грозно посмотрел на неё, что стало ясно: скрываться не станет.

– Открывай, собака! – раздалось с улицы.

– Открой, – спокойно повторил Милонег; затем он повернулся к Лихославу и тихо заговорил: – Ты гость и можешь уйти в любой миг. Лучшего теперь не сыщешь, уж прости, что выпроваживаю так скоро.

Лихослав ничего не ответил – лишь остался на месте в ожидании. Интересно, чем провинился витязь? Не стал подчиняться князю или?…

А ещё он заметил, что лучина потихоньку догорала, новую ещё не воткнули в светец и мрак расползался по стенам, выплетал паучьи сети, создавая коконы с силой, едва осязаемой, но знакомой. Лихослав знал, что будет дальше, и его это очень забавило. Всё-таки не зря он оказался именно здесь!

Княжеские витязи прошли через сени в горницу и замерли у порога, рассматривая Милонега и его, «дорогого гостя».

– Чародейским прихвостням не место в Гданеце! – громогласно произнёс воин, стоявший впереди всех. Стало быть, десятник или кто он у них там? Как вожак у волков, иными словами.

– А чародеям? – весело спросил Лихослав и прошептал заклятье.

Витязи тревожно переглянулись, а затем решили схватить обоих, да только ничего у них не вышло – стены горницы превратились в одну сплошную жижу, из которой выглядывали звериные лапы. Эти-то лапы их и схватили, кого за руки-ноги, кого за горло. Дети замерли от страха, Милонего с удивлением осмотрел Лихослава. Казалось, глаза его вот-вот выпадут и покатятся по полу.

– Я не соврал тебе, – начал он. – Меня можно звать и Славкой, и Лихославом Проклятым. Ты добрый человек и дал мне пищу, за это я помогу тебе.

– Вр-рёшь, с-собак-ка, – задыхаясь, выдавил витязь.

Тут Лихослав не выдержал и захохотал, звучно, весело и зло. Надо же – впервые за долгое время он столкнулся с неверием.

– Чары никогда не врут, – произнёс сквозь смех. – Если хотите, я пойду с вами и сам предстану перед князем. В обмен на Милонега и его род, конечно.

Это была огромная уступка, не столько ради хозяина дома, сколько для забавы. Вернётся в княжеский терем с дружиной, как пленник – а после станет гостем или сбежит. После всего, что было три века назад!

Старший витязь понял, что сила не на их стороне, и едва заметно кивнул. Мгла мигом растаяла, а за ней оказались простые деревянные стены. Не веря своему счастью, воины принялись ощупывать их. Кашляли они жутко, кого-то аж стошнило.

Лихослав усмехнулся и, пожав плечами, вышел во двор. Следом потянулись воины, испуганные и осознавшие собственную беспомощность. И хорошо, пусть боятся. То ли ещё будет, а! Всё-таки не зря Мать отправила его в Гданец, ой не зря.

IV

. Пробуждение

растворится в зелени шёпот волн и заставит боль изнутри молчать, пусть сто раз над ней разнесётся вой, но не дрогнет вышитая печать, лесом льдов обняв чёрный лик огня, сделав жизнь мертвее всех звёзд и лун.

слишком поздно будет себя менять, если впустишь в сердце седую мглу.

Из авторского стихотворения

1.

Они возвращались в Хортынь без лишних разговоров. Дербник сторонился Зденки, заговаривая то с купцами, то с витязями. Стоило ей подъехать поближе – уводил коня или доставал яблоко и надкусывал – показывал, мол, не видишь, ем. А меж тем она замечала, как Сокол зыркает исподлобья, разглядывает, а потом поёживается и отводит взгляд. Как будто укусил кто!

Зденке и сама было бы рада впиться в чужое горло – уж слишком крепко засела обида. Чем она не угодила Дербнику? Отчего он отмалчивался и боялся приблизиться? Может, догадался-таки? Да нет, не могло того быть! Сколько вёсен вместе – и ничего, даже мысли не промелькнуло. Бревноголовый же.

Зденка погладила гриву Груши и устало вздохнула. Беспокоился Дербник не о ней и даже не о княжестве. Все его мысли занимала одна-единственная молодица, пропавшая без вести. Признавать это было тяжело, больно и грустно. Но она раз за разом проводила лезвием по сердцу, будто наслаждаясь.

Иной раз глянешь на Дербника, кудрявого, статного, с бородой, подстриженной на скорую руку – и душа затрепещет, попросил быть рядом, и неважно, что получается больнее. В одиночестве ещё хуже.

Впереди вытягивались горы, становясь всё крупнее, грознее и чернее. Они состояли из острых выступов и заканчивались шипами, что впивались в облака. У подножья рваными кусками стелился снег. Хорошо хоть метели не было – не пускали скалы Стрибожьих слуг, да и Морана, говорят, по этой земле ступала неохотно и поскальзывалась на каждом шагу.

Зденка вспоминала зиму в Гданеце: как лепили комья снега, проваливались в сугробы по самую макушку, подкладывали в сапоги куски овчины, чтобы не заледенели ноги… О, какое то было время! Страшное и весёлое. Холод пробирал до костей – сбитень согревал. А однажды им пришлось соскребать кору, чтобы было чем черпать похлёбку, сваренную наспех. Тогда буря застала их на большаке. Еле спаслись, спрятавшись у перелеска!

Жаль, что Дербник смотрел на Марью, так, как никогда – на Зденку. Она бы многое отдала за этот взгляд – хоть тул с налучьем, хоть жизнь. Лишь бы по своей воле, а не привороженный или хмельной.

– Ты нынче уж больно хмурый, – решила обратиться сама, спокойно и будто бы небрежно. – Не захворал ли?

Дербник качнул головой, прикусил губу и, наконец, ответил:

– Сама знаешь, почему моё сердце беспокойно. Не ковыряй рану, и без того болит.

Зденка поморщилась и отвернулась. Как мечом по сердцу! У неё тоже и болит, и ноет, да так, что выть порой хочется. Того и гляди – не сипухой обернётся, а волком. А Дербник тем временем отшучивался, мол, влюбился в девку из Гданеца, да жаль, пришлось покинуть. А ведь любить обещал до погибели, пока нить не оборвётся!

– Велика беда! – засмеялся витязь, сопровождавший купцов. – Любовь может быть одна, а полюбовниц – как звёзд на небе. Не помирать же от тоски из-за одной девки! Да и где она, эта лебедица твоя? Далече – отсюда и не увидать.

– Не могу я, – отрезал он. – Обет дал, понимаешь? Словом поклялся, чарами. Так поклялся, что на других смотреть противно, аж живот выворачивает.

– Э, то тебе ещё спелых ягод не попадалось, – усмехнулся другой воин. – Девки – что волны реки: вроде переливаются по-разному, в одной Хорсово лицо, а в другой – тени Мораны, да природа у них одна, одинакова, во.

– Нет, – поспорил Дербник. – Та краше всякой, из особых вод соткана.

Витязи лишь пожали плечами, мол, чего взять с влюблённого глупца. Силком такого в мыльню не потащишь, к чужому подолу не притянешь. Хочет тосковать и ходить меж люда волком – пусть. Никто тут ему не поможет.

А Зденке от этих речей становилось хуже. Как ни пыталась вслушиваться в фырканье Груши, хруст снега под копытами лошадей, мужицкий хохот – а всё равно долетал голос Дербника. Слышала она в нём и восхищение княжной, и грусть небывалую, и мучение. Этот бревноголовый Сокол, наверное, и не представлял, насколько сильно понимала его Зденка.

– Что мужичьё немытое в любви да жалости смыслит, – бросила она, тоже как бы невзначай. – Им хмель да мёд подавай, и румяных девок побольше. Ночью зальются соловьями – а к рассвету растают навями.

Гомон прекратился. Дербник вздрогнул, точно от пощёчины. Зденка хмыкнула и наказала Груше резво побежать, минуя коней. Сердце глухо застучало, забилось тяжёлым камнем, что застрял в рёбрах и мешал свободно дышать.

– Не поминала бы ты навей, девка! – донеслось вслед. – Времечко-то тёмное, лихое, всякое может статься.

Хоть навей, хоть Марью, хоть саму Морану-Смерть. Последняя пришлась бы кстати – полоснула бы по горлу лезвием, оборвала нить, увела за собой во мрак – и всё, покой на долгие вёсны.

Груша ушла далеко, обогнав скакавших впереди витязей. Стих мужицкий смех, да и кони, казалось, замерли, оставшись за поворотом к Хортыни. Вот уже и подножие гор расстилалось чёрной смолой, присыпанной сверху серебристой россыпью. Зденка не выдержала – обернулась и не увидела ничего, кроме белёсой бури, дикой и колючей.

Стрибожьи слуги налетели на путников и отрезали их от гор и городской стены, что едва проглядывалась за полями и перелеском. Желание ринуться туда прошлось пламенем по телу, но она сдержалась – заметила, как пляшут среди выбеленных бусин мглистые тени, как шипят, обнажая клыки – и поняла: не внутрь лезть надо, а в гору, ковырять проклятые каменные глыбы и грозить им.

Зденка мигом спешилась и, одной рукой поддерживая поводья, принялась доставать стрелу из тула. Острый наконечник обжёг ладонь холодом – и пусть. Усмехнувшись, она склонилась над горой и принялась выцарапывать сталью тонкие резы по мёрзлой земле, по снегу, знак к знаку, чтобы вышло сильное, крепкое плетение.

Будь её воля, Зденка разобрала бы гору по камешкам, изрезала, дорвавшись до кровоточащей сердцевины – и вырвала её со звериным рыком. Где-то там, в метели, находился Дербник. Сокол, выбравший княжну. И ладно, не больно-то хотелось сидеть в избе да прясть рубахи! Лишь бы выжил. Не за того ухватилась лютая Морана, ой не за того!

А метель позади плясала всё ярче, громче. Зденка старалась держать себя в руках, повторяла: «Не бежать, не смотреть, не пытаться помочь стрелами». Куда ей, если витязи не сдюжат? Не-ет, она соединяла резы и кусала губы, молясь всем богам сразу. Хоть бы помогло, хоть бы сработало.

Как только закончила с кругом, гора глянула на Зденку тьмой6 очей, бледных, полных удивления и любопытства. Они отзывались на чары, опускались светлыми всполохами к пламенеющим резам и таяли, точно льдинки по весне. Но не тех, не тех звала Сова – других, что кружили метель и морозили молодцев.

– Сюда, – звала их Зденка. – Сюда, проклятые!

Её слышали, да не могли. Преграда? Чужая ворожба? Кто посмел?! Мало крови, что ли, пролилось? О, как разозлилась она на духов!

«Ради кого стараешься? – шипел изнутри голос, нехороший, гадкий. – Служки Марьиного? Он ведь даже ласково не глянет, не то что обнимет! Брось, Сипуха, брось Сокола! Не быть ему твоим!»

– Может, моим он и не будет, – грустно усмехнулась Зденка, глядя, как тени слетаются к кругу. Манила их сила, звала, как мать – неразумных детей. – Лишь бы живым был.

Клёкот снежинок смешивался с вскриками мглы. Круг звал – и тянул изнутри силы, всё светлое, что было соткано Мокошью, оставляя лишь боль и разошедшиеся швы. Ран на душе хватало, и всё Зденка латала кое-как, наспех, чтобы не кровоточило. Обещала себе однажды разобраться да посидеть с Любомилой пару вечеров, скинуть боль на осину или закопать в землю, но никак не получалось найти нужный миг. А теперь оно разорвалось и захлестнуло, волна за волной, удар за ударом – и каждый раз Зденка едва слышно хрипела.

Она обернулась, чтобы увидеть, как метель потихоньку отступала, а витязи – замёрзшие, уставшие, но живые – приходили в себя. Тут-то и поняла: всех спасла, а её саму кто спасёт? Не Дербник, не чужие витязи. Разве что боги, те самые, жестокие, что сперва покинули их народ, а после вернулись и выкосили добрую половину воинов.

На сердце стало ещё горше. Устав сдерживаться, Зденка зарыдала. Громко, надрывно, с криком, таким, что, казалось, услышали аж в нижнем мире. И тьма вопила вместе с ней, добавляя к боли – злобу. Её детям это нравилось, оттого и резы горели ярко, точно кострище в капище, и всполохи тряслись в воздухе.

Метель превратилась в мглу и кинулась в круг, желая растерзать поганую девку. И ладно. Так даже лучше. Зденка распахнула руки навстречу. Она улыбалась, готовясь принять скорую смерть, и неважно, что из самой сердцевины вихря показалось лицо княжны.

2.

Дербник замер, боясь поверить собственным глазам. У подножия горы, за сплетением рез, стояла Марья. Нет, не просто стояла, а придерживала Зденку за плечо и поглаживала по голове, точно убаюкивая. Сквозь несколько локтей доносился нежный, чуть вкрадчивый шёпот:

– Тише, Сова, тише. Погляди на бурную реку, коснись рукой, почувствуй, как замедляются волны и перестают бешено бить о берег. Дыши через раз, Сова…

Он мало что понимал – скорее всего, княжна вспоминала заговор, успокаивающий перевёртышей. Бывало такое, что захватывал кровавый хмель – и всё, сплошная пелена, а силы много, так и рвётся, выплёскивается наружу, разрывая кости. И не помнит человек ни себя, ни друзей, ни кого-либо ещё. Зденку часто заносило, особенно рядом с Дербником. Эх, глупец, знал бы, в чём дело – держался бы подальше!

Витязи сперва не признали Марью. Оно и понятно: мало кто видел княжну Моровецкую. Ещё и его пытались остановить, мол, оставь девок, не связывайся, а то мало ли – возникла чуть ли не из горы. Но Дербник никого не послушал – рванул вперёд, боясь, что Марья окажется мороком и растает через миг-другой.

Но нет – медовый шёпот становился всё громче, да и Зденка понемногу приходила в себя. Таял испуг на её лице, а появлялось – удивление. Ещё бы! Он и сам мало что понял: посреди дороги на них налетели Стрибожьи слуги, голодные, острозубые, да как принялись рвать и метать, заполоняя всю дорогу! Дербник успел смириться с погибелью, но через треть лучины метель растворилась, а впереди появилась княжна, что держала выбившуюся из сил Зденку.

Он остановил Берёзника возле Груши и спешился. На сестру-Сову Дербник глянул мельком, а вот Марья… О, Марья показалась ему великой княжной, перед которой жаждали склониться и люди, и духи. Она казалась сотканной из самоцветных каменьев: по верхней рубахе – багряной, налитой кровью – расползались золотистые нити, сплетались в дивные узоры, из-под подола выступали расписные сафьяновые сапоги, а густую косу украшали тонкие солнечные нитки с вишнёвыми капельками. Ну точно сам Хорс поцеловал!

Такой ясной и статной Дербник не видел Марью даже в Гданеце. Она же усмехнулась и сказала:

– Ну вот и свиделись, Сокол мой ясный.

– Княжна! – он поклонился. – Откуда ты?

Марья промолчала. Зденка же отстранилась от неё и начала отряхиваться. Только теперь Дербник заметил, что она сжимала в руке стрелу наконечником вниз.

– Он запер тебя в скале, да? – пробормотала Сова. – Вот ведь чародей, чтоб ему там чихалось!

– Да, – осторожно начала княжна. – Лихослав сотворил страшное лихо! А потом, – её плечи дрогнули. Дербник подорвался было, готовясь снять с себя кожух, но Марья остановила его и покачала головой. – Не надо, друже. Мне тепло. Пойдёмте лучше в город.

Ну конечно! Она ведь наверняка хотела поесть и поспать. Неизвестно, что сделал с ней проклятый чародей: держал ли без хлеба, посмеивался ли, а может, чего похуже. От этих мыслей у Дербника вскипела кровь. О, найти бы Лихослава! С каким удовольствием он покажет ему, насколько ловок и могуч сокол!

– Погоди, княжна, – Зденка прищурилась. – За спасение благодарствую, но не могла бы ты надрезать палец?

Дикое желание разорвать её прямо здесь и спросить за всё остро кольнуло грудь. Как она, простая птица, смеет сомневаться в Марье?! В той, что спасла и явилась на зов? Ярость заклокотала в горле, и Дербник открыл было рот, но княжна прервала его порыв:

– Хорошо, – и коснулась рукой наконечника стрелы. Зденка так и не спрятала её в тул. Видать, подозревала недоброе с самого начала.

На коже выступили багряные капельки. Убедившись, что перед ними человек, а не злой дух, Сова улыбнулась и забралась в седло. Дербник с радостью подхватил Марью и пустился в дорогу. Разрумянившаяся княжна с интересом глядела по сторонам и, кажется, была счастлива.

Он тоже трепетал, чувствуя, будто едет не с человеком, а с богиней Лелей, вечно молодой, ясной, хохочущей. Благодаря ей появлялись первые листочки на ветках, пробивались травинки, просыпалась Мать-сыра-земля, убаюканная завываниями Мораны.

Правда, пахло от Марьи не весной, а поздней осенью – спелыми яблоками, опалой листвой, мхом и грибами, а ладони её оставались холодными. Ну да ничего, отогреется, переждёт зиму в тепле, а весной будет как настоящая Леля. После стылых-то пещер всякому будет нелегко.

В спину били голоса зимы, злые, гадкие. Дербник чувствовал голод этих тварей. О, до чего же сильна в них жажда тёплой крови! Чуяло сердце: не поймали их – схватят других, что будут менее осторожны. Да что тут сделаешь? И так ведь всякий путник знал: если отправляться в дорогу, то только с оберегами, толстыми шкурами и свиным жиром – чтобы в пути не оголодать толком. Остальное – не его дело.

Крылья – не птичьи, иные – несли Дербника вперёд. Он горделиво расправил плечи, с трудом сдерживая весёлый смех. Давно душа так не радовалась, не пела, разрываясь от оживших надежд и предвкушения.

Марья молчала – лишь задумчиво смотрела вдаль, на заснеженные поля, что расстелились перед воротами Хортыни. Ну да ей и не нужно было говорить – Дербнику хватило одного взгляда и пары касаний, чтобы понять: княжна ему по-прежнему доверяет.

А ведь сомневался в глубине души – чуял нутром: что-то изменилось в Марье. Уж не помутилась ли умом в заточении, не утонула в отчаянии? Дербник верил в княжну, но боялся спросить, да и может ли он спрашивать? Нет-нет, лучше смотреть со стороны.

Зденка неслась сбоку, стараясь не отставать. Её подозрительность тоже смущала. Головой-то Дербник понимал: разная нечисть бродила зимой, не зная покоя. Мало ли среди неё беспокойных духов, что принимали обличье человека? Да только княжна оказалась настоящей, а Зденка всё равно косилась недобро. Из боязни ли, из неожиданного появления Марьи – непонятно.

А в Хортыни народ вовсю гулял, даром что волчье время. Всё провожали умерших да встречали долгожданный мир. Кто с покоем, кто с облегчением, кто с радостью, кто с опасением. Витязи у ворот узнали Дербника, на Марью глянули с опаской – и всё же впустили.

Едва минули посад, проехавшись по главной улице, как княжна произнесла:

– Довольно!

Он остановил Берёзника, сжав в руках поводья, и с удивлением посмотрел на Марью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Древнерусский обычай: жена после свадьбы должна разуть мужа.

2

Дикий бык.

3

Отрывок из 90-го псалма.

4

Боже, храни нас (польск.)

5

Украшение, знак отличия для воинов.

6

Тут как число.